Призвание варягов

– Вы не представляете, каково это было двадцать лет назад! – Соболев всплеснул руками. – Погрешность доходила до недели и трёхсот километров! Люди прыгали в средневековую Москву, а прибывали в лес за сотню вёрст и неделей раньше. Приходилось пешком добираться, надеясь, что волки не съедят по дороге. – Он погладил глянцевую поверхность платформы с почти отеческой нежностью. – А эта красотка – шестое поколение врат. Квантовая стабилизация, нейтринное сканирование темпорального потока, компенсаторы парадоксов. Чудо инженерии!

– Она безопасна? – полушутя спросила Ярослава, с сомнением поглядывая на пробегающие по центру платформы электрические разряды.

– Настолько, насколько вообще может быть безопасным путешествие во времени, – честно ответил Соболев, и энтузиазм в голосе сменился серьёзностью. – Летальность последних ста прыжков – ноль процентов. Серьёзные травмы при перемещении – два процента, в основном из-за неудачного места прибытия. Временная дезориентация – стандартные три-пять минут, проходит без последствий. – Он посмотрел им в глаза. – Я не стану врать и говорить, что это абсолютно безопасно. Риски есть. Всегда есть. Но они управляемы. И мы делаем всё, чтобы вернуть вас живыми.

Техник у консоли выкрикнул что-то на специальном жаргоне, и Соболев оживился:

– О! Калибровка завершена раньше срока! Отлично, отлично. – Он повернулся к Алексею и Ярославе. – Проходите на платформу. Встаньте в центр круга, там, где светится маркер. Держитесь за руки – физический контакт помогает синхронизировать квантовые поля ваших тел, снижает вероятность рассинхронизации при прыжке.

Алексей и Ярослава поднялись на платформу, их сапоги глухо стучали по поверхности. В центре, как и сказал Соболев, светился бледно-голубой круглый маркер. Они встали на него, повернувшись лицом друг к другу, и взялись за руки.

Пальцы Ярославы были холодными, несмотря на тёплый воздух лаборатории. Алексей чувствовал, как они слегка дрожат – она боялась, хотя и не показывала виду. Он сжал её ладони крепче, пытаясь передать уверенность, которой сам не чувствовал.

– Всё будет хорошо, – прошептал он. – Мы справлялись и с более сложными миссиями.

– Я знаю, – кивнула она, и губы дрогнули в попытке улыбнуться. – Просто каждый раз думаю: а вдруг это последний? Вдруг что-то пойдёт не так, и я застряну там, в небытие, в переходе между временами, без возможности вернуться?

– Тогда мы застрянем вместе, – попытался пошутить Алексей. – По крайней мере, не будет скучно.

На этот раз она улыбнулась по-настоящему – коротко, но искренне.

Вокруг платформы засуетились техники, подключая последние кабели, проверяя показания приборов. Соболев занял место у главной консоли, надел специальные очки с множеством линз и светофильтров, начал вводить команды.

– Запускаю протокол активации! – объявил он громким голосом, который разнёсся по всему залу. – Всем персоналом покинуть опасную зону! Зелёный уровень допуска и ниже – за защитные барьеры!

Зашипели гидравлические приводы, и из пола по периметру платформы поднялись прозрачные панели – силовые щиты, защищающие персонал от темпорального излучения, которое вот-вот начнут генерировать Врата. Техники спешно отходили за барьеры, бросая последние проверочные взгляды на мониторы.

– Инициализация темпорального поля! – выкрикнул Соболев, нажимая последовательность кнопок на консоли.

Врата ожили.

Платформа начала испускать низкий гул – не звук в обычном смысле слова, а вибрацию, которую чувствовали не уши, а всё тело, до костей, до зубов, которые начали противно ныть, как во время гриппа.

Алексей почувствовал, что волосы на голове и руках встали дыбом. Статическое электричество? Или что-то более сложное, связанное с тем, как Врата искривляли саму ткань пространства-времени вокруг себя?

– Установление пространственно-временных координат! – голос Соболева звучал напряжённо, глаза были прикованы к экрану, где мелькали цифры и графики. – Целевая точка: 59°98′75″ северной широты, 32°27′54″ восточной долготы. Временной маркер: 15 июня 862 года от Рождества Христова, 07:00 по местному солнечному времени!

Гул нарастал, становился почти невыносимым. Алексей чувствовал, как вибрация проникает через подошвы, заставляет резонировать кости, органы, сам мозг в черепной коробке. Хотелось закричать, чтобы заглушить этот ужасный звук, но он знал – это бесполезно.

– Активация квантовых стабилизаторов! – ещё одна команда, ещё один переключатель.

Платформа под ногами стала расплываться, казалось, что путешественники во времени стоят на дискообразном облаке. Алексей смотрел вниз, и не мог отвести взгляд – в центре платформы формировалось что-то, какая-то структура, одновременно там и не там, видимая и невидимая. Как будто пространство складывалось само в себя, создавая дыру в реальности, ведущую в другое место, другое время.

– Начинаю обратный отсчёт! – Соболев перевёл рычаг в финальную позицию. – Тридцать секунд до прыжка! Путешественники, приготовьтесь! На десятой секунде принять капсулу с темпоральным стабилизатором!

Ярослава сжала руки Алексея так крепко, что стало больно. Он сжал в ответ, глядя ей в глаза, видя там тот же страх, что и у себя, но также и решимость. Они вместе. Что бы ни случилось – вместе.

– Двадцать секунд!

Гул стал оглушающим. Вибрация – невыносимой. Алексей чувствовал, как кровь бьётся в висках в такт пульсации Врат, как сердце ускоряется, подстраиваясь под ритм машины, разрывающей время.

– Пятнадцать! Открыть контейнер с капсулой!

Свет внутри кольца стал таким ярким, что больно смотреть. Но Алексей не закрывал глаза. Смотрел в это сияние, в эту дыру в реальности, которая вела на тысячу лет назад, и готовился шагнуть.

– Десять! Принять капсулу!

– Капсула принята! – отрапортовала Ярослава.

– Капсула принята! – повторил он.

– Шесть!

Где-то на краю сознания он слышал голоса техников, выкрикивающих параметры, подтверждающих стабильность поля. Но это казалось далёким, нереальным, словно происходило в другом мире.

– Пять!

Последние секунды растягивались, становились вечностью. Время замедлялось, искажалось, готовясь вывернуться наизнанку.

– Четыре!

«Лена, – мелькнула мысль. – Дарина. Василиса. Если я не вернусь…»

– Три!

«…то, может, и к лучшему. Может, я найду там, в прошлом, то, что потерял здесь».

– Два!

Свет стал невыносимым. Вибрация – разрывающей. Алексей чувствовал, как тело начинает растворяться, превращаться в поток энергии, готовый метнуться через тысячелетие.

– Один!

– ПРЫЖОК!

Реальность взорвалась.

Алексей почувствовал, как его вырывает из настоящего с силой, которая должна была разорвать тело на части. Мир вокруг исчез – не просто стал тёмным или светлым, а исчез, перестал существовать. Не было ни верха, ни низа, ни света, ни тьмы. Была только мерцающая пустота, в которой он летел, падал, взмывал – направление потеряло смысл.

Время текло вокруг него – он видел его движение, ощущал, как проносятся годы, десятилетия, столетия. Мелькали образы: города, растущие и разрушающиеся; люди, рождающиеся и умирающие; войны, эпидемии, революции, взлёты и падения цивилизаций. Тысяча лет истории пронеслась за секунды – или за вечность, он не мог сказать.

Тошнота накатила призрачной волной, хотя желудка – как и всего телесного – больше не существовало. Сознание кружилось в вихре несуществующего головокружения, лишенное якоря физической формы. Он превратился в чистую мысль, стремительно несущуюся сквозь искривленный тоннель времени, теряя фрагменты собственной сущности с каждым мгновением этого безумного полета.

«Я умираю, – осознал он с парадоксальной ясностью и странным, почти отрешенным спокойствием. Словно наблюдал за собственным распадом со стороны. «Рассыпаюсь на элементарные частицы в бесконечном темпоральном потоке, становясь частью самой ткани мироздания».

Но потом, так же внезапно, как началось, всё закончилось.

Реальность вернулась – обрушилась на него всей беспощадной тяжестью материального мира. Гравитация впилась в каждую клетку, словно невидимые крючья. Вес собственного тела стал невыносимым откровением. Твёрдая земля под ногами ощущалась чужеродно-конкретной после вечности в небытии. Воздух ворвался в лёгкие обжигающим потоком, заставив захлебнуться первым судорожным вдохом. Сердцебиение – оглушительный барабан в грудной клетке – отсчитывало секунды возвращения. И наконец, боль – всепоглощающая, кристально ясная, пронзительно живая – доказательство того, что он снова существовал в физическом измерении.

Каждое ощущение было одновременно мучительным и восхитительным – доказательством того, что распад прекратился, что он снова стал целым, пусть и израненным возвращением.

Алексей рухнул на колени, и тело его отозвалось болью от удара о твёрдую поверхность. Желудок вывернуло наизнанку, и он согнулся пополам, судорожно хватая ртом воздух, пытаясь не потерять сознание.

Рядом раздался слабый стон – Ярослава, тоже на коленях, бледная как мел, с закрытыми глазами. Она дышала часто и поверхностно, прижав руки к животу.

– Ты… цела? – выдавил Алексей сквозь тошноту.

– Да… Кажется… – прошептала она. – Господи, как же мерзко. Каждый раз думаю, что привыкну. И каждый раз – нет.

Они несколько минут просто сидели, приходя в себя, позволяя телам адаптироваться к новому времени, новому месту. Тошнота постепенно отступала. Головокружение проходило. Возвращалась способность думать.

Наконец Алексей поднял голову и огляделся.

Лес.

Густой, дикий, первобытный. Высокие сосны и ели, стволы которых терялись в вышине. Мхи и лишайники, покрывающие камни и поваленные деревья. Папоротники, ростом по пояс. Грибы всех размеров и форм. Земля под ногами – мягкая, покрытая толстым слоем прелой хвои и листвы.

Воздух был другим – чистым, до головокружения чистым, без малейшей примеси выхлопных газов, промышленных выбросов, всей той химии, которой насыщен воздух двадцать первого века. Пахло хвоей, влажной землёй, грибами, древесиной, разлагающейся листвой. Природными, живыми запахами.

Звуки тоже были другими. Шелест ветра в кронах. Птичьи голоса – множество, десятки разных, создающих постоянный фоновый гомон. Где-то далеко стучал дятел – мерно, методично. Шуршание в кустах – какой-то мелкий зверёк. Жужжание насекомых.

Ни единого антропогенного звука. Ни гула моторов, ни гудков, ни музыки из динамиков, ни человеческих голосов. Только лес, живущий своей жизнью, равнодушный к двум пришельцам из будущего.

– Мы на месте, – сказала Ярослава, медленно поднимаясь на ноги.

Она пошатнулась, вынужденная опереться о шершавую кору ближайшей сосны. Её пальцы впились в древесину, как будто этот контакт мог подтвердить реальность происходящего.

– Девятый век, – выдохнула она с трепетом в голосе. – Господи, я всё ещё не могу поверить, что это работает.

– Работает, – эхом отозвался Алексей, медленно поднимаясь на ноги и методично проверяя снаряжение.

Пальцы скользили по каждому предмету точными, выверенными движениями – результат тренировок в капсуле полного погружения.

– Всё при мне, – констатировал он, окидывая внимательным взглядом незнакомый лес, где каждое дерево казалось древнее самого времени. – Вопрос: где именно мы? Старая Ладога должна быть где-то рядом, если расчёты были верны.

Он вытащил из потайного кармана сумки детектор локации – внешне обычный камень с вкраплениями слюды, но при правильной активации показывающий координаты. Провёл пальцем по гладкой поверхности в определённой последовательности, и камень тускло замерцал, отображая в голографической проекции, видимой только владельцу, карту местности.

– Семьдесят два километра от точки выхода, – объявил он, изучая карту. – Погрешность оказалась больше, чем обещал Соболев. Хотя, учитывая, что мы прыгнули на тысячелетие, это и правда точность.

– Сколько идти до Ладоги? – спросила Ярослава, оглядываясь по сторонам и пытаясь определить направление по солнцу.

– Пешком – дня три, если не сбиваться с курса, – Алексей убрал детектор. – Но лучше выйти к реке и найти попутную ладью. По воде доберёмся быстрее.

– Река… – Ярослава сверилась с собственным детектором, который у неё был замаскирован под амулет. – Волхов в восьми километрах к западу. Идём туда?

– Идём.

Они двинулись сквозь лес, который был живым не таким, как современные леса. Не прирученным, не контролируемым, не прореженным санитарными вырубками и туристическими тропами. Диким, настоящим, опасным.

Здесь водились волки – большие, голодные стаи. Медведи, способные одним ударом лапы переломить человеку хребет. Рыси, росомахи, кабаны-секачи. Лес девятого века был не местом для прогулок, а полем боя за выживание, где человек был далеко не на вершине пищевой цепочки.

– Держи нож наготове, – предупредил он Ярославу. – И если увидишь зверя – не беги. Стой на месте, старайся надуться и выглядеть больше, – пошутил он.

– Я помню инструктаж, – усмехнулась она, но всё же проверила нож в ножнах на поясе. – Хотя, честно говоря, надеюсь, что эти знания не пригодятся.

Они шли осторожно, стараясь не шуметь, но и не крадучись – в лесу подозрительна любая крайность. Тропы не было, приходилось продираться сквозь заросли, обходить поваленные деревья, перепрыгивать через ручьи. Сапоги промокли уже через полчаса, холодная вода хлюпала между пальцами. Одежда то и дело цеплялась за ветки.

Алексей чувствовал, как современный человек в нём протестует против этих условий – слишком холодно, слишком сыро, слишком неудобно, слишком опасно. Хотелось вернуться в тёплый номер с душем и мягкой постелью, в мир, где хищники живут в зоопарках за решётками, а не бродят свободно в трёх шагах от тебя.

Но он подавлял эти мысли, заставлял себя адаптироваться. «Ты в девятом веке. Здесь другие правила. Здесь выживает сильнейший». Воронцов готовил его к этому – физически и психологически. Теперь нужно было применять навыки на практике.

Через два часа пути лес начал редеть. Деревья стояли дальше друг от друга, кроны пропускали больше света. Появилась трава, кустарник. А потом, сквозь стволы, блеснула вода.

– Волхов, – выдохнула Ярослава с облегчением.

Они вышли на берег реки и остановились, просто глядя на открывшийся вид.

Река была широкой – метров двести, не меньше. Течение мощное, быстрое, несущее серо-зелёную воду к озеру. Берега поросли ивняком и ольхой. Где-то вдали перекликались птицы. На противоположном берегу паслись олени – целое стадо, штук двадцать, совершенно не обращающие внимания на людей.

И тишина. Абсолютная, полная тишина, нарушаемая только природными звуками. Никаких моторов, никакой человеческой деятельности. Только река, лес и небо, простирающееся от горизонта до горизонта, до головокружения огромное и пустое.

– Красиво, – тихо сказал Алексей.

– Да, – согласилась Ярослава. – И страшно. Осознавать, насколько мы здесь одни. Ближайшее поселение – в десятках километров. Помощь не придёт. Если что-то пойдёт не так – справляемся сами или умираем.

– Утешительная мысль, – усмехнулся он. – Пойдём вдоль берега. Нужно найти место, откуда проходят ладьи, и попытаться остановить попутную.

Они двинулись против течения, в направлении Ладоги, идя по узкой тропе, протоптанной, вероятно, дикими животными, приходящими на водопой. Солнце стояло уже высоко – близился полдень. Желудок напомнил о себе голодным урчанием, и Алексей с досадой понял, что не поел перед прыжком. Слишком нервничал.

– Голодна? – спросил он у Ярославы.

– Очень, – кивнула она. – Но еды у нас нет. В расчёте на быстрое прибытие ничего не взяли, кроме запаса на крайний случай.

– Придётся потерпеть, – Алексей поправил сумку на плече. – Или попытаться что-то найти по дороге. Ягоды, грибы…

– В июне? – скептически хмыкнула она, но тут же задумалась. – Хотя… сейчас середина месяца, кое-что найти можно. Первые лисички и подберезовики уже должны проклюнуться в низинах, земляника начинает краснеть на солнечных полянах. А из зелени – молодая крапива, сныть, щавель… На болотистых участках морошка поспевает. Если повезёт, даже побеги орляка найдём – из них похлёбку неплохую можно сварить.

Они шли ещё с час, и Алексей уже начал всерьёз задумываться о том, чтобы развернуть аварийный паёк из сумки – искусственно состаренную, но вполне современную еду, – когда Ярослава резко остановилась, подняв руку.

– Слышишь? – прошептала она.

Алексей прислушался и уловил звук, не характерный для леса. Всплески вёсел. Скрип дерева. Голоса – мужские, грубые, перекрикивающиеся на незнакомом, но узнаваемом языке.

Древнескандинавский.

– Ладья, – выдохнул он. – Варяги.

Они быстро пошли на звук, стараясь не шуметь, и через несколько минут вышли к изгибу реки, откуда открывался обзор на фарватер.

Лодка шла вверх по течению, десятка полтора гребцов на вёслах работали синхронно, мощными, экономичными движениями, преодолевая сопротивление реки. Судно было длинным – метров двенадцать, с высоко поднятыми носом и кормой, украшенными резными деревянными фигурами драконов. Типичный варяжский кнорр, торговый вариант, без вооружения и воинской раскраски.

На корме стоял широкоплечий мужик с рыжей бородой до груди, в кожаном жилете и холщовых штанах, управляющий рулевым веслом. На носу – ещё один варяг, помоложе, зорко всматривающийся вперёд, высматривающий мели и камни.

Посреди судна лежали тюки и бочки – товар, вероятно. Меха, янтарь, что-то ещё. Обычная торговая экспедиция с севера на юг.

– Окликать? – шепнула Ярослава.

– Давай, – кивнул Алексей, делая глубокий вдох и готовясь использовать с таким трудом вбитый в мозг древнескандинавский язык.

Он вышел на открытое место на берегу, поднял руку и крикнул по скандинавски, с акцентом, специально ломая язык:

– Hei! Heyrið! Ferðamenn erum vér, villumsk! Takið okkr með yðr! (Эй! Слушайте! Мы путники, заблудились! Возьмите нас с собой!)

Реакция была мгновенной. Кормчий рявкнул команду, гребцы остановили судно. Носовой варяг выхватил лук – длинный, явно боевой – и натянул тетиву, целясь прямо в Алексея. Ещё трое схватились за топоры, изготовившись к бою.

– Стой, где стоишь! – рявкнул кормчий на славянском. – Руки на виду! Оружие бросить! Или стрела в горло!

Алексей медленно, демонстративно открыл руки, показывая, что ничего не держит. Посох положил на землю. Нож на поясе оставил – снимать его означало бы показать беззащитность, что в этой эпохе было ошибкой.

– Мы не враги! – крикнул он. – Я лекарь, она – торговка янтарём! Заблудились в лесу!

Кормчий прищурился, изучая их оценивающим взглядом профессионала, видевшего всё и вся. Затем сказал что-то одному из гребцов – тот кивнул и направил судно к берегу.

– Подходите к воде! – приказал кормчий. – Медленно! Никаких резких движений! И чтоб руки видны были!

Алексей и Ярослава послушно подошли к кромке воды. Кнорр причалил, и трое варягов спрыгнули на берег – крепкие, жилистые мужики, каждый с топором в руке, с глазами, которые видели смерть и не боялись её.

Один – самый крупный, со шрамом через всё лицо ото лба до подбородка – подошёл к Алексею, грубо развернул, быстрыми, опытными движениями ощупал, проверяя на скрытое оружие. Нашёл нож, но не забрал – кивнул одобрительно. Мужчина без ножа в этом времени был как без штанов.

Второй осмотрел Ярославу – бесцеремонно, но без похоти, чисто профессионально, проверяя на оружие. Она стояла неподвижно, стиснув зубы, терпя унижение, понимая, что сопротивление будет ошибкой.

Третий разворошил их вещи – сумку лекаря, торбу Ярославы. Достал несколько склянок с травами, понюхал, поморщился. Вытащил янтарные бусы, поднёс к свету, оценивающе хмыкнул. Нашёл монеты, пересчитал, свистнул, показывая товарищам.

– Серебро, – объявил он кормчему. – Немного.

Кормчий спрыгнул на берег одним плавным движением, несмотря на свою внушительную комплекцию. Подойдя, он встал перед Алексеем. Ростом они были почти равны, но северянин казался высеченным из камня – плечи шириной в два обхвата, грудь как дубовый щит, руки, привыкшие укрощать и весло, и меч. На открытых предплечьях и обветренном лице читалась летопись выживания – десятки шрамов разной длины и глубины, каждый – свидетельство встречи со смертью, из которой он вышел победителем. Светло-серые, почти прозрачные глаза смотрели холодно и цепко, оценивая пришельца с той бесстрастной внимательностью, с какой охотник изучает незнакомого зверя, решая – добыча или угроза.

– Лекарь, говоришь? – спросил он на славянском, медленно, растягивая слова. – Откуда?

– С юга, – ответил Алексей. – Учился в Херсонесе у греков, потом у арабов на Волге. Теперь иду на север, предлагаю услуги.

– Херсонес, – повторил кормчий задумчиво. – Далёкие края. Что делал там?

– Лечил болезни, сращивал кости, резал раны, – Алексей говорил ровно, без дрожи в голосе, держа взгляд. Показать страх перед такими людьми – значит, позволить им почувствовать себя хозяевами положения. – Учился у лучших. Греческие врачи знают много, чего не знают северные знахари.

Кормчий кивнул, потом резко выхватил нож из-за пояса. Алексей напрягся, готовясь отпрыгнуть, но варяг, красуясь перед своими товарищами своей храбростью, полоснул себя по предплечью – быстро, точно, не глубоко, но достаточно, чтобы кровь потекла.

– Лечи, – приказал он, протягивая окровавленную руку.

Испытание. Проверка. Если он действительно лекарь – докажет. Если нет – обманщик, а с такими здесь разговор короткий.

Алексей кивнул, опустился на колени, открыл сумку. Достал чистую льняную ткань, флакон с настойкой зверобоя, иглу и нить. Всё медленно, демонстративно, чтобы варяги видели каждое движение и не заподозрили подвоха.

– Это будет жечь, – предупредил он, смачивая ткань настойкой.

– Стерплю, – коротко бросил кормчий.

Алексей промыл рану – варяг даже не поморщился, хотя зверобой на спирту жёг как огонь. Осмотрел края – ровные, чистые, не нужно зашивать. Просто стянул специальным узлом бинтом, аккуратно, профессионально.

– Готово, – объявил он, поднимаясь. – Меняй повязку через день. Если покраснеет или загноится – промой ещё раз вот этим. – Протянул маленький флакончик с настойкой. – И не мочи три дня.

Кормчий осмотрел повязку, подвигал рукой. Кивнул одобрительно:

– Умеешь, – признал он. – Не обманываешь. Хороший лекарь найдёт работу в Альдейгьюборге (Ладога, примеч. авт.). Там всегда кто-то болен или резан.

Он повернулся к команде:

– Берём их! Попутчиками будут! – Затем снова к Алексею: – Плата – всё то серебро, что у вас нашли. Согласен?

Грабёж, конечно. Но у Алексея не было выбора. Идти пешком три дня по дикому лесу или заплатить втридорога за быстрое и относительно безопасное путешествие?

– Согласен, – кивнул он. – Половину сейчас, половину по прибытию.

Кормчий расхохотался – громко, от души:

– Хитёр! Ладно, по рукам! Я Рёгнвальд, конунг этого кнорра! – Он протянул руку, и Алексей пожал её – крепко, как равный.

– Лечец, – представился он. – А это Яра, торговка янтарём. Моя спутница.

– Красивая спутница, – оценил Рёгнвальд, окинув Ярославу взглядом, в котором не было похоти, только мужское любование. – Береги. Таких в Альдейгьюборге заберут быстро.

– Попробуют, – усмехнулась Ярослава, и в голосе прозвучала сталь. – Только я и сама себя беречь умею.

– О, дерзкая! – Рёгнвальд рассмеялся ещё громче. – Мне нравится! Ладно, по местам! Уходим!

Алексей и Ярослава забрались в лодку, устроились среди тюков с мехами. Варяги оттолкнулись от берега, сели на вёсла, и судно снова двинулось вверх по течению, преодолевая сопротивление реки мощными, синхронными гребками.

Алексей откинулся на тюк, закрыл глаза и впервые с момента прыжка позволил себе расслабиться. Они на месте. В девятом веке. Среди настоящих варягов, на кнорре, плывущем по реке, которая существует и в его времени, но течёт совершенно иначе.

Судно скользило по Волхову, и Алексей, прикрыв глаза от яркого солнца, вслушивался в ритм вёсел и голоса гребцов. Они переговаривались между собой на древнескандинавском – быстро, с жаргоном и диалектными особенностями.

Говорили о товаре, который везут на юг – меха белки и куницы, моржовую кость, янтарь. О ценах, которые можно выторговать у купцов на Волге. О женщине одного из гребцов, которая, по слухам, утешалась с соседом, пока муж в плавании. Обычные разговоры простых людей, только облечённые в слова тысячелетней давности.

– Эй, Лечец! – окликнул его Рёгнвальд с кормы. – Говоришь, у греков учился?

– Да, – Алексей приоткрыл один глаз. – В Херсонесе. Три года был там.

– А правда, что греки режут людей, чтобы лечить? – В голосе варяга звучало недоверие пополам с любопытством. – Вспарывают живот, лезут руками в нутро?