Дом, которого нет

– Космонавты не мёрзнут, – подмигнула Галя. – У них же скафандры с подогревом. И потом, у меня термос с чаем есть.

Место, которое она нашла, действительно выглядело инопланетным. Узкий ручей, от которого поднимался плотный пар, окружённый заснеженными берегами, казался порталом в другое измерение. А когда сквозь пар пробивались лучи зимнего солнца, создавая радужные переливы, впечатление потусторонности только усиливалось.

Воздух здесь пах странно – смесью промышленных запахов стекольного завода, свежести снега и чего-то тёплого, почти тропического, исходящего от ручья. В этом крошечном уголке царило тепло; казалось, лето здесь заперли специально, сохранив его в первозданном виде.

– Видишь? – шёпотом спросила Галя, указывая на воду. Её лицо было серьёзным, как у учёного, сделавшего важное открытие. – Вон они, гуппешки!

Я присмотрелся и действительно увидел маленьких рыбок с яркими хвостами, снующих в прозрачной воде. Они были как живые драгоценности, как осколки радуги, оживших в этом странном месте на границе реальности и фантазии. Их яркая окраска казалась почти кричащей на фоне монохромного зимнего пейзажа.

– Откуда они здесь? – пробормотал я, завороженный этим зрелищем.

– Может, у кого-то жили дома в аквариуме, а потом их выпустили сюда, когда надоели, – предположила Галя. – А они выжили. Представляешь, какая воля к жизни? Это же тропические рыбки, им тепло нужно. А они нашли способ выжить даже здесь, на Урале!

В её голосе звучало искреннее восхищение, и я вдруг понял, что для неё эти маленькие рыбки были символом чего-то большего – может быть, стойкости, приспособляемости, умения найти своё место даже в самых неподходящих условиях.

– Ты сейчас – на другой, далёкой планете, – инструктировала меня Галя, настраивая фотоаппарат – массивный «Зенит» с блестящими металлическими деталями. – Она так далеко от нашей Земли, что луч света летит до неё много лет. Всё вокруг для тебя – загадка. Каждая веточка, каждый камушек. Попробуй смотреть на мир так, будто видишь его впервые.

И я старался. Бродил по берегу ручья, присаживался, разглядывал замёрзшие былинки, выглядывающие из-под снега, подходил к воде и наблюдал за мерцающими в лучах зимнего солнца гуппешками. А Галя щёлкала затвором фотоаппарата, запечатлевая эти моменты искреннего удивления и открытия.

– Отлично! – восклицала она, и её голос разносился в морозном воздухе. – Вот так и держи голову. Немного наклони… Да, идеально! Теперь повернись к солнцу… Прекрасно!

От её похвалы я расцветал, становился смелее, выразительнее. Мне казалось, что я действительно прибыл на другую планету и исследую неведомый мир, полный чудес и загадок. Мои движения становились более плавными, осознанными, как у настоящего космонавта, двигающегося в условиях незнакомой гравитации.

– Представь, что ты нашёл что-то невероятное, – командовала Галя. – Что-то, что может изменить представление людей о Вселенной!

И я представлял, что держу в руках удивительный кристалл или неизвестный науке цветок, и моё лицо само собой приобретало выражение изумления и восторга.

Эти съёмки растянулись на несколько недель. Мы приходили к ручью в разное время дня, при разном освещении, иногда даже в непогоду, когда снег с дождём создавал дополнительную атмосферу «космического шторма». Галя была неутомима в поисках новых ракурсов, новых композиций, новых способов передать через фотографии историю, которую она видела в своём воображении.

Спустя месяц мы сидели в сиреневом сквере, и она вдруг сказала:

– Знаешь, я хочу сделать тебе подарок. Не украденный, а заработанный.

Она достала из сумки конверт с фотографиями – результат нашего проекта «Отроки во Вселенной». От конверта пахло проявителем и какими-то химикатами – запах, который я теперь всегда ассоциировал с Галей.

– Вот, смотри. Это ты. Космонавт-исследователь далекой планеты. Смотри, какой ты тут…

Я перебирал фотографии, на которых запечатлён мальчик в серебристой куртке на фоне поднимающегося от ручья пара. В его задумчивом лице и распахнутых глазах читалось незамутнённое изумление первооткрывателя. И это был я? Этот серьёзный мальчик с таким выразительным лицом, с такими живыми глазами? Я не узнавал себя – или, может быть, впервые по-настоящему увидел себя.

– Спасибо, – сказал я, и это «спасибо» было не только за фотографии, но и за урок, за понимание, за веру в меня, которая светилась в её глазах.

В тот день я понял, что быть пажом королевы – это не просто нести её шлейф на балу. Это значит следовать её примеру, жить по тем принципам, которые она исповедует, стремиться быть достойным её доверия и уважения.

А ещё я понял, что Галя была для меня не просто старшей подругой. Она была тем самым светом, о котором говорила, – проводником в мир, где правда и честь не пустые слова, а реальные ориентиры, по которым можно строить свою жизнь. Где каждый, даже самый маленький и незаметный, может стать героем своей истории, если готов отстаивать то, во что верит.

Много лет спустя, когда старый дом остался лишь в воспоминаниях, а моё детство превратилось в набор потускневших от времени эпизодов, я часто вспоминал Галю. Её образ – девушки с глазами, горящими верой в лучшее, с книгой Крапивина в руках, с фотоаппаратом, направленным на меня, пажа её королевского величества, – так и остался для меня самым ярким светом из того далекого снежного декабря.

ГЛАВА 7. Пельмени

В советское время мясо в магазине было исчезающим видом – миражом, который растворялся, стоило лишь моргнуть. За продуктами выстраивались очереди, извивающиеся как гигантские змеи по тротуарам. Чтобы купить полкило докторской колбасы, нужно было занимать позицию еще до рассвета, задолго до того, как сонная продавщица откроет заветную дверь продуктового отдела.

Помню, как-то раз бабушка разбудила меня рано утром.

– Вставай, Сашуша, – шептала она, тормоша мое плечо. – Пойдем в очередь.

– Куда? – пробормотал я, с трудом разлепляя глаза.

– В сорок первый. Говорят, сегодня «выбросят» говядину.

Слово "выбросят" несло в себе горький привкус унижения. В нем не было и тени нормальной торговли – лишь образ милостивого жеста, когда с высокого крыльца в жаждущую толпу летит случайная подачка.

Я натянул штаны, сунул ноги в ботинки и, полусонный, побрел за бабушкой. На улице было темно, сыро, промозглый ветер пробирал до костей. У дверей магазина уже толпились люди – человек сорок, не меньше.

– Занимали? – спросила бабушка у крайнего в очереди, кутающегося в потертый плащ мужчины.

– Занимал, – буркнул он. – Вы тридцать первая и тридцать второй.

Мы встали в хвост очереди, притопывая озябшими ногами. Ждали часа два, и когда магазин открылся, говядины уже не досталось – только голые свиные ребра.

Но и выстоять очередь было только половиной дела. Товар отпускали строго нормировано – пятьсот граммов колбасы, килограмм мяса «в одни руки». Именно поэтому бабушка иногда призывала на помощь нас с братом – две дополнительные пары рук позволяли унести домой тройную норму заветного продукта.

То, что лежало на прилавках, часто напоминало анатомический атлас – жилистые куски непонятной формы, с сероватым оттенком. Всё, что выглядело хоть немного привлекательнее, уходило «под прилавок» – продавцы разбирали между собой и приберегали для «своих». Простому смертному оставалось довольствоваться рёбрами да обрезками.

– Вам чего, гражданочка? – спрашивала продавщица, щуря усталые глаза.

– Мяса бы… – робко отвечала бабушка.

– Какого вам? Вот, свининки грудинка осталась, – продавщица указывала на кусок, наполовину состоящий из сала.

– А получше ничего нет?

Продавщица окидывала нас оценивающим взглядом:

– Нету. Разобрали уже.

И только если рядом вдруг оказывалась бабушкина знакомая Лидия Михайловна, работавшая в соседней аптеке, продавщица вдруг «вспоминала»:

– А, Лид, это ты? Так бы сразу и сказала. Погоди-ка…

И из-под прилавка появлялся упакованный в бумагу кусок настоящего мяса – розовый, свежий, почти без жил.

Те, кто побогаче, старались покупать мясо на рынке. Там, среди деревянных лотков и запаха зелени, можно было найти куски поприличнее – розоватые, свежие, аппетитные. Но и цена кусалась не хуже бродячей собаки – в полтора, а то и в два раза выше магазинной.

Именно о таком мясе мечтал дядя Гриша в середине ноября, когда первые морозы защипали щёки, а в воздухе запахло приближающейся зимой.

– Нина, сходи-ка ты на рынок, – попросил он жену, потирая руки в предвкушении. – Пельмешков хочется. Накрутим, наморозим, будем всю зиму есть.

– Что-то ты разгулялся, Григорий, – ответила тётя Нина, поправляя очки на переносице. – Знаешь, почем нынче мясо на рынке? Целое состояние!

– Да ладно тебе, – подмигнул дядя Гриша. – У меня заначка есть. Премиальные на работе дали, за перевыполнение плана. Все честно заработано, – он полез в карман штанов и достал сложенную вчетверо десятку. – Держи, матушка. И возьми побольше, чтоб на всю зиму хватило!

Глаза его загорелись, как у маленького мальчика перед Новым годом. Пельмени для дяди Гриши были не просто едой – это был ритуал, символ благополучия, маленький праздник посреди серых будней.

– Ну, в субботу схожу, – как-то неуверенно ответила Нина, о чём-то задумавшись.

Она помнила, как в последний раз была на рынке – толчея, крики, дорожки, залитые водой из шлангов, которыми обмывали прилавки. И цены, цены, цены… Простой рабочей семье такая роскошь не по карману. Но разве можно устоять перед просьбой любимого человека? Особенно когда он смотрит так, точно от этих пельменей зависит счастье всей семьи.

Суббота выдалась на редкость погожей для ноябрьского дня. Тётя Нина надела своё лучшее пальто – тёмно-синее, с потёртым воротником, которое она берегла для «выходов в свет», повязала на голову пуховый платок и отправилась на рынок. От нашего дома до колхозного рынка на улице Пролетарской было рукой подать. Нина, встретив по пути знакомую, остановилась поговорить:

– Антонина, куда направляешься?

– Да в раймаг. Говорят, сапоги зимние «выбросили». Импортные, чешские.

– А я слышала, твоя Зоечка в медицинский поступать собирается? Может, ей лучше в медсестры, спокойнее будет?

– Нет! Всё правильно девка делает. Нынешней молодежи надо повыше метить, – возразила Антонина Петровна. – А то мы всю жизнь в грязи да в нищете, так пусть хоть дети…

– Ой, да ладно тебе, Тоня. Мы же для них и стараемся, – мягко перебила её тётя Нина и махнула рукой: – Ну, ладно, поспешай, а то сапоги разберут. А я на рынок, мясца купить. Гриша мой пельмени захотел.

Рынок уже кипел жизнью. На деревянных лотках, побитых временем и непогодой, горками лежали овощи, стояли банки с соленьями, громоздились горы лука и чеснока. В мясном ряду торговали громкоголосые женщины в белых фартуках и мужчины с красными от мороза руками. Они зазывали покупателей, расхваливая свой товар так, как будто это было не просто мясо, а нектар с божественного стола.

– Свежатина! Парное мясо! Только сегодня забито! – кричала дородная тётка с лицом цвета свеклы. – Подходи, хозяйка, не пожалеешь!

– А у меня телятинка! – надрывался сосед. – Нежная, как шёлк, сладкая, как мёд! Сам бы ел, да детишкам нечем кормить!

– Не слушай их, мать, – шептал на ухо другой продавец. – У меня возьми. Чистая говядина, не обманываю!

Тётя Нина растерянно оглядывалась. Цены кусались – семь рублей за килограмм, восемь, а то и все девять! На мужнину десятку хватило бы всего на килограмм, может, чуть больше. Какие уж тут пельмени на всю зиму?

Обойдя все лотки, где продавали мясо, Нина приценилась, запомнила, где, на её взгляд, лежало самое аппетитное и не слишком дорогое. Она уже собиралась достать свой потёртый кошелёк, завёрнутый в носовой платок, когда её толкнул под руку чернявый, с быстро бегающими глазками мужичок.

– Мадам, – галантно обратился он, приподнимая шапку и обнажая лысеющую голову. – Я вам, голубушка, мясо подешевле отдам.

В его глазах светились то ли отчаяние, то ли хитрость – Нина не успела разобрать.

– Ммм, – только и смогла произнести она, застигнутая врасплох таким обращением.

– Вы не пугайтесь, мадамочка, – продолжал мужичок, бегая глазами по сторонам. – Я не жулик какой-нибудь. Просто ситуация у меня… особая. Товар отличный, сами увидите.

Тётя Нина оглянулась. Никто вокруг не обращал на них внимания – каждый был занят своим делом: кто торговался, кто взвешивал, кто пробовал молоко из банок, поднесенных к губам.

– Вы сколько хотели бы купить? – спросил мужичок, понизив голос.

– Да килограмма два бы, – неуверенно ответила тётя Нина. – А почём продаете?

– Для вас, мадамочка, особая цена – четыре рубля за кило! – выпалил мужичок. – Чистый убыток для меня, но деваться некуда.

Тётя Нина мысленно прикинула: два с лишним килограмма за десятку. Это уже не просто на один раз, это действительно можно наморозить на всю зиму. Странно, конечно, что так дёшево, но мало ли какие обстоятельства у человека.

– Я из Чувашевой приехал, привёз на продажу мясо. Только вчера забито, как стёклышко, – зачастил мужичок. – Но мне знакомый на рынке сказал, что у меня жена заболела. Любимушка моя, – и он пустил скупую мужскую слезу, демонстрируя глубину своего горя. – Вот я и отдаю свой товар задарма, чтобы поскорее лекарство купить и к жёнушке вернуться.

– Ох, горе-то какое, – сочувственно покачала головой тётя Нина. – А что с женой-то случилось?

– Сердце, – трагическим шёпотом произнёс мужичок, прижав руку к груди. – Сердце у неё слабое. Врач прописал лекарство, но шибко дорогое. Я и скотину на базар привёз продать, чтоб денег достать.

Его голос дрожал, а в глазах стояла такая убедительная тоска, что сердце тёти Нины, много лет отработавшей в больнице и повидавшей немало человеческого горя, дрогнуло.

– Вот беда-то какая, – с искренним сочувствием произнесла она. – Ну, веди к своему прилавку, помогу твоему горю.

Она подумала, что сделает двойное доброе дело – и мужику поможет скорее вернуться к больной жене, и дядю Гришу порадует хорошим мясом по сходной цене.

– Да я уж с прилавка мясо-то убрал, а сумки с товаром у меня друг охраняет, – мужчина быстро запетлял среди толпы, уводя Нину с территории рынка.

– А почему не на рынке торгуете? – спросила тётя Нина, едва поспевая за своим проводником.

– Так это… место не досталось, – бросил мужичок через плечо. – А без места – санитарный контроль штрафует. Вот и приходится на отшибе стоять. Но вы не сомневайтесь, мясо отличное! У нас в деревне все свое, самым лучшим скотинку кормили.

И действительно, недалеко от главных ворот стоял ещё один мужчина неопределённого возраста – то ли тридцать, то ли пятьдесят, с серым, помятым лицом, на котором отпечаталась вся тяжесть советского быта. Рядом с ним на земле стояли две потрёпанные сумки.

Этот второй мужчина не произнёс ни слова. Только окинул тётю Нину пустым, смотрящим куда-то сквозь неё взглядом. От него несло перегаром так, что хоть топор вешай.

– Вот, это мой компаньон, – представил его мужичок. – Он немногословный у нас. Контузило на фронте, – он понизил голос до шёпота, – с тех пор не в себе немного.

Тётя Нина с пониманием кивнула. Много таких видела – после войны прошло больше тридцати лет, а искалеченные души так и не исцелились.

Мужичок подвёл Нину к своему товарищу, достал из сумки свёрток, обёрнутый в газету «Правда», и развернул его, показывая кровоточащее мясо.

«И вправду, свежее», – подумала Нина, рассматривая кусок и довольно кивая.

Такая удача! Руки её затряслись от радости успешной сделки. Она непослушными пальцами расстегнула сумочку, достала кошелёк, отсчитала деньги и протянула их мужику, который проворно схватил их и сунул в карман своего потрёпанного пальто.

– Вы уж поскорее к жене-то возвращайтесь, – сказала тётя Нина, принимая тяжёлый свёрток.

– Спасибо вам, добрая женщина, – закивал мужичок, пятясь назад. – Дай бог здоровья!

Тётя Нина осталась стоять в некотором недоумении. Всё произошло так быстро, что она даже не успела как следует рассмотреть покупку. Но свёрток в руках был увесистым, тёплым, сочился красноватым соком через газету – всё как полагается свежему мясу.

Она уже сделала несколько шагов в сторону дома, как вдруг остановилась, озадаченно нахмурившись. «А ведь я даже не посмотрела, что за мясо-то купила, – подумала она. – Говядина? Свинина?» Но разворачивать свёрток посреди улицы не хотелось, да и не так уж это было важно – мясо как мясо, на пельмени сгодится любое.

Совершив, как ей казалось, замечательную покупку, Нина с приподнятым настроением пошла домой. Она представляла, как обрадуется дядя Гриша, как они всей семьей будут лепить пельмени, а потом пригласят друзей на эту вкуснятину.

– Гриш, я купила мясо и совсем недорого! – весело крикнула она, едва переступив порог квартиры.

– Ну-ка, ну-ка, показывай, что там у тебя, – дядя Гриша потер руки в предвкушении. – По запаху чую – свежатина!

– Два с половиной кило взяла, – с гордостью сообщила тётя Нина. – Всего за десятку! Представляешь?

– Да ты что?! – восхитился дядя Гриша. – Где ж такое счастье привалило?

– Да мужичок один продавал… У него жена заболела, срочно деньги на лекарство нужны были. Вот и уступил по дешёвке.

– Повезло так повезло, – дядя Гриша присвистнул. – Давай-ка посмотрим, что за мясо.

Дядя Гриша, в накинутом на плечи пиджаке и домашних тапочках, вышел встретить жену и помочь отнести покупку на кухню. Его лицо светилось предвкушением – наконец-то пельмешки! Но стоило им коснуться упаковки, как рыженькая Крошка, чьё добродушие было всем известно, захлебнулась жутким воем. В этом звуке слышался леденящий ужас перед незримым призраком. Собака, не помня себя, кинулась прочь, забившись в самую глухую тень под столом.

– Что это с ней? – пожимая плечами, удивилась тётя Нина. – Отрежу-ка я ей кусочек, – и, взяв небольшой ломтик мяса, она протянула его собаке.

– На, Крошка, – позвала она, наклонившись и протягивая руку под стол. – Что ты, глупая? Угощайся!

Крошка в ответ ощерилась, прижала хвост, вжалась в пол и забилась под стол ещё дальше, как будто ей предложили не лакомство, а смертельную отраву.

– Никогда такого не видела, – растерянно пробормотала тётя Нина. – Она ж у нас всё подряд ест. И колбасные обрезки, и требуху… А тут вдруг…

Дядя Гриша внимательно посмотрел на мясо, потом на собаку, и его лицо медленно вытянулось.

– Похоже, мать, надули тебя, – грустно произнёс он, тяжело опускаясь на стул. – Ты собачье мясо купила.

– Что?! – тётя Нина в ужасе уставилась на мясо, лежащее на газете. – Как… собачье? Не может быть!

– Может, может, – дядя Гриша взял кусок, повертел его в руках, понюхал. – Собачиной пахнет. Да и Крошка не ошибётся – она своих чует.

– Господи, – выдохнула тётя Нина, закрывая рот рукой. – Неужели… неужели они собак на мясо бьют?

– Всякое бывает, – мрачно ответил дядя Гриша. – Особенно на окраинах. Бродячих собак полно, а мяса в магазинах нет. Вот некоторые и промышляют…

Все его мечты о пельменях растаяли в воздухе, как мираж в пустыне. Он тяжело вздохнул и добавил:

– Иди выбрось, куда уж есть такую гадость…

Тётя Нина на мгновение застыла, не веря своим ушам. Потом медленно, как во сне, посмотрела на свёрток в своих руках. А ведь и правда – мясо было какое-то странное, с тёмными прожилками, и запах… Запах был необычный, немного сладковатый.

Осознание того, что её обманули, что она отдала деньги за мясо убитой собаки, накатило волной стыда и отвращения. Слёзы брызнули из её глаз.

– Господи, как же я не догадалась! – всхлипывала она, стоя посреди кухни с этим ужасным свёртком. – Вот ведь… Как же так… И жены никакой больной нет, небось, – продолжала она, размазывая слёзы по щекам. – Придумал всё, чтобы разжалобить! А я, дура старая, поверила! Ведь сколько лет прожила, могла бы уже и поумнеть…

– Нинушка, не кори себя, – дядя Гриша обнял жену за плечи. – В доверчивости твоей нет ничего плохого. Просто мир вокруг… не всегда отвечает тем же.

– Да дело не в деньгах даже, – всхлипнула тётя Нина. – Хотя десятка – не маленькие деньги… Но подумать только – собаку убили! Такую же, как наша Крошка! Ради наживы, ради обмана!

– Ну, может, не такую же, – попытался утешить её дядя Гриша. – Может, бродячую, больную…

– Да какая разница! – возмутилась тётя Нина. – Живая душа ведь! А я чуть не накормила этим мясом нашу собаку! Подумать страшно!

Дядя Гриша молча встал, подошёл к ней, обнял за плечи и забрал злополучный свёрток.

– Не плачь, Нинушка, – сказал он тихо. – Не ты первая, не ты последняя. На каждого доверчивого человека найдётся ловкий обманщик. Не пельмени – так щи. Картошечки отварим, с огурчиками солёными – не хуже будет.

– Как же мы на одну картошку перебиваться будем? – вздохнула тётя Нина. – У нас же гости на воскресенье званы.

– Ничего, – подмигнул дядя Гриша. – Я сейчас к Николаичу загляну. У него в сарае окорок висит, он мне давно часть предлагал – я ему летом крышу чинил. Так что не переживай, будут и пельмени, и угощение.

Он поцеловал жену в мокрую от слёз щёку и ободряюще похлопал по спине:

– А ты пока тесто замеси. Чтоб готово было, когда я с мясом вернусь.

Он отнёс свёрток на улицу, выбросил в дальний угол мусорного деревянного ящика и тщательно вымыл руки, стараясь смыть не только физическое прикосновение к обману, но и само воспоминание о нём.

А тётя Нина ещё долго сидела за кухонным столом, утирая слёзы уголком фартука. Ей было жаль не столько потраченных денег, сколько своей наивности, своего безграничного доверия к людям, которое в очередной раз обернулось горьким уроком. И ещё ей было безумно жаль ту неизвестную собаку, чья жизнь оборвалась, чтобы стать разменной монетой в руках бессовестных торгашей.

– А вдруг это чья-то любимая собачка была? – вслух подумала она. – Вдруг её хозяева ищут, зовут, а она уже…

Эта мысль была настолько невыносимой, что тётя Нина снова разрыдалась, уже не сдерживаясь. Крошка, услышав плач хозяйки, вылезла из-под стола, подошла и положила морду ей на колени. Тётя Нина машинально погладила рыжую голову, потрепала за ухом:

– Эх, Крошка, Крошка… Хорошо, что ты у нас есть.

Собака тихонько взвизгнула; казалось, ни одно слово не ускользнуло от её внимания. В её карих глазах светилось такое понимание, такое сочувствие, точно она и вправду могла читать человеческие мысли.

История с «особенным мясом» стала в нашей семье своеобразной притчей о доверчивости и осторожности. И хотя тётя Нина после этого случая стала немного осмотрительнее, основу её характера этот урок не изменил – она продолжала верить людям, продолжала помогать тем, кто нуждался в помощи. Просто теперь она делала это с чуть большей мудростью. Как говорил дядя Гриша: «Доброе сердце – не порок, если голова на месте».

ГЛАВА 8. Голод

Бабушка Зоя, жившая на первом этаже нашего дома – в тесной однокомнатной квартире с окнами, выходящими на стену соседнего дома, куда солнце заглядывало лишь на два коротких часа в летние месяцы, – была фигурой одновременно обыденной и загадочной. Как старая фотография, на которой изображены незнакомые люди, но что-то в их глазах заставляет всматриваться снова и снова.

Каждый раз, проходя мимо её окна, я невольно замедлял шаг, пытаясь разглядеть сквозь выцветшие занавески хоть какие-то признаки жизни внутри: силуэт, движение, тень. Иногда мне казалось, что квартира пуста, но потом вдруг за стеклом мелькала рука или голова, и я понимал, что бабушка Зоя там – всегда там, как бессменный часовой на посту.

Она была невысокого роста, с полноватой фигурой – из тех, какие обычно бывают у русских женщин от пятидесяти лет и старше. Её седые волосы, собранные в тугой пучок на затылке, лишь изредка позволяли себе выбиться из строгой прически, а руки были жилистыми, надорванными тяжелой работой, с выступающими венами и узловатыми пальцами.