Дом, которого нет

Я взял книгу, чувствуя себя самым низким существом на земле. Все мои благие намерения обратились прахом, все мечты о рыцарском поступке, достойном её восхищения, рассеялись как дым. В этот момент я был не Пажом Королевы, а просто маленьким воришкой, испугавшимся признать свою вину.

– Ты злишься на меня? – спросил я, боясь услышать ответ, но ещё больше боясь неизвестности.

– Нет, – покачала головой Галя. Она присела на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне, и положила руки мне на плечи. – Я не злюсь. Я разочарована. Но знаешь, в чём разница между хорошими людьми и плохими? Не в том, что одни ошибаются, а другие нет. Все ошибаются. Разница в том, что хорошие люди исправляют свои ошибки. И не боятся за них отвечать.

В её глазах не было осуждения – только какая-то глубокая мудрость и… надежда? Надежда на то, что я пойму, что я извлеку урок, что я стану лучше.

Ночью мне приснился кошмар. Я стоял перед судом из героев книг Крапивина – мальчиков с честными глазами и девочек с косичками, – и все они смотрели на меня с таким осуждением, что хотелось провалиться сквозь землю. «Вор!» – кричали они хором. – «Вор и лжец!» А я пытался оправдаться, говорил, что хотел как лучше, но мой голос становился всё тише и тише, пока не превратился в жалкий писк.

Я проснулся в холодном поту, с колотящимся сердцем. За окном едва рассветало. До встречи с Галей оставалось несколько часов, но я уже знал, что не смогу ждать. Я должен был исправить свою ошибку немедленно.

Наспех одевшись, я схватил книгу и выбежал из дома. На улице было морозно и тихо, снег поскрипывал под ногами. Я бежал к дому Гали, не чувствуя холода, только жжение стыда внутри.

На следующий день мы вместе пошли в библиотеку. Я трясся от страха, представляя гнев библиотекарши, возможные наказания, позор, который ожидает меня. Мне казалось, что все на улице смотрят на меня, видят мой позор, читают мои мысли. Но Галя держала меня за руку, и её прикосновение придавало мне смелости.

К моему удивлению, она всё взяла на себя. Сказала библиотекарше, что случайно унесла книгу домой, перепутав с собственной, и только сейчас заметила ошибку. Та поворчала немного, но, глядя на румяное лицо Гали, на её искреннюю улыбку, быстро смягчилась. Я стоял позади, кусая губы и не поднимая глаз, готовый в любой момент быть уличённым во лжи. Но этого не произошло.

– В следующий раз будьте внимательнее, Галина, – строго сказала библиотекарша, но в её голосе не было настоящего упрёка. Мне показалось, что она догадалась, кто из нас настоящий виновник, но решила не выводить меня на чистую воду.

Когда мы вышли из библиотеки, я почувствовал, как с плеч свалился огромный груз. Но одновременно мне стало ещё хуже от того, что Галя солгала ради меня.

– Почему ты это сделала? – спросил я, когда мы отошли достаточно далеко. – Почему не сказала правду?

– Потому что иногда защищать друга важнее, чем быть правым, – ответила она просто. – Ты уже наказал себя больше, чем могла бы наказать тебя Нина Петровна. Я это видела по твоим глазам.

Она была права. Внутри меня бушевала буря стыда и раскаяния, которая была хуже любого наказания. Но в то же время я чувствовал и что-то ещё – облегчение от того, что правда восторжествовала, что книга вернулась на своё законное место.

Галя не стала читать мне нотаций, не стала упрекать. Она просто предложила, как будто ничего не произошло:

– Давай купим по коржику? У меня как раз осталась немного денег. Надо отпраздновать твоё перерождение!

– Перерождение? – переспросил я, не понимая.

– Ну да, – она улыбнулась, и в её улыбке была какая-то особенная теплота. – Когда человек признаёт свою ошибку и исправляет её, он становится немного другим. Лучше, чище. Как будто заново родился. Правда, чувствуешь?

И я действительно чувствовал что-то подобное – словно тяжесть, которая давила на меня с момента кражи, исчезла, а на её месте появилось что-то лёгкое и светлое. Облегчение? Гордость за то, что хватило смелости исправить ошибку? Благодарность Гале за то, что она поверила в меня?

В этом простом предложении, в этой готовности перевернуть страницу и двигаться дальше, было больше прощения и понимания, чем в любых высокопарных речах. Галя не держала на меня зла, не считала меня плохим человеком – она видела во мне потенциал стать лучше и верила, что я на это способен.

За коржиками, которые мы ели, сидя на скамейке в сиреневом сквере, она вдруг сказала:

– Знаешь, я хочу подарить тебе настоящий подарок. Не украденный, а заработанный.

Она достала из сумки конверт с фотографиями – результат нашего проекта «Отроки во Вселенной». От конверта пахло проявителем и какими-то химикатами – запах, который я теперь всегда ассоциировал с Галей.

– Вот, смотри. Это ты. Космонавт-исследователь далекой планеты. Смотри, какой ты тут… настоящий.

Я перебирал фотографии, на которых запечатлён мальчик в серебристой куртке на фоне поднимающегося от ручья пара. Лицо задумчивое, глаза удивлённые, словно он действительно видит этот мир впервые. И это был я? Этот серьёзный мальчик с таким выразительным лицом, с такими живыми глазами? Я не узнавал себя – или, может быть, впервые по-настоящему увидел себя.

– Спасибо, – сказал я, и это «спасибо» было не только за фотографии, но и за урок, за понимание, за веру в меня, которая светилась в её глазах.

В тот день я понял, что быть пажом настоящей королевы – это не просто нести её шлейф на балу. Это значит следовать её примеру, жить по тем принципам, которые она исповедует, стремиться быть достойным её доверия и уважения.

А ещё я понял, что Галя была для меня не просто старшей подругой. Она была тем самым светом, о котором говорила, – проводником в мир, где правда и честь не пустые слова, а реальные ориентиры, по которым можно строить свою жизнь. Где каждый, даже самый маленький и незаметный, может стать героем своей истории, если готов отстаивать то, во что верит.

Много лет спустя, когда старый дом остался лишь в воспоминаниях, а моё детство превратилось в набор потускневших от времени эпизодов, я часто вспоминал Галю. Её образ – девушки с глазами, горящими верой в лучшее, с книгой Крапивина в руках, с фотоаппаратом, направленным на меня, пажа её королевского величества, – оставался одним из самых ярких и значимых воспоминаний моего детства.

И каждый раз, когда я сталкивался с нравственным выбором, я задавал себе вопрос: «А что бы сделал герой Крапивина? Что сказала бы Галя?» Этот внутренний компас, который она мне подарила, оказался надёжнее любых других жизненных ориентиров. Потому что, как она любила повторять, «самые важные решения мы принимаем не головой, а сердцем, и только от нас зависит, чтобы это сердце оставалось чистым».

ГЛАВА 7. Пельмени

В советское время мясо в магазине было исчезающим видом – миражом, который растворялся, стоило лишь моргнуть. За продуктами выстраивались очереди, извивающиеся как гигантские змеи по тротуарам. Чтобы купить полкило докторской колбасы, нужно было занимать позицию еще до рассвета, задолго до того, как сонная продавщица откроет заветную дверь продуктового отдела.

Помню, как-то раз бабушка разбудила меня в рано утром.

– Вставай, Сашуша, – шептала она, тормоша мое плечо. – Пойдем в очередь.

– Куда? – пробормотал я, с трудом разлепляя глаза.

– В сорок первый. Говорят, сегодня «выбросят» говядину.

«Выбросят» – так говорили о появлении дефицитного товара, словно это не продукт на прилавок выкладывали, а милостыню толпе кидали. Я натянул штаны, сунул ноги в ботинки и, полусонный, побрел за бабушкой. На улице было темно, сыро, промозглый ветер пробирал до костей. У дверей магазина уже толпились люди – человек сорок, не меньше.

– Занимали? – спросила бабушка у крайнего в очереди, кутающегося в потертый плащ мужчины.

– Занимал, – буркнул он. – Вы тридцать первая и тридцать второй.

Мы встали в хвост очереди, притопывая озябшими ногами. Ждали часа два, и когда магазин открылся, говядины уже не досталось – только голые свиные ребра.

Но и выстоять очередь было только половиной дела. Товар отпускали строго нормировано – пятьсот граммов колбасы, килограмм мяса «в одни руки». Именно поэтому бабушка иногда призывала на помощь нас с братом – две дополнительные пары рук позволяли унести домой тройную норму заветного продукта.

То, что лежало на прилавках, часто напоминало анатомический атлас – жилистые куски непонятной формы, с сероватым оттенком. Всё, что выглядело хоть немного привлекательнее, уходило «под прилавок» – продавцы разбирали между собой и приберегали для «своих». Простому смертному оставалось довольствоваться рёбрами да обрезками.

– Вам чего, гражданочка? – спрашивала продавщица, щуря усталые глаза.

– Мяса бы… – робко отвечала бабушка.

– Какого вам? Вот, свининки грудинка осталась, – продавщица указывала на кусок, наполовину состоящий из жира.

– А получше ничего нет?

Продавщица окидывала маму оценивающим взглядом:

– Нету. Разобрали уже.

И только если рядом вдруг оказывалась бабушкина знакомая Лидия Михайловна, работавшая в соседней аптеке, продавщица вдруг «вспоминала»:

– А, Лид, это ты? Так бы сразу и сказала. Погоди-ка…

И из-под прилавка появлялся упакованный в бумагу кусок настоящего мяса – розовый, свежий, почти без жил.

Те, кто побогаче, старались покупать мясо на рынке. Там, среди деревянных лотков и запаха зелени, можно было найти куски поприличнее – розоватые, свежие, аппетитные. Но и цена кусалась не хуже бродячей собаки – в полтора, а то и в два раза выше магазинной.

Именно о таком мясе мечтал дядя Гриша в середине ноября, когда первые морозы защипали щёки, а в воздухе запахло приближающейся зимой.

– Нина, сходи-ка ты на рынок, – попросил он жену, потирая руки в предвкушении. – Пельмешков хочется. Накрутим, наморозим, будем всю зиму есть.

– Что-то ты разгулялся, Григорий, – ответила тётя Нина, поправляя очки на переносице. – Знаешь, почем нынче мясо на рынке? Целое состояние!

– Да ладно тебе, – подмигнул дядя Гриша. – У меня заначка есть. Премиальные на работе дали, за перевыполнение плана. Все честно заработано, – он полез в карман штанов и достал сложенную вчетверо десятку. – Держи, матушка. И возьми побольше, чтоб на всю зиму хватило!

Глаза его загорелись, как у маленького мальчика перед Новым годом. Пельмени для дяди Гриши были не просто едой – это был ритуал, символ благополучия, маленький праздник посреди серых будней.

– Ну, в субботу схожу, – как-то неуверенно ответила Нина, о чём-то задумавшись.

Она помнила, как в последний раз была на рынке – толчея, крики, дорожки, залитые водой из шлангов, которыми обмывали прилавки. И цены, цены, цены… Простой рабочей семье такая роскошь не по карману.

Но разве можно устоять перед просьбой любимого человека? Особенно когда он смотрит так, словно от этих пельменей зависит счастье всей семьи.

Суббота выдалась на редкость погожей для ноябрьского дня. Тётя Нина надела своё лучшее пальто – тёмно-синее, с потёртым воротником, которое она берегла для «выходов в свет», повязала на голову пуховый платок и отправилась на рынок. От нашего дома до колхозного рынка на улице Пролетарской было рукой подать. Нина, встретив по пути знакомую, за разговорами о детях и внуках незаметно дошла до рыночных ворот.

– …Говорят, твоя Зоечка в медицинский поступать собирается? – спросила тётя Нина у своей подруги Антонины Петровны. – Может, ей лучше в медсестры, спокойнее будет?

– Нет! Всё правильно девка делает. Нынешней молодежи надо повыше метить, – возразила Антонина Петровна. – А то мы всю жизнь в грязи да в нищете, так пусть хоть дети…

– Ой, да ладно тебе, Тоня, – перебила её тётя Нина. – Мы же для них и стараемся. А ты куда сама-то направляешься?

– Да в раймаг. Говорят, сапоги зимние «выбросили». Импортные, чешские.

– Ну, беги-беги, а то разберут, – махнула рукой тётя Нина. – А я на рынок, мясца купить. Гриша мой пельмени захотел.

Рынок уже кипел жизнью. На деревянных лотках, побитых временем и непогодой, горками лежали овощи, стояли банки с соленьями, громоздились горы лука и чеснока. В мясном ряду торговали громкоголосые женщины в белых фартуках и мужчины с красными от мороза руками. Они зазывали покупателей, расхваливая свой товар так, как будто это было не просто мясо, а нектар с божественного стола.

– Свежатина! Парное мясо! Только сегодня забито! – кричала дородная тётка, с лицом цвета свеклы. – Подходи, хозяйка, не пожалеешь!

– А у меня телятинка! – надрывался сосед. – Нежная, как шёлк, сладкая, как мёд! Сам бы ел, да детишкам нечего кормить!

– Не слушай их, мать, – шептал на ухо другой продавец. – У меня возьми. Чистая говядина, не обманываю!

Тётя Нина растерянно оглядывалась. Цены кусались – семь рублей за килограмм, восемь, а то и все девять! На мужнину десятку хватило бы всего на килограмм, может, чуть больше. Какие уж тут пельмени на всю зиму?

Обойдя все лотки, где продавали мясо, Нина приценилась, запомнила, где, на её взгляд, лежало самое аппетитное и не слишком дорогое. Она уже собиралась достать свой потёртый кошелёк, завёрнутый в носовой платок, когда её толкнул под руку чернявый, с быстро бегающими глазками мужичок.

– Мадам, – галантно обратился он, приподнимая шапку и обнажая лысеющую голову. – Я вам, голубушка, мясо подешевле отдам.

В его глазах светились то ли отчаяние, то ли хитрость – Нина не успела разобрать.

– Ммм, – только и смогла произнести она, застигнутая врасплох таким обращением.

– Вы не пугайтесь, мадамочка, – продолжал мужичок, бегая глазами по сторонам. – Я не жулик какой-нибудь. Просто ситуация у меня… особая. Товар отличный, сами увидите.

Тётя Нина оглянулась. Никто вокруг не обращал на них внимания – каждый был занят своим делом: кто торговался, кто взвешивал, кто пробовал молоко из банок, поднесенных к губам.

– Вы сколько хотели бы купить? – спросил мужичок, понизив голос.

– Да килограмма два бы, – неуверенно ответила тётя Нина. – А почём продаете?

– Для вас, мадамочка, особая цена – четыре рубля за кило! – выпалил мужичок. – Чистый убыток для меня, но деваться некуда.

Тётя Нина мысленно прикинула: два с лишним килограмма за десятку. Это уже не просто на один раз, это действительно можно наморозить на всю зиму. Странно, конечно, что так дёшево, но мало ли какие обстоятельства у человека.

– Я из Чувашевой приехал, привёз на продажу мясо. Только вчера забито, как стёклышко, – зачастил мужичок. – Но мне знакомый на рынке сказал, что у меня жена заболела. Любимушка моя, – и он пустил скупую мужскую слезу, демонстрируя глубину своего горя. – Вот я и отдаю свой товар задарма, чтобы поскорее лекарство купить и к жёнушке вернуться.

– Ох, горе-то какое, – сочувственно покачала головой тётя Нина. – А что с женой-то случилось?

– Сердце, – трагическим шёпотом произнёс мужичок, прижав руку к груди. – Сердце у неё слабое. Врач прописал лекарство, но шибко дорогое. Я и скотину на базар привёз продать, чтоб денег достать.

Его голос дрожал, а в глазах стояла такая убедительная тоска, что сердце тёти Нины, много лет отработавшей в больнице и повидавшей немало человеческого горя, дрогнуло.

– Вот беда-то какая, – с искренним сочувствием произнесла она. – Ну, веди к своему прилавку, помогу твоему горю.

Она подумала, что сделает двойное доброе дело – и мужику поможет скорее вернуться к больной жене, и дядю Гришу порадует хорошим мясом по сходной цене.

– Да я уж с прилавка мясо-то убрал, а сумки с товаром у меня друг охраняет, – мужчина быстро запетлял среди толпы, уводя Нину с территории рынка.

– А почему не на рынке торгуете? – спросила тётя Нина, едва поспевая за своим проводником.

– Так это… место не досталось, – бросил мужичок через плечо. – А без места – санитарный контроль штрафует. Вот и приходится на отшибе стоять. Но вы не сомневайтесь, мясо отличное! У нас в деревне все свое, самым лучшим скотинку кормили.

И действительно, недалеко от главных ворот стоял ещё один мужчина неопределённого возраста – то ли тридцать, то ли пятьдесят, с серым, помятым лицом, на котором отпечаталась вся тяжесть советского быта. Рядом с ним на земле стояли две потрёпанные сумки.

Этот второй мужчина не произнёс ни слова. Только окинул тётю Нину мутным взглядом, словно сквозь неё смотрел. От него несло перегаром так, что хоть топор вешай.

– Вот, это мой компаньон, – представил его мужичок. – Он немногословный у нас. Контузило на фронте, – он понизил голос до шёпота, – с тех пор не в себе немного.

Тётя Нина с пониманием кивнула. Много таких видела – после войны прошло больше тридцати лет, а искалеченные души так и не исцелились.

Мужичок подвёл Нину к своему товарищу, достал из сумки свёрток, обёрнутый в газету «Правда», и развернул его, показывая кровоточащее свежее мясо.

«Действительно, как будто только что забили», – подумала Нина, рассматривая кусок и довольно кивая головой.

Такая удача! Руки её затряслись от радости успешной сделки. Она непослушными пальцами расстегнула сумочку, достала кошелёк, отсчитала деньги и протянула их мужику, который проворно схватил их и сунул в карман своего потрёпанного пальто.

– Вы уж поскорее к жене-то возвращайтесь, – сказала тётя Нина, принимая тяжёлый свёрток.

– Спасибо вам, добрая женщина, – закивал мужичок, пятясь назад. – Дай бог здоровья!

Тётя Нина осталась стоять в некотором недоумении. Всё произошло так быстро, что она даже не успела как следует рассмотреть покупку. Но свёрток в руках был увесистым, тёплым, сочился красноватым соком через газету – всё как полагается свежему мясу.

Она уже сделала несколько шагов в сторону дома, как вдруг остановилась, озадаченно нахмурившись. «А ведь я даже не посмотрела, что за мясо-то купила, – подумала она. – Говядина? Свинина?» Но разворачивать свёрток посреди улицы не хотелось, да и не так уж это было важно – мясо как мясо, на пельмени сгодится любое.

Совершив, как ей казалось, замечательную покупку, Нина с приподнятым настроением пошла домой. Она представляла, как обрадуется дядя Гриша, как они всей семьей будут лепить пельмени, а потом пригласят друзей на эту вкуснятину.

– Гриш, я купила мясо и совсем недорого! – весело крикнула она, едва переступив порог квартиры.

– Ну-ка, ну-ка, показывай, что там у тебя, – дядя Гриша потер руки в предвкушении. – По запаху чую – свежатина!

– Два с половиной кило взяла, – с гордостью сообщила тётя Нина. – Всего за десятку! Представляешь?

– Да ты что?! – восхитился дядя Гриша. – Где ж такое счастье привалило?

– Да мужичок один продавал… У него жена заболела, срочно деньги на лекарство нужны были. Вот и уступил по дешёвке.

– Повезло так повезло, – дядя Гриша присвистнул. – Давай-ка посмотрим, что за мясо.

Дядя Гриша, в накинутом на плечи пиджаке и домашних тапочках, вышел встретить жену и помочь отнести покупку на кухню. Его лицо светилось предвкушением – наконец-то пельмешки! Но, когда они начали распаковывать покупку, их рыженькая дворняжка по кличке Крошка, обычно спокойная и приветливая, вдруг завыла так, словно увидела призрак, и убежала под стол в дальний угол комнаты.

– Что это с ней? – пожимая плечами, удивилась тётя Нина. – Отрежу-ка я ей кусочек, – и, взяв небольшой ломтик мяса, она протянула его собаке.

– На, Крошка, – позвала она, наклонившись и протягивая руку под стол. – Что ты, глупая? Угощайся!

Крошка в ответ ощерилась, прижала хвост, вжалась в пол и забилась под стол ещё дальше, словно ей предложили не лакомство, а смертельную отраву.

– Никогда такого не видела, – растерянно пробормотала тётя Нина. – Она ж у нас всё подряд ест. И колбасные обрезки, и требуху… А тут вдруг…

Дядя Гриша внимательно посмотрел на мясо, потом на собаку, и его лицо медленно вытянулось, как будто он разгадал какую-то неприятную загадку.

– По ходу, жена, обманули тебя, – грустно произнёс он, тяжело опускаясь на стул. – Ты собачье мясо купила.

– Что?! – тётя Нина в ужасе уставилась на мясо, лежащее на газете. – Как… собачье? Не может быть!

– Может, может, – дядя Гриша взял кусок, повертел его в руках, понюхал. – Собачиной пахнет. Да и Крошка не ошибётся – она своих чует.

– Господи, – выдохнула тётя Нина, закрывая рот рукой. – Неужели… неужели они собак на мясо бьют?

– Всякое бывает, – мрачно ответил дядя Гриша. – Особенно на окраинах. Бродячих собак полно, а мяса в магазинах нет. Вот некоторые и промышляют…

Все его мечты о пельменях растаяли в воздухе, как мираж в пустыне. Он тяжело вздохнул и добавил:

– Иди выбрось, куда уж есть такую гадость…

Тётя Нина на мгновение застыла, не веря своим ушам. Потом медленно, как во сне, посмотрела на свёрток в своих руках. А ведь и правда – мясо было какое-то странное, с тёмными прожилками, и запах… Запах был необычный, немного сладковатый.

Осознание того, что её обманули, что она отдала деньги за мясо убитой собаки, накатило волной стыда и отвращения. Слёзы брызнули из её глаз.

– Господи, как же я не догадалась! – всхлипывала она, стоя посреди кухни с этим ужасным свёртком. – Вот ведь… Как же так…

– И жены никакой больной нет, небось, – продолжала она, размазывая слёзы по щекам. – Придумал всё, чтобы разжалобить! А я, дура старая, поверила! Ведь сколько лет прожила, могла бы уже и поумнеть…

– Нинушка, не кори себя, – дядя Гриша обнял жену за плечи. – В доверчивости твоей нет ничего плохого. Просто мир вокруг… не всегда отвечает тем же.

– Да дело не в деньгах даже, – всхлипнула тётя Нина. – Хотя десятка – не маленькие деньги… Но подумать только – собаку убили! Такую же, как наша Крошка! Ради наживы, ради обмана!

– Ну, может, не такую же, – попытался утешить её дядя Гриша. – Может, бродячую, больную…

– Да какая разница! – возмутилась тётя Нина. – Живая душа ведь! А я чуть не накормила этим мясом нашу собаку! Подумать страшно!

Дядя Гриша молча встал, подошёл к ней, обнял за плечи и забрал злополучный свёрток.

– Не плачь, Нинушка, – сказал он тихо. – Не ты первая, не ты последняя. На каждого доверчивого человека найдётся ловкий обманщик. Не пельмени – так щи. Картошечки отварим, с огурчиками солёными – не хуже будет.

– Как же мы на одну картошку перебиваться будем? – вздохнула тётя Нина. – У нас же гости на воскресенье званы.

– Ничего, – подмигнул дядя Гриша. – Я сейчас к Николаичу загляну. У него в сарае окорок висит, он мне давно часть предлагал – я ему летом крышу чинил. Так что не переживай, будут и пельмени, и угощение.

Он поцеловал жену в мокрую от слёз щёку и ободряюще похлопал по спине:

– А ты пока тесто замеси. Чтоб готово было, когда я с мясом вернусь.

Он отнёс свёрток на улицу, выбросил в дальний угол мусорного деревянного ящика и тщательно вымыл руки, словно стараясь смыть не только физическое прикосновение к обману, но и само воспоминание о нём.

А тётя Нина ещё долго сидела за кухонным столом, утирая слёзы уголком фартука. Ей было жаль не столько потраченных денег, сколько своей наивности, своего безграничного доверия к людям, которое в очередной раз обернулось горьким уроком. И ещё ей было безумно жаль ту неизвестную собаку, чья жизнь оборвалась, чтобы стать разменной монетой в руках бессовестных торгашей.

– А вдруг это чья-то любимая собачка была? – вслух подумала она. – Вдруг её хозяева ищут, зовут, а она уже…

Эта мысль была настолько невыносимой, что тётя Нина снова разрыдалась, уже не сдерживаясь. Крошка, услышав плач хозяйки, вылезла из-под стола, подошла и положила морду ей на колени. Тётя Нина машинально погладила рыжую голову, потрепала за ухом:

– Эх, Крошка, Крошка… Хорошо, что ты у нас есть.

Собака тихонько взвизгнула, словно поняла каждое слово, и лизнула руку тёти Нины. В её карих глазах светилось такое понимание, такое сочувствие, словно она и вправду могла читать человеческие мысли.

История с «особенным мясом» стала в нашей семье своеобразной притчей о доверчивости и осторожности. И хотя тётя Нина после этого случая стала немного осмотрительнее, основу её характера этот урок не изменил – она продолжала верить людям, продолжала помогать тем, кто нуждался в помощи. Просто теперь она делала это с чуть большей мудростью. Как говорил дядя Гриша: «Доброе сердце – не порок, если голова на месте».

ГЛАВА 8. Голод

Бабушка Зоя, жившая на первом этаже нашего дома – в тесной однокомнатной квартире с окнами, выходящими на стену соседнего дома, куда солнце заглядывало лишь на два коротких часа в летние месяцы, – была фигурой одновременно обыденной и загадочной, как старая фотография, на которой изображены незнакомые люди, но что-то в их глазах заставляет всматриваться снова и снова.

Каждый раз, проходя мимо её окна, я невольно замедлял шаг, пытаясь разглядеть сквозь выцветшие занавески хоть какие-то признаки жизни внутри: силуэт, движение, тень. Иногда мне казалось, что квартира пуста, но потом вдруг за стеклом мелькала рука или голова, и я понимал, что бабушка Зоя там – всегда там, как бессменный часовой на посту.