Дом, которого нет

– Где взял? – бурчал дядя Гриша, оценивающе смотря на сына.

– Зарплату дали! Премиальные! – Витька хлопал себя по нагрудному карману. – Мы план перевыполнили! Гуляем, отец!

И дядя Гриша сдавался, расплывался в улыбке, доставал стаканы. А тётя Нина только головой качала и уходила к соседке – не могла видеть, как её мужчины губят себя.

– Дурная кровь, – говорила она маме. – У Гриши отец пил, и дед пил, и прадед, наверное. И Витька теперь туда же. Как проклятие какое-то родовое.

По вечерам из их квартиры часто доносились звуки шумного застолья – звон стаканов, громкие голоса, взрывы хохота, иногда пение в два голоса, отца и сына. Но, что удивительно, почти никогда – ругань, крики или плач. В их пьянстве не было ни надрыва, ни злости. Скорее, это был стихийный выход внутренней силы, запертой в тесном пространстве будней. Своеобразный семейный обряд: их версия чинного вечернего чаепития.

– Эх, мать, ты только посмотри, какой сын у нас вымахал! – восклицал дядя Гриша, обнимая Витьку за плечи. – Богатырь!

И они затягивали какую-нибудь протяжную песню – то «Ой, мороз, мороз», то «Степь да степь кругом», то ещё что-то народное, от чего даже у непьющих соседей на глаза наворачивались слёзы. А когда они уставали петь, начинались бесконечные разговоры – о работе, о жизни, о политике. И дядя Гриша, обычно немногословный, вдруг оказывался способен говорить часами.

– Нам, сынок, всю жизнь врали и врут, – говорил он, понизив голос и наклонившись к Витьке. – Ты думаешь, коммунизм возможен? Ха! Человек так устроен – всегда себе больше хочет. Это ж против природы – всем поровну давать.

– Бать, ты чего? – Витька испуганно оглядывался по сторонам. – За такое и посадить могут!

– Вот! – торжествующе воздевал палец дядя Гриша. – Сам и ответил! Если правда – посадят! Значит, что? Правду боятся!

Единственным островком спокойствия в этой бурной семье была дочь Корневых, Наташа – крепенькая девочка около четырнадцати лет с огромными серыми глазами и тонкими бровями, выведенными изящным карандашным штрихом. Она была весёлой, разговорчивой болтушкой.

Наташка всегда была в движении – если не бежала куда-то, то прыгала через скакалку или играла с подружками в классики. От неё пахло свежестью, солнцем и какими-то ягодами – то ли клубникой, то ли земляникой. Её звонкий смех разносился по всему двору, и даже угрюмые соседи невольно улыбались.

– Наташка, стрекоза ты неугомонная, – ворчала на неё бабушка Зоя. – Угомонишься ты сегодня или нет?

– Не-а! – отвечала Наташка, продолжая прыгать. – Мама говорит, что я в детстве всю энергию должна потратить, чтобы потом усидчивой стать!

– То-то твоя мама сама такая усидчивая, – хмыкала бабушка Зоя, но беззлобно, с улыбкой.

Я помогал Наташке с математикой. Хоть она и была старше меня на два года, но училась не очень хорошо, а я математику любил и понимал. Она смотрела на страницу учебника растерянным взглядом человека, столкнувшегося с иероглифами.

– У тебя в голове счёты что ли встроены? – удивлённо спрашивала она, когда я, почти не задумываясь, решал задачу, над которой она билась весь вечер. – Или ты просто в учебник заглядываешь, когда я не вижу?

– Просто люблю, когда всё сходится, – отвечал я, сам не понимая, откуда берётся эта лёгкость в обращении с числами. – Смотри, это как ребус. Каждая цифра должна встать на своё место, и тогда уравнение сложится.

– Ага, «просто люблю», – передразнивала она меня. – А я вот «просто ненавижу» эту математику! Зачем мне знать, сколько килограммов картошки привезли в магазин, если от базы до магазина ехали со скоростью сорок километров в час?

– Ну, это же практическая задача, – пытался объяснить я. – В жизни пригодится.

– Ага, прям вот завтра с утра пойду спрашивать у продавщицы, с какой скоростью к ним картошку везли, – она закатывала глаза, а потом тут же меняла тон: – Саш, а ты мне задачку не решишь? Ну пожа-а-алуйста! Мне эта двойка ну никак не нужна!

И я, конечно, сдавался. Как можно было устоять перед этими глазами, в которых плескалась такая искренняя мольба?

Однажды в середине лета, в тот особый предвечерний час, когда солнце уже клонится к закату, но жара ещё стоит невыносимая, я забрался на чердак нашего дома, спасаясь от духоты. Через окно под самой крышей открывался вид на весь двор. И там, с высоты своего укрытия, я стал невольным свидетелем странной сцены.

Я сидел, наблюдая за жизнью двора, как вдруг услышал громкие голоса. В нашем дворе всегда было шумно, но эти звуки выделялись – в них звучало что-то необычное, нарушающее привычный ритм повседневности.

Входная дверь нашего дома с грохотом распахнулась, и на крыльцо выскочил дядя Гриша. Он был в трусах и застиранной майке, из-под которой выпирал острый кадык и выступали ключицы. Лицо его, и без того красное, теперь пылало, раскалённым металлом, в глазах полыхал азарт. Он огляделся по сторонам, и, увидев длинную деревянную жердь, прислонённую к стене сарая (ту самую, которой соседки подпирали бельевые верёвки, чтобы мокрое бельё не касалось земли), схватил её и замер в боевой стойке.

Через несколько секунд из той же двери выскочил Витька – в таких же семейных трусах до колен и расстёгнутой рубашке, накинутой на голое тело. Увидев отца с импровизированным копьём, он пригнулся и начал пятиться с игривым азартом – так ведут себя участники давно знакомой и понятной только им игры.

– Стой, паршивец! – кричал дядя Гриша, делая выпады жердью, точно рыцарь копьём. Его голос гремел на весь двор, эхом раскатываясь между домами. – Чем породил, тем и убью!

– Папаня, ты чего разошёлся? – хохотал Витька, ловко уворачиваясь от тычков. – Подумаешь, полбутылки приговорил! Тебе же оставил!

– Негодяй! Бессовестный! – ревел дядя Гриша, но в его крике не было настоящей злости. – Я после смены отдохнуть хотел, а ты… Ну погоди, догоню – уши оборву!

Витька ловко уворачивался от «копья», петляя между развешенными сушиться простынями и наволочками. Он хохотал – звонко, заразительно, по-мальчишески.

– Не догонишь, батя! – кричал он, дразня отца. – Стар стал, ноги не держат!

– Это я-то стар?! – возмущался дядя Гриша. – Да я тебя одной левой!

И в подтверждение своих слов он сделал особенно резкий выпад, от которого Витька едва успел увернуться. Жердь чиркнула по бельевой верёвке, и чьи-то простыни, висевшие там, опасно закачались.

– Осторожнее, охламоны! – крикнула из окна тётя Валя, хозяйка простыней. – Только постирала, а вы мне сейчас всё в пыль уроните!

– Прости, соседка! – крикнул дядя Гриша, на секунду отвлекшись от погони. – Вот поймаю паразита, заставлю тебе всё перестирать!

– Разбежался! – отозвался Витька, воспользовавшись заминкой, чтобы отбежать подальше. – Я тебе не прачка!

Их погоня превратилась в странный танец – нелепый и в то же время почти грациозный, с кружениями, выпадами, обманными движениями. Несколько раз Витька оказывался прижатым к стене или забору, но всегда находил способ ускользнуть, вызывая у отца новый взрыв притворного гнева и новую порцию угроз, которые, однако, никто из них не воспринимал всерьёз.

В какой-то момент к ним присоединилась Найда – беззлобная дворняга неопределённого окраса, обитавшая в соседнем дворе и кормившаяся с общего стола. Она бегала между ними, радостно гавкая и пытаясь ухватить зубами конец жерди, что вызывало новые взрывы хохота у обоих Корневых.

– А ну, Найда, взять его! – командовал дядя Гриша, показывая на сына. – Фас!

Но собака, играя, бросалась к самому дяде Грише и начинала прыгать вокруг него, путаясь под ногами и мешая преследовать сына.

– Предательница! – смеялся дядя Гриша. – И ты против меня! Весь мир ополчился!

К этому времени во дворе собралась небольшая толпа зрителей. Дети визжали от восторга, старухи качали головами, но тоже улыбались, а мужики одобрительно хмыкали, явно сочувствуя то одной, то другой стороне.

– Эх, Гришка, не догонишь! Годы не те! – кричал дядя Петя из соседнего дома.

– Молодость против опыта! – философски заметил дядя Коля, подбрасывая в воздух мелкую монетку. – Ставлю рубль на молодого!

– Принято! – отозвался дядя Петя. – Я за опыт!

Позже, спустившись во двор, я видел, как они шли к подъезду: взмыленные, запыхавшиеся, а дядя Гриша – ещё и в разорванной в клочья майке (за которую ему, несомненно, достанется от тёти Нины). Но они шли в обнимку, похлопывая друг друга по плечам и продолжая смеяться.

– Ну что, салага, признаёшь поражение? – спрашивал дядя Гриша, играя бицепсами.

– Да это ты, старик, еле ноги унёс, – ответил Витька, крепко обнимая отца за плечи. – Повезло тебе, что я не выспался!

– Ладно, мир? – предлагал дядя Гриша, протягивая руку.

– Мир, – соглашался Витька, пожимая её. – Только это… полбутылки мои. По справедливости.

– По справедливости, ты бы вообще не пил, молокосос, – ворчал дядя Гриша, но уже беззлобно, смиренно. – Ладно, пошли. Мать, небось, заждалась. И надо Найду покормить – заслужила псина.

Но жизнь – странная вещь, непредсказуемая и часто жестокая. Она сворачивает там, где не ждёшь, и убегает по дорогам, которые не выбирал, не планировал, даже не представлял себе.

Вскоре произошла трагедия, которая навсегда изменила семью Корневых. Витька, к тому времени женившийся и переехавший в деревянный дом недалеко от реки, погиб страшной смертью. В ту ночь он вернулся домой сильно пьяным после какого-то праздника, прилёг на диван с сигаретой и уснул. Никто не знает, сколько времени тлел диван, прежде чем вспыхнуть по-настоящему. Известно только, что когда соседи почувствовали запах дыма и вызвали пожарных, было уже поздно.

Рассказывали, что жена Витьки, молодая женщина по имени Светлана, в ту ночь была у матери – они поссорились днём из-за его пьянства, и она ушла, хлопнув дверью. Она не знала, что больше никогда не увидит мужа живым, что их последними словами станут упрёки и обвинения.

– Я же говорила ему, – повторяла она потом, раскачиваясь из стороны в сторону, с опустевшими от горя глазами. – Тысячу раз говорила – не кури в постели, не пей столько… А он только смеялся, всё отшучивался. «Не переживай, – говорил, – я заговорённый. Меня даже медведь не берёт».

Пожар в деревянном доме – это всегда страшно. Огонь распространяется молниеносно, пожирая всё на своем пути с ненасытностью древнего чудовища. К тому моменту, когда пожарным удалось пробиться в комнату, от человека осталось лишь тёмное скрюченное нечто, меньше ребёнка, обугленное до неузнаваемости. Опознать Витьку смогли только по перстню с инициалами, который он носил на правой руке – подарок отца на двадцатилетие.

Я хорошо помнил эту массивную печатку с затейливой гравировкой «В.К.». Дядя Гриша заказывал её у местного ювелира, отдав месячную зарплату. «Хочу, чтоб у сына память была, – объяснял он соседям. – Чтоб знал, что отец его любит».

Теперь это почерневшее от огня, но всё ещё различимое кольцо стало последним напоминанием о человеке, который когда-то носил его с такой гордостью.

Я вместе с мальчишками нашего района примчался на пожар и смотрел на работу пожарных. Я был там, когда выносили останки Витьки, завёрнутые в чёрный полиэтилен. И видел остекленевшие глаза дяди Гриши, который стоял, сгорбившись под гнётом невидимой ноши. Он не плакал – только беззвучно, судорожно открывал рот. Слов у него больше не осталось. Из его горла вырывался тихий, непрерывный скулящий звук – не человеческий, не животный, а какой-то потусторонний, будто сама боль обрела голос. Он с механическим упорством повторял:

– Зачем? За что?

Я подошёл к нему, неловко коснулся руки:

– Дядя Гриша…

Он не сразу узнал меня – взгляд его блуждал, не фокусируясь:

– Сашка?

Дядя Гриша долго смотрел на меня, пытаясь понять. Потом вдруг сказал с детской растерянностью:

– А Витька-то… Витька мой…

И тут его прорвало. Он рухнул на колени прямо посреди улицы, обхватил себя руками за плечи и завыл – страшно, нечеловечески, выплёскивая всю боль, которую пытался сдержать. Я стоял рядом, растерявшись. Никогда ещё я не чувствовал себя таким беспомощным, таким бесполезным.

Тётя Нина держалась по-другому. Она стояла рядом с мужем, прямая, оцепеневшая, с таким же лицом, с каким, наверное, входила в палаты к тяжелобольным – бесстрастным, собранным, готовым к худшему. Её истинное состояние выдавали только руки – те самые уверенные руки, что когда-то спасли моего брата, теперь беспомощно теребили край кофты. В их лихорадочном движении угадывалось отчаянное желание ухватиться за что-то прочное, ведь мир вокруг внезапно стал чужим и зыбким.

Когда они вернулись в нашу двухэтажку, дом съёжился от горя. Соседи выходили на крыльцо и во двор, но говорили шёпотом, боясь нарушить тишину, в которой звучал теперь только тихий, непрекращающийся вой дяди Гриши.

На похороны пришёл, кажется, весь город. Стояли молча, плечом к плечу – соседи, коллеги, друзья. Маленькая площадка перед могилой едва вместила всех желающих проститься.

Дядя Гриша стоял неподвижно, глядя прямо перед собой невидящими глазами. Тётя Нина прижимала к губам платок, в котором я узнал тот самый, что был у неё, когда она приходила лечить Максима. А рядом с ними, сжавшись в комочек и почернев от слёз, стояла повзрослевшая за одну ночь Наташа, в которой больше не осталось ничего от прежней беззаботной стрекозы.

Прощание было коротким – никто не мог найти слов. Только дядя Гриша шагнул вперёд, положил руку на крышку гроба и произнёс хрипло, едва слышно:

– Прости меня, сынок.

За что он просил прощения? За те игры с жердью во дворе? За переданную по наследству жажду, которую не могло утолить никакое количество спиртного? За гены, обрёкшие сына на повторение отцовской судьбы? Или просто за то, что не уберёг, не спас, не научил жить иначе?

Никто не знал. И никто не мог утешить отца, потерявшего сына – самую страшную потерю, какая только может быть на свете.

После похорон дядя Гриша на какое-то время перестал пить; казалось, он дал незримый обет перед памятью сына.

А тётя Нина? Она продолжала лечить людей, делать уколы, мерить давление. Продолжала печь своё овсяное печенье с клюквой и угощать соседских детей. Только во взгляде её теперь навсегда застыла та самая боль, с которой она когда-то боролась, выхаживая своих пациентов. И седины в её волосах прибавилось – уже не прядка, а целая снежная шапка.

Наверное, она была права – за каждого спасённого даётся по седому волоску. А за каждого потерянного – целая прядь.

ГЛАВА 6. Паж для королевы

В жизни каждого мальчишки бывает момент, когда в его судьбу входит человек, освещающий путь подобно маяку в ночном море. Для меня таким человеком стала Галя – старшеклассница, существо из иного мира, в котором книги были не просто набором страниц, а порталами в другие вселенные.

Я уже не помню точно, как произошла наша первая встреча. Возможно, это случилось в городской библиотеке, куда я ходил менять книги, или на улице возле нашего дома, где она иногда появлялась, направляясь к подруге, живущей неподалёку. Память сохранила лишь обрывки, сродни пожелтевшим снимкам в забытом альбоме: золото солнца в её коротких темно-русых волосах; сверкающие воодушевлением глаза; и тонкие пальцы рук, хранившие едва уловимый запах проявителя и библиотечной пыли.

– Ты читал Крапивина? – спросила она при одной из наших встреч, когда я, набравшись смелости, показал ей свой дневник наблюдений за жителями нашего дома.

– Н-нет, – признался я, чувствуя, как горят уши от стыда за своё невежество. – А кто это?

На её лице застыло недоумение.

– Ты не знаешь Крапивина? – она посмотрела на меня с изумлением первооткрывателя, обнаружившего в космосе неизвестную планету. – Ну ты даёшь! Это же… это… – она замолчала, явно не находя слов, достаточно весомых, чтобы описать значимость этого автора. – Завтра принесу тебе «Оруженосца Кашку». Прочитаешь – поговорим.

И я прочитал – за одну ночь, спрятавшись с фонариком под одеялом, чтобы мама не ругалась за нарушение режима. А затем были «Мальчик со шпагой», «Тень Каравеллы», «Трое с площади Карронад». Я глотал эти книги, не замечая ничего вокруг. И с каждой прочитанной страницей мир становился ярче, чётче, правильнее.

Галя была старше меня лет на пять – целая вечность по детским меркам. Для неё я был всего лишь смешным пацаном, живущим в том же районе, что и она. Для меня же она открыла целый мир, где честь, справедливость и преданность друзьям были не просто красивыми словами из книжек, а жизненными принципами.

– Знаешь, – сказала она как-то, когда мы сидели на скамейке у раскидистого тополя, чьи листья шелестели над нами, – в книгах Крапивина всегда есть место подвигу. Не обязательно большому, военному, а такому… повседневному. Понимаешь?

Я кивнул, хотя тогда, наверное, не до конца понимал. Но мне нравилось, что она со мной разговаривает без этого снисходительного тона, которым обычно взрослые общаются с детьми.

В начале декабря, когда первый снег укутал наш город пушистым одеялом и хрустел под ногами, как рассыпчатое печенье, Галя подошла ко мне с предложением, которое перевернуло мою жизнь, по крайней мере, на ближайшие несколько недель.

– Саша, – начала она немного неуверенно, перебирая пуговицы на своём пальто, – у нас в школе новогодний бал-маскарад. Я буду королевой, и мне нужен паж. Маленький, но храбрый. – Она внимательно посмотрела на меня, оценивая мою пригодность к этой роли. – Согласишься?

Я растерялся. С одной стороны, возможность быть рядом с Галей, участвовать в чём-то таком… волшебном. С другой – страх опозориться перед старшеклассниками, не справиться с ролью, оказаться недостойным своей королевы.

– Я… не знаю, – промямлил я, ковыряя носком ботинка снежную кашицу. – А что нужно будет делать?

– Ничего сложного, – улыбнулась она, и в уголках её глаз появились лучики. – Нести мой шлейф, выполнять мои поручения. Ну, знаешь, как в сказках про королей и королев?

Я замотал головой, чувствуя, как страх сдавливает горло спазмом:

– Не пойду. Какой из меня паж? Я даже не знаю, как себя вести. И вообще, там будут все большие, а я… – голос мой предательски дрогнул, – я маленький совсем.

– Вот именно! – оживилась Галя, и в глубине её глаз заплясали искорки. – Ты маленький, и это идеально для пажа. Всегда при дворе самые маленькие мальчики были пажами у прекрасных дам. А когда вырастали – становились рыцарями.

Но я представил, что все будут смеяться надо мной, тыкать пальцем, шептаться за спиной.

– Нет, не могу, – выдавил я, искавший оправдание своей слабости в утоптанном снеге под ногами. – Извини, Галь.

Галя не стала спорить. Она лишь посмотрела на меня с такой тихой горечью, какая бывает, когда на твоих глазах рушится последняя надежда. Она ушла, а я остался один, раздавленный весом собственной трусости. Снег скрипел под её ботинками, а я стоял, чувствуя себя предателем.

Дома я выложил всё как на духу, втайне надеясь, что мой отказ встретит одобрительный кивок. Однако реакция близких меня ошеломила. Мама с бабушкой вспыхнули таким азартом, какой бывает лишь у безвестных актёров, внезапно дождавшихся своего звёздного часа. В их глазах заплясали искры, и я понял: в их воображении эта затея уже обрела масштаб большой сцены, где им самим была уготована если не роль, то как минимум слава сопричастности.

– Какая прекрасная возможность! – всплеснула руками мама, и её глаза, обычно усталые после работы, заблестели молодым огнём. – Ты будешь самым настоящим пажом! Мы сошьём тебе костюм, найдём берет… Ой, да это же прямо как в сказке «Королевство кривых зеркал»!

– Обязательно надо идти, – поддержала её бабушка, делая заметки на полях потрёпанной тетради, в которой она писала об истории нашего рода. Она подняла голову, и я увидел, как её взгляд скользнул мимо меня. – Симо, не лезь в печь, опять все руки в саже измазал! – воскликнула она, заметив Максима, который, пользуясь всеобщим вниманием ко мне, на цыпочках прокрался к печи.

Брат замер, поджав губы, а потом юркнул за мою спину, показывая мне свои почерневшие пальцы и хихикая.

Бабушка всем давала особые имена: я был для неё Сашуша, братишка – Симо. И даже много позже, когда мне было уже больше сорока лет, она гладила меня по голове и говорила: «Сашуша, не углубляй мысли…»

Энтузиазм мамы и бабушки был таким искренним, таким заразительным, что я начал сомневаться в своём отказе. А что, если они правы? Что, если я упускаю шанс стать частью чего-то особенного, волшебного? Что, если это мой единственный шанс доказать Гале, что я не просто маленький мальчик, а друг, на которого можно положиться?

– Я… я согласен, – выдавил я, краснея. – Быть твоим пажом. Если ты ещё не передумала.

На её лице вспыхнула радость – так реагируют на известие о крупном выигрыше в лотерею.

– Прекрасно! – воскликнула она, и, наклонившись ко мне так близко, что я ощутил тепло её дыхания на щеке, прошептала: – Я знала, что ты согласишься. Ты же храбрый…

Эти слова отозвались во мне звонким трепетом. Гордость и радость захлестнули, вытесняя страх. Я почувствовал себя выше ростом, ощутив, как слова Гали придали мне лишний сантиметр-другой.

Следующие две недели превратились в вихрь приготовлений. Мама нашла где-то бархатную ткань бордового цвета и сшила мне короткий жилет с серебряными пуговицами. Каждый вечер я стоял, вытянувшись в струнку, пока она закалывала булавками ткань, бормоча под нос: «Чуть подшить тут… здесь вытачку убрать…»

Бабушка отыскала в комоде чёрный берет, пахнущий нафталином и временем, к которому мы прикрепили сизое голубиное перо, найденное мной на чердаке. Когда я примерял костюм перед зеркалом, мне почудилось, что из отражения на меня смотрит совсем другой мальчик – уверенный, благородный, готовый к подвигам.

Галя тоже готовилась. Она шила себе платье из блестящей ткани, похожей на лунный свет, пролитый на воду. Сначала я видел его лишь мельком, когда заглянул к ней домой по её просьбе, чтобы принести нитки определённого оттенка, которые мама одолжила для этого случая. Но однажды она показала мне его целиком.

– Нравится? – Галя смотрела на меня, ожидая признания. В её тоне слышалась торжественность, понятная только детям.

– Очень, – выдохнул я. – Ты будешь настоящей королевой.

В её глазах отразилось тепло. В тот миг я кожей почувствовал, как изменился мой статус: я больше не был случайным зрителем, я стал соучастником этого волшебства.

– А знаешь, из чего оно сделано? – с заговорщицким видом спросила Галя.

Я помотал головой.

– Это портьерная ткань! – с триумфом объявила она. – Представляешь? А бусины – это обычные пуговицы, которые я обшила фольгой и блёстками.

Её изобретательность поразила меня ещё больше, чем красота платья. Она умела видеть красоту там, где другие видели только обыденность, и превращать простые вещи в чудесные.

День бала выпал на 28 декабря – самый разгар зимних каникул, когда школа стояла пустая и притихшая, напоминая сказочный замок в ожидании праздника. Я замер у окна, заворожённый безмолвным танцем снежинок в жёлтых кругах фонарного света. Внутри росло и крепло необъяснимое, щемящее предчувствие. В воздухе разлилось ожидание перемен: этот вечер виделся мне не просто очередным окончанием дня, а незримой чертой, за которой моя жизнь неизбежно обретёт совершенно иное направление.

Мама помогла мне одеться, завязала шёлковый шарф особым узлом, «как у всамделишных пажей», и критически осмотрела результат, наклонив голову то в одну сторону, то в другую.

– Настоящий кавалер! – заключила она, поправляя берет так, чтобы перо изящно изгибалось над ухом. – Галя будет гордиться таким пажом.

– А если я всё испорчу? – пробормотал я, ощущая, возвращение страха. – Вдруг запнусь или уроню шлейф?

– Ерунда! – отмахнулась мама. – Главное – держаться с достоинством. И помнить, что ты не просто мальчик, а паж Её Величества.

От этих слов спина моя сама собой выпрямилась, подбородок приподнялся. «Паж Её Величества» – звучало как титул из старинной книги, и мне захотелось соответствовать этому званию.