Призвание варягов

Алексей смотрел и чувствовал, как внутри всё сжимается от сочувствия. Четыре года в прошлом. Четыре года в роли, без возможности быть собой. С чужой семьёй, чужой жизнью, которая стала слишком настоящей. И никакой надежды на возвращение – до завершения миссии.

– Елена, – сказал он тихо. – Мы тебя вытащим. После миссии. Обещаю. Ты вернёшься домой.

Она подняла красные от слёз глаза:

– Домой? У меня нет дома. Там, в будущем, я потеряла семью. А здесь создала новую, и она тоже не настоящая. Куда мне возвращаться? К чему?

Вопрос, на который не было ответа.

Алексей промолчал, и Ярослава тоже. Что сказать человеку, потерявшему всё дважды?

Елена вытерла слёзы, выпрямилась, взяла себя в руки:

– Простите. Не должна была срываться. Профессионализм, всё такое. – Она вздохнула. – Чаю хотите? Настоящего, не местного пойла. У меня есть запас с последнего сброса.

– Сброса? – не понял Алексей.

– Раз в полгода нам сбрасывают контейнер с припасами, – пояснила Елена, доставая из тайника в стене термос – явно современный, замаскированный под деревянный бочонок. – Лекарства, чай, кофе, средства гигиены. Минимум, но хоть что-то родное. – Она разлила чай в глиняные кружки. – Последний сброс был два месяца назад. Следующий – через четыре.

Они сели за стол, и Алексей с наслаждением сделал глоток горячего, крепкого чая. Вкус цивилизации. Вкус дома, которого нет.

– Расскажи, что здесь происходит, – попросил он. – Михаил сказал, что говорить небезопасно. Значит, ситуация напряжённая?

Елена кивнула, помрачнев:

– Очень напряжённая. И ухудшается с каждым днём. – Она отпила чай, сложила руки на столе. – Агенты «Нового пути» здесь. Минимум трое, может, больше. Мы с Михаилом выявили одного – он под именем Гордята, славянский воевода, из знатного рода кривичей. Влиятельный, харизматичный, собирает вокруг себя недовольных.

– Недовольных чем? – спросила Ярослава, машинально поправляя выбившуюся из-под платка прядь волос.

– Варяжским присутствием, – Елена осмотрелась по сторонам, будто сами стены могли подслушивать их разговор. – Тем, что они слишком усилились, берут дань, контролируют все торговые пути как свою собственность.

Она понизила голос до шёпота, едва различимого сквозь потрескивание горящих в печи поленьев:

– Два года назад была попытка изгнать варягов. Восстание старейшин. – В её глазах промелькнула тревога, словно даже сейчас говорить об этом было небезопасно. – Варягов прогнали за море, запретили брать дань. Но без них начался настоящий хаос.

Елена аккуратно отставила кружку с чаем, поднялась с лавки и подошла к печи, чтобы помешать варево деревянной ложкой, отполированной годами использования до блеска. Огонь бросал причудливые тени на её лицо, подчеркивая скулы и придавая глазам глубину колодцев.

– Междоусобицы, грабежи на дорогах, племена грызутся за контроль над торговым путём, как голодные волки за добычу. – Её голос звучал ровно, но пальцы, сжимавшие ложку, побелели от напряжения. – Словене против чуди, весь против карелы, кривичи теснят мерю… и даже варяжские роды обнажают мечи друг против друга у самых стен Ладоги.

Она вздохнула, стряхивая капли с ложки обратно в котёл. Пряный аромат трав и кореньев наполнил избу, смешиваясь с запахом дыма и свежесрубленного дерева.

– И вот теперь часть старейшин, самая влиятельная, склоняется к тому, чтобы призвать варягов обратно. – Елена обернулась к Алексею, и в её взгляде читалось понимание сложности происходящего. – Не всех подряд, а конкретного конунга – Рюрика из рода Скьёльдунгов. Говорят, он справедливый, сильный, сможет навести порядок. Его дружина невелика, но слово его – как камень: твердо и нерушимо.

– И Гордята против этого? – уточнил Алексей, невольно подавшись вперёд.

– Гордята и его люди – категорически против. Они агитируют за то, чтобы справиться самим, без чужаков. Собирают молодых воинов, недовольных старейшинами, говорят, что призвание варягов – это предательство, что славяне должны править сами. – Елена поднесла кружку к губам, вдохнула аромат черного чая и сделала глоток, на мгновение прикрыв глаза от удовольствия. – Проблема в том, что формально они правы. Призвать иноземного князя – это отказаться от самостоятельности. Но без сильной власти – хаос, который хуже.

Алексей задумался, перебирая информацию. Картина становилась яснее – и сложнее. «Новый путь» работал не грубо, не пытался убить Рюрика. Они действовали тоньше – создавали политическую оппозицию его призванию, опирались на законные обиды и страхи местных.

– Когда планируется отправка посольства к Рюрику? – спросил он.

– Через две недели. Вече назначено на новолуние. – Елена посмотрела на него серьёзно. – Там решится: призывать или нет. Голоса разделились почти поровну. Несколько влиятельных старейшин ещё колеблются. От них зависит исход.

– И Гордята будет давить на них, – догадалась Ярослава. – Склонять к отказу.

– Уже давит, – подтвердила Елена. – И очень успешно. Один из колеблющихся, старейшина Радим, уже перешёл на его сторону. Ещё двое-трое – и призвания не будет. – Она посмотрела на Алексея с надеждой. – Вы должны переломить ситуацию. Обеспечить, чтобы вече проголосовало за призвание. Любой ценой.

Любой ценой. Знакомые слова. Именно их говорила Ольга.

– Мы сделаем что сможем, – пообещал Алексей. – Но нужно понимать: если Гордята и его люди – агенты «Нового пути», они действуют не случайно. У них есть план. Многоуровневый, с резервными вариантами. Архитектор их координирует. – Он посмотрел на Елену. – Ты видела признаки его присутствия? Кто-то слишком умный, слишком знающий, слишком успешный в манипуляциях?

Елена задумалась:

– Гордята. Он слишком хорош. Слишком точно бьёт в болевые точки. Знает, кого и как склонить, какие аргументы использовать. – Она нахмурилась. – Хотя может, он просто талантливый политик.

– Или Архитектор, – сказал Алексей. – Нужно проверить. Я должен встретиться с ним, поговорить, оценить.

– Опасно, – предупредила Елена. – Если он поймёт, кто ты…

– Он не поймёт, – Алексей похлопал себя по лицу. – Биомодификация. Я выгляжу как южанин. И прикрытие крепкое – странствующий лекарь, обучавшийся у греков и арабов. Никаких связей с Хранителями.

– Надеюсь, – вздохнула Елена. – Потому что если что-то пойдёт не так, миссия провалится. А с ней – вся российская история.

За окном сгущались сумерки. В дальней комнате раздался детский плач, и Елена вздрогнула:

– Младший проснулся. Мне нужно покормить его. – Она встала. – Располагайтесь. Вечером придёт Михаил, обсудим детали. А пока – отдыхайте. На себе знаю – прыжок из будущего выжимает все силы.

Она ушла в дальнюю комнату, оставив их вдвоём. Алексей и Ярослава переглянулись.

– Она на грани, – тихо сказала Ярослава. – Ещё немного – сломается.

– Согласен, – кивнул Алексей. – Четыре года под прикрытием – это слишком долго. Особенно здесь, в таких условиях. – Он отпил остатки чая, и тот показался горьким. – Мы должны закончить миссию быстро. И вытащить её отсюда.

– А если она не захочет? – спросила Ярослава. – Слышала, что сказала? «Куда мне возвращаться?» У неё здесь дети. Чужие, но она их воспитывает. Привязалась.

– Тогда это её выбор, – Алексей поставил кружку на стол. – Мы не можем заставить. Можем только предложить.

Они помолчали, каждый думая о своём. Алексей смотрел на пляшущее пламя лучины в углу и думал о том, как легко потеряться между временами. Как легко забыть, кто ты на самом деле, когда роль становится реальностью.

ГЛАВА 4. В СЕРДЦЕ ЛАДОГИ

Ночь рухнула на Ладогу тяжким, душным пологом. Без огней, без живого дыхания город слеп, погружаясь в вязкую темень. Лишь кое-где в узких бойницах окон дрожали рыжие капли света – там догорали лучины или сальные светильцы.

Серебро почти полной луны обливало тесовые крыши и бревенчатые стены, вырезая из мрака резкие, колючие тени. Дорога к реке поблескивала под мертвенным сиянием, точно чешуя огромного змея. На улицах – ни души. После заката Ладога становилась чужой: в путанице кривых переулков, где верхние венцы срубов почти сходились над головой, прятались не только тати и пьяная голь, но и сама ночная жуть, в которой легко было сгинуть без следа.

Алексей стоял у окна, глядя на тёмный силуэт Ладоги, и прислушивался к звукам ночного города. Где-то лаяла собака – протяжно, тоскливо. Из соседнего дома доносились голоса – мужской и женский, ругань на славянском, затем звук удара и женский вскрик. Потом тишина. Алексей стиснул кулаки, но заставил себя не вмешиваться. Не его дело. Не его время. Здесь бьют жён, и это норма, часть быта, которую он не имел права менять.

За спиной, в дальней комнате, Елена укладывала детей спать – он слышал её голос, напевающий колыбельную. Мелодия была странной, чужой, режущей слух непривычными интервалами, но в ней была какая-то первобытная красота.

Ярослава сидела за столом, перебирая свои припасы – янтарные бусы, стеклянные браслеты, несколько серебряных фибул. Легенда прикрытия требовала, чтобы у неё был товар для торговли, и её снабдили аутентичными изделиями девятого века, неотличимыми от тех, что делали прибалтийские мастера той эпохи.

– Красивые, – заметил Алексей, глядя, как свет лучины играет на янтаре. – Настоящие?

– Настоящие, – кивнула она, поднося к свету крупную бусину медового цвета. – Балтийский янтарь, возраст – около сорока миллионов лет. Внутри видишь? Застывшее насекомое. Такие ценятся особенно высоко – считается, что в них заключена душа древнего существа, даёт владельцу защиту. – Она аккуратно положила бусину обратно. – Я могу продать это всё за хорошие деньги. Мы будем обеспечены серебром на весь срок миссии.

– Если Гордята не убьёт нас раньше, – мрачно заметил Алексей.

– Оптимизм – твоя сильная сторона, – усмехнулась Ярослава.

– Реализм, – поправил он. – Мы пришли сюда мешать планам очень опасных людей, которые готовы убить, чтобы изменить историю. Не стоит об этом забывать.

Она кивнула, и улыбка исчезла с лица:

– Я помню. Поэтому держу вот это под рукой. – Она достала из-под платья нож – небольшой, но смертоносный, в деревянных ножнах на тонком кожаном ремешке. – И спать буду с ним.

– Разумно.

Они замолчали, погрузившись в свои мысли. Алексей вернулся к окну, продолжая изучать темноту снаружи. Глаза постепенно привыкали, и он начал различать детали – силуэты домов, деревянный частокол на окраине, дальний блеск реки в лунном свете.

Небо сияло первозданной красотой. В современном мире лунное серебро терялось в уличном освещении, в световом загрязнении городов. Здесь же Луна царила безраздельно, заливая мир холодным чистым сиянием. Небо было усыпано звёздами – тысячами, десятками тысяч, Млечный Путь протянулся широкой светящейся рекой через весь небосвод. В этом величественном свете Ладога преображалась: бревенчатые стены домов отливали серебром, река Волхов блестела расплавленным металлом, а тени от частоколов и построек казались вырезанными из чёрного бархата. Такую луну славяне называли хлебной – когда она висела над городом как огромный круглый каравай, обещая урожай и достаток, если боги будут милостивы.

– Смотри, – тихо позвал он Ярославу, кивая на небо.

Она подошла, встала рядом, и они несколько минут молча смотрели на звёздное великолепие.

– Красиво, – прошептала она. – И страшно. Понимаешь, что мы под этим же небом, но на сотни лет раньше. Те же звёзды, та же луна. Но совершенно другой мир.

– Да, – согласился Алексей. – Иногда это ощущение накрывает. Дезориентация. Ты знаешь, что находишься в прошлом, но мозг отказывается это принимать полностью. Всё кажется… нереальным. Как очень детальный сон.

– Пока кто-нибудь не ударит, – добавила она. – Или пока не почувствуешь запах. Тогда понимаешь – это реально. Слишком реально.

Их разговор прервал стук в дверь – тихий, условный, три коротких, два длинных, ещё один короткий. Елена вышла из дальней комнаты, кивнула:

– Это Михаил.

Она открыла дверь, и в дом вошёл кузнец. Он успел помыться – волосы были влажными, на нём была чистая льняная рубаха вместо закопчённой рабочей одежды. Но усталость в глазах никуда не делась.

– Добрый вечер, – поздоровался он, закрывая за собой дверь на засов. – Извините, что заставил ждать. Хотел убедиться, что никто не следит. – Он прошёл к столу, неловко опустился на лавку. – Можно воды? Устал как собака.

Елена принесла кувшин и деревянную кружку. Михаил жадно выпил, вытер губы тыльной стороной ладони:

– Итак. Вы из будущего, координаторы миссии?

– Полевые агенты, – уточнил Алексей. – Алексей, руководитель операции. Ярослава, второй агент. Прибыли сегодня утром, прыжок из 2027 года.

– 2027-й, – повторил Михаил с лёгкой завистью. – Для меня прошло четыре года, а там – всего несколько месяцев, наверное?

– Три с половиной месяца с момента вашей отправки, – подтвердил Алексей. – Новая технология якорей синхронизации. Мы вернёмся практически в то же время, из которого ушли. Погрешность – часы, максимум день-два.

– Счастливые вы, – вздохнул Михаил. – А я застрял здесь на долгие зимы. Когда срок мой выйдет, мне уже пятый десяток пойдет, а прошло бы всего полгода. Тело постарело, жизнь прошла, а мир почти не изменился. – Он покачал головой. – Простите. Затмение нашло. К делу надо воротиться.

Он придвинулся ближе к столу, понизив голос, хотя в доме, кроме них и спящих детей, никого не было:

– Всё куда чернее, чем в той весточке, что я подавал прежде, – голос Михаила стал сухим и жестким. – «Новый путь» оскалился, почуял волю. Троих их псов я выследил верно, ещё на двоих тень падает.

– Троих? – переспросил Алексей. – Елена говорила об одном – Гордяте.

– Гордята – здесь верховодит, он – зачинщик. Но с ним работают ещё двое. – Михаил достал из-за пазухи церку (вощеную дощечку) с процарапанными именами. – Первый – Вацлав, торговец из западных славян, моравов. Торгует франкским железом, мехом, янтарем. Человек домовитый, в силе, умеет умаслить нужных людей. Через него Гордята справляет всё дело.

– Торговец-агент, – кивнул Алексей. – Хорошее прикрытие. Объясняет наличие денег, возможность путешествовать, контакты с разными людьми.

– В точку, – согласился Михаил. – Второй – Ольвир, варяг. Но не простой наёмник, а ярл, при нем дружина в двадцать мечей. Числится у старейшин, бережет Ладогу от набегов. А на деле – верные люди Гордяты. – Он посмотрел на Алексея серьезно. – Эти двадцать – тертые бойцы. Могут любого сжить со свету, и никто слова не пикнет. Для всех они – стража, законная защита.

– Понятно, – Алексей делал мысленные заметки. – То есть у «Нового пути» здесь есть политический лидер, финансовый спонсор и военная сила. Полноценная структура для захвата власти или, в данном случае, для блокирования призвания Рюрика.

– Именно так, – подтвердил Михаил. – И дело своё они знают крепко. Последние две седмицы Гордята на каждом торжище смуту сеет против призвания. Мутит народ, твердит, дескать, варяги – чужаки хваткие, в ярмо славян запрягут, в холопов обратят. Позором клеймит: мол, негоже иноземцу кланяться, когда можно своего князя из местных родов на стол посадить.

– И кого он предлагает? – спросила Ярослава. – У славянских родов должны быть достойные кандидаты.

Михаил горько усмехнулся:

– В том и беда. Достойных в достатке, да каждый мнит себя первее прочих. Ни один не поклонится соседу, честь рода не уронит. – Он постучал пальцем по столу. – Местный люд единой руки не знает. Есть старейшины – главы родов, за ними последнее слово в семье. Есть воеводы – их кличут на время сечи или похода. Но чтобы один князь над всеми, да чтобы власть сыну передал – того здесь испокон веков не видывали. Не ложится это им на душу, не по их правде такая власть.

– Поэтому и хотят призвать варяга, – медленно произнёс Алексей, понимая логику. – Чужака, который не связан ни с одним родом, не задолжал никому, не имеет местных амбиций. Нейтральная фигура, которая может встать над всеми.

– Истинно так, – одобрительно кивнул Михаил. – Рюрик – чужак, и в том его сила. Ни один старейшина не почтет за позор поклониться ему. Это не в споре за первенство уступить – это ряд (договор) ради общего мира. Не обидно пойти под варяга, коли он никому здесь не кум и не сват. Это добрый уговор, чтобы распрю унять и по правде жить.

– Но Гордята представляет это как предательство, – добавила Елена, которая всё это время молча слушала. – Как отказ от самостоятельности, как трусость. И многие, особенно молодые воины, слушают его. Потому что он говорит то, что они хотят услышать: «Мы сами справимся, нам не нужны чужаки».

– Популизм, – фыркнул Алексей. – Одинаков во все эпохи. Скажи людям то, что они хотят услышать, и они пойдут за тобой, даже если это ведёт в пропасть.

– Красиво сказано, – заметил Михаил. – Да только беда глубже. Дело в том, что Гордята… – он помедлил, подбирая слова, – … в чем-то истину говорит. Как Рюрик сядет, так воле местной конец придет. Варяжский род реально всю местную знать под себя помнет, на вторые роли отодвинет. Это не добровольное сотрудничество равных – это начало завоевания, пусть и замаскированное под приглашение.

Тишина сделалась вязкой, липкой – не продохнуть.

– Но без этой силы, – продолжил Михаил тише, – не собрать земли в единый кулак. Так и останутся роды врозь, пока не пожрут друг друга в кровавых распрях или не станут добычей для тех, кто сильнее. Козары с юга, греки из Царьграда, франки с заката – все так и смотрят, как бы эти земли под себя подмять да данью обложить. – Он посмотрел на Алексея. – Не за правду мы стоим. Мы за то, чтобы земля уцелела. Путь этот тяжкий, на крови замешан, да только иного не дано.

Слова эхом отозвались в душе Алексея. Он и сам думал об этом – о моральной двусмысленности их миссии. Защищать становление государства через захват власти иноземцами. Обеспечивать призвание, которое по сути было началом оккупации.

– Наша задача не судить, – сказал он, повторяя слова Ольги. – Наша задача – сохранить то, что было. Даже если это было неправильно с моральной точки зрения.

– Удобно так думать, – Михаил усмехнулся без веселья. – Я и сам себе это каждое утро твержу. Помогает душой не покривиться от того, что творю. Чтобы совесть не загрызла, когда одно думаешь, а другое делаешь.

Они помолчали. Елена встала, принесла ещё воды, разлила по кружкам. Села обратно, обхватив свою кружку обеими руками, словно грелась, хотя в доме было тепло от очага.

– Что говорят местные о самом Рюрике? – спросила Ярослава. – Его происхождение, характер, намерения?

Михаил пожал плечами:

– Немного. Он конунг из рода Инглингов, из знатной северной крови. Не из тех, кто над всеми властвует, – таких там в каждом фьорде по двое, – а из младших сородичей. Воин бывалый, водил дружину в набеги на фризов и земли франков. О нём молва идет – муж правый, но крут на руку, измены и самовольства не спустит. – Он задумался. – По нраву, если верить варяжским гостям на торжищах, он человек с умом, зря мечом не машет. Не за славой пустой гонится. А значит, смекнет: призвание в наши земли – это верный стол и сытое кормление. Это лучше, чем всю жизнь грызться за каждый клочок скалы в северных фьордах, где земля камнем родит, а зимы вечны.

– То есть он согласится прийти? – уточнил Алексей.

– Коли дойдут до него послы да предложат добрый ряд – согласится, и сомневаться нечего, – кивнул Михаил. – Не в его воле заминка. Весь сказ о том – пойдут ли послы вообще. Через две седмицы вече примет решение. И вот тут «Новый путь» бьет в самое сердце.

Он развернул на столе второй кусочек деревянной дощечки, на котором были процарапаны имена:

– Вот те, кто на вече слово молвить будут, – Михаил коснулся дощечки. – Всего двадцать три старца – главы самых сильных родов ильменцев да кривичей, да еще нарочитые мужи от чуди, веси и мери. За призвание сейчас девять голосов. Против – восемь. Еще шестеро в раздумье, на две стороны смотрят. – Он обвёл пальцем несколько имен. – Эти шестеро – корень дела. Куда они склонятся, туда и всё вече пойдет. И Гордята их сейчас в оборот взял, со всех сторон обложил.

Алексей изучал список, пытаясь запомнить имена. Славянские – Радим, Вышата, Добрыня. Финно-угорские – Калев, Элтса, Юмала. Незнакомые, чуждые, но от них зависела судьба цивилизации.

– Какие аргументы использует Гордята? – спросил он.

– Под каждого ключ подобран, – ответил Михаил. – Радиму, что кичится древностью колена своего, в уши льет: «Деды твои и прадеды искони сами себе хозяевами были, неужто ты память их осквернишь, под варяга легши?» Вышате, у которого сына в стычке с находниками убили, на рану сыплет: «Ты убийц крови своей в дом звать собрался? На стол их посадишь?» А Добрыне, что на торгах разжился, обещает куш еще жирнее, коли заморских гостей отвадить. Мол, без варягов весь барыш наш будет, некому в карман лезть.

– А финно-угорским старейшинам? – спросила Ярослава.

– Тем и проще, – вздохнул Михаил. – Им в уши льют: «Славяне с варягами споются, а вас в тень задвинут, под дань тягостную подвяжут». И те опасаются, ясное дело. Да только правда в другом. Пройдет время, и все в одну братчину сольются, где каждому свое место найдется. Чудь, весь да меря со своим укладом останутся, и язык дедов не забудут, но пойдут в одной связке. Одни со славянами породнятся, кровь смешают, другие особняком стоять будут, но под общей рукой. Торг да общая беда свяжут всех крепче, чем само родство. – Он помолчал. – Здесь искони так: не под пяту друг друга гнать, а миром стоять против лиха. Иначе в этих лесах не выжить.

Алексей кивнул, делая выводы:

– Значит, задача – склонить колеблющихся старейшин к призванию варяга или хотя бы ослабить влияние Гордяты.