Дом, которого нет

Мы встретились с Галей возле школы – большого двухэтажного здания, чьи окна сейчас светились разноцветными огнями. Она стояла у входа, кутаясь в тёплое пальто, под которым угадывались очертания пышного платья. На её лице была маска «домино», а волосы скрывала лёгкая вуаль, спускающаяся на плечи.

– Ты пришёл, – с облегчением выдохнула она, когда я подошёл. – Я боялась, что ты передумаешь.

– Я же обещал, – ответил я с достоинством. – А паж всегда держит слово, данное своей королеве. Никаких отговорок, никаких «но»!

Её смех прозвучал серебристой трелью:

– Что ж, мой верный рыцарь, давай покажем им наше появление. Они такого ещё не видели!

В вестибюле школы она сняла пальто, и я впервые увидел её в полном великолепии наряда. Платье было ещё прекраснее, чем мне помнилось, —ткань, переливающаяся в свете ламп всеми оттенками голубого и серебра, расшитый бисером лиф и длинный шлейф, расстилающийся по полу как туманная дорожка. В волосах у неё сверкала самодельная диадема из фольги и бисера, но она выглядела не менее величественно, чем настоящая корона.

– Вот, – она протянула мне край шлейфа, мягкий, но тяжёлый, – держи крепко, но не натягивай слишком сильно. Когда я буду подниматься по лестнице, приподнимай его, чтобы я не наступила. Понял задачу, мой верный паж?

– Есть, Ваше Величество! – с шутливой серьёзностью ответил я, поклонившись так низко, что берет чуть не слетел с головы.

Бал проходил в актовом зале на втором этаже. Когда мы поднимались по широкой лестнице, я старательно поддерживал шлейф, следя, чтобы он не касался ступеней. Мне представлялось, что мы не просто идём, а совершаем древний ритуал, священнодействие, требующее торжественности и сосредоточенности.

– Ух ты, гляди-ка, королева идёт! – донёсся снизу чей-то восхищённый голос.

Я не обернулся, сохраняя достоинство, но внутри всё запело от гордости. Это была наша минута славы, и я был её частью.

Актовый зал был преображён до неузнаваемости. Гирлянды, серпантин, шары, свисающие с потолка, создавали атмосферу сказочного дворца. В центре стояла огромная ёлка, украшенная самодельными игрушками и серебряным дождём.

Наше появление не осталось незамеченным. Разговоры стихли, музыка не смолкла, но отошла на второй план, повинуясь инстинктивному движению невидимого мастера за пультом, решившего не состязаться с важностью мгновения. Все взгляды устремились на Галю, величественно шествующую по залу, и на меня – маленького пажа, бережно несущего её шлейф с невозмутимым видом.

– Смотрите, королева! – воскликнул кто-то, и этот возглас разбил тишину, вызвав волну восхищённых комментариев и аплодисментов.

– И принц-малявка с ней! – хихикнул кто-то из мальчишек, но его тут же осадили:

– Это не принц, дурень! Это паж!

Галя грациозно кивала, как и подобает королеве, принимающей почести своих подданных. А я шёл за ней, выпрямив спину и гордо подняв подбородок, ощущая, что с каждым шагом моя неуверенность уступает место чувству причастности к чему-то прекрасному и значительному. Замечание про «малявку» скользнуло по мне, не задев, – я был выше этого, я был Пажом Королевы, и ничто не могло принизить меня в этот момент.

Бал закончился ближе к полуночи. Мы вышли из школы в снежную ночь, где фонари создавали вокруг себя оранжевые круги света, а воздух был настолько морозным, что дыхание превращалось в облачка пара. Снег перестал, но звёзды скрывались за облаками, и казалось, что мы движемся по межпланетной дороге, окутанной туманом.

– Спасибо тебе, – сказала Галя, когда мы подходили к нашему дому. Её голос звучал серьёзно, без обычных шутливых ноток. – Ты сделал этот вечер особенным для меня. Настоящим.

– И ты… для меня тоже, – ответил я, внезапно смутившись от этой искренности. – Я никогда… ну, ты понимаешь…

– Понимаю, – кивнула она, и в этом простом слове было больше понимания, чем в любых длинных объяснениях.

После новогоднего бала наше общение с Галей перешло на новый уровень. Теперь мы были не просто знакомыми, а товарищами, связанными общим опытом, общей тайной, общим воспоминанием о волшебной ночи, когда мы оба были не теми, кем являлись в обыденной жизни.

А я всё больше проникался миром Крапивина, которым жила Галя. Я прочитал все его книги, которые смог найти в библиотеке, и они стали для меня откровением, окном в мир, где дружба была священна, а правда всегда побеждала ложь, пусть даже ценой тяжёлых испытаний.

Особенно меня тронула история про мальчика, который пронёс через всю жизнь верность своим принципам и друзьям, несмотря на то, что мир вокруг пытался его сломать, заставить приспособиться, пойти на компромисс с совестью.

– Вот в этом вся суть, – объяснила Галя, когда мы обсуждали прочитанное, сидя на её кухне и грея руки о чашки с горячим чаем. От чая исходил ароматный пар и запах смородиновых листьев. – Быть верным себе. Не предавать. Не отступать. Даже если весь мир против тебя. Даже если это трудно. Особенно если это трудно!

Она говорила с таким жаром, с такой убеждённостью, что я невольно заражался её энтузиазмом. В такие моменты она казалась мне не просто старшеклассницей, а хранительницей великой мудрости, проводником в мир истинных ценностей. В ней самой было что-то от крапивинских героев – та же бескомпромиссность, то же горение, та же вера в то, что справедливость должна восторжествовать, а если не торжествует – значит, нужно бороться, пока не добьёшься.

Однажды, вдохновлённый её рассказами, я решил сделать ей особенный подарок. В городской библиотеке я заметил на полке книгу Крапивина «Тень Каравеллы» – старое издание с потёртой обложкой, но в хорошем состоянии. Произведения Крапивина были дефицитом, и их было очень сложно купить в магазине. Я знал, что у Гали такого издания нет – она сама говорила, что мечтает собрать все произведения любимого автора, но многие достать невозможно. Не задумываясь о последствиях, движимый только желанием увидеть её радость, я спрятал книжку в портфель и вынес из библиотеки.

Едва я оказался на улице, меня захлестнула волна обжигающего стыда. «Что я наделал?» – пульсировало в висках, пока я почти бежал по улице. Спрятанная в портфеле книжка отзывалась нестерпимым жаром, клеймя мою спину невидимым позором. Что бы сказал на это Сережа Каховский?

Я вытащил книгу из портфеля и положил её на стол. В тишине комнаты было слышно гулкое тиканье настенных часов. Я долго смотрел на нарисованные паруса на обложке, а потом закрыл лицо руками.

«Может, отнести обратно?» – подумал я в панике. Но как это сделать? Просто прийти и положить на полку? А если поймают? Если уже обнаружили пропажу? Библиотекарша Таисия Александровна, строгая женщина в роговых очках, наверняка уже подняла тревогу. А что, если вызовут милицию?

От этих мыслей пальцы заледенели. Мама всегда говорила, что воровство – самый страшный грех. А теперь я стал вором. И ради чего? Ради того, чтобы произвести впечатление на Галю?

Но отступать было поздно. И потом, разве плохо то, что я сделал? Библиотечная книга стоит на полке, её мало кто читает, а Галя будет так счастлива…

Всю ночь я вёл изматывающий спор с самим собой, мечась между жалкими оправданиями и жгучим стыдом. Сон сморил меня лишь на рассвете, но пробуждение не принесло облегчения: в груди застыла тяжёлая, свинцовая тоска – непосильный камень, не дающий вздохнуть в полную силу.

Когда я принёс Гале книгу, она сначала не поверила своим глазам. Она приняла её из моих рук с трепетом, едва касаясь обложки кончиками пальцев – так оберегают хрупкий мираж, готовый развеяться от любого неосторожного движения. Наконец она прижала её к самому сердцу. В её взгляде в этот миг читалось благоговение, с каким принимают в дар подлинную святыню, величайшее и единственное сокровище во всей вселенной.

– Саша, где ты её нашёл? – чуть слышно выдохнула она, бережно храня тишину. – Я спрашивала в книжном магазине, но там сказали, что весь тираж давно раскупили…

Я замялся. Ложь не давалась мне легко, особенно ложь Гале.

– Я… просто купил у друга, – выдавил я наконец. – Он… у него была лишняя. Это тебе подарок.

– У друга была лишняя, – медленно повторила Галя, и эти слова прозвучали как-то странно, словно она проверяла их на вкус и находила горькими.

Она открыла книгу – не торопясь, почти осторожно – и её взгляд задержался на чём-то внутри. Библиотечный формуляр? Штамп? Она медленно подняла на меня глаза, и в этом тихом, разочарованном взгляде уже читался безжалостный приговор.

– Сколько я тебе должна за неё? – спросила она, и её голос стал другим – не холодным, но и не тёплым. Просто… честным. Её взгляд был острым, изучающим, проникающим насквозь.

– Два рубля двадцать четыре копейки, – ответил я, и от этой точной цифры – стоимости набора блёсен из моих мечтаний – мне стало ещё стыднее.

Галя продолжала смотреть на меня, и в этом взгляде не было ни гнева, ни презрения – только вопрос и… разочарование?

– Вот, возьми, – она быстро отсчитала мне деньги и протянула, ссыпав мелочь в мою запотевшую ладошку.

Вечером я долго не мог заснуть, ворочаясь в постели. Деньги, которые я положил в жестянку из-под леденцов, где хранил свои сбережения, непрестанно напоминали о себе, обжигая меня через всё пространство комнаты.

«Галя ничего не узнает», – пытался я успокоить себя. – «Никто не узнает. Подумаешь, книжка! В библиотеке их тысячи, одной больше, одной меньше…»

На следующий день, когда я пришёл к Гале в гости, она встретила меня вопросом:

– Саша, ты украл её из библиотеки, да? – тихо спросила она, и это был не вопрос, а утверждение. Её голос не был гневным или обвиняющим – просто грустным, и от этого мне стало ещё хуже.

Не в силах выдержать её взгляд, я уставился на ботинки, заляпанные снежной кашей.

– Я хотел сделать тебе приятное, – пробормотал я. – Ты так хотела эту книгу…

Галя молчала так долго, что я осмелился поднять глаза.

– Ты читал «Мальчика со шпагой»? – наконец спросила она, и её голос звучал спокойно, но с какой-то внутренней твёрдостью.

Я кивнул, чувствуя предательское жжение в горле, предвещавшее слёзы.

– И что, по-твоему, сделал бы Серёжка Каховский в такой ситуации?

Этот вопрос выбил из меня дух. Я вспомнил главного героя, его бескомпромиссную честность, его готовность стоять за правду, даже если весь мир против него. И понял, каким жалким выглядит мой поступок в свете тех идеалов, о которых мы с Галей столько говорили.

– Он… он бы так не сделал, – признал я, и голос мой дрогнул, превратившись в жалкий шёпот. – Он бы нашёл другой способ. Честный.

– Верно, – кивнула Галя. В её голосе не было торжества или осуждения – только спокойное понимание. – Он бы нашёл другой способ. Потому что цель не оправдывает средства, Саша. Особенно если эти средства предают то, во что ты веришь.

Она протянула мне книжку обратно, и её движение было мягким, но решительным:

– Мы завтра же вернём её в библиотеку. Вместе.

– Ты злишься на меня? – спросил я, боясь услышать ответ, но ещё больше боясь неизвестности.

– Нет, – покачала головой Галя. Она присела на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне, и положила руки мне на плечи. – Я не злюсь. Я разочарована. Но знаешь, в чём разница между хорошими людьми и плохими? Не в том, что одни ошибаются, а другие нет. Все ошибаются. Разница в том, что хорошие люди исправляют свои ошибки. И не боятся за них отвечать.

Ночью мне приснился кошмар. Я стоял перед судом из героев книг Крапивина – мальчиков с честными глазами и девочек с косичками, – и все они смотрели на меня с осуждением. «Вор!» – кричали они хором. – «Вор и лжец!» А я пытался оправдаться, говорил, что хотел как лучше, но мой голос становился всё тише и тише, пока не превратился в жалкий писк.

Я проснулся в холодном поту, с колотящимся сердцем. За окном едва рассветало. До встречи с Галей оставалось несколько часов, но я уже знал, что не смогу ждать. Я должен был исправить свою ошибку немедленно.

Наспех одевшись, я схватил книгу и выбежал из дома. На улице было морозно и тихо, снег поскрипывал под ногами. Я бежал к дому Гали, не чувствуя холода, только жжение стыда внутри. Дождался её у подъезда, и, когда пришло время, мы вместе пошли в библиотеку.

Я трясся от страха, представляя гнев библиотекарши, возможные наказания, позор, который меня ожидает. Мне казалось, что все на улице смотрят на меня, видят мой позор, читают мои мысли. Но Галя держала меня за руку, и её прикосновение придавало мне смелости.

К моему удивлению, она всё взяла на себя. Сказала библиотекарше, что случайно унесла книгу домой, перепутав с собственной, и только сейчас заметила ошибку. Та поворчала немного, но, глядя на румяное лицо Гали, на её искреннюю улыбку, быстро смягчилась. Я стоял позади, кусая губы и не поднимая глаз, в любой момент ожидая, что меня уличат. Но этого не произошло.

– В следующий раз будьте внимательнее, Галина, – строго сказала библиотекарша, но в её голосе не было упрёка. Я понял, что она догадалась, кто из нас настоящий виновник, но решила не выводить меня на чистую воду.

Когда мы вышли из библиотеки, я почувствовал, как с плеч свалился огромный груз. Но одновременно мне стало ещё хуже от того, что Галя солгала ради меня.

– Почему ты это сделала? – спросил я, когда мы отошли достаточно далеко. – Почему не сказала правду?

– Потому что иногда защищать друга важнее, чем быть правым, – ответила она просто. – Ты уже наказал себя больше, чем могла бы наказать тебя Нина Петровна. Я это поняла по твоему лицу.

Она была права. Внутри меня бушевала буря стыда и раскаяния, которая была хуже любого наказания.

Галя воздержалась от горьких упрёков и затянувшихся нотаций. В её словах не осталось и следа недавнего напряжения. В этом внезапном миролюбии читалось молчаливое прощение: она просто перешагнула через случившееся, не желая тащить груз обид в наш завтрашний день.

– Давай купим по коржику? У меня как раз осталось немного денег. Надо отпраздновать.

Я кивнул. Глухая, свинцовая тяжесть, давившая на грудь со вчерашнего дня, вдруг исчезла, уступив место морозному воздуху.

Прошло два или три года. Галя к тому времени уже окончила школу и готовилась к поступлению в мореходное училище, но по просьбе мамы решила некоторое время поработать в городской библиотеке по улице Орджоникидзе – той самой, куда мы когда-то возвращали украденную книгу. Мы продолжали общаться, и именно тогда Галя предложила поучаствовать в фотопроекте, вдохновлённом фильмом «Отроки во Вселенной».

– У меня на работе подруга привезла из Риги две одинаковые блестящие куртки, – рассказывала она, показывая мне серебристую куртку, действительно напоминающую верх космического скафандра. – А ещё я нашла у стекольного завода место, где из-за тёплых стоков не замерзает ручей. – Там такой пар поднимается – настоящий инопланетный пейзаж! И знаешь что? – Она наклонилась ко мне, понизив голос до заговорщицкого шёпота. – В ручье живут гуппешки!

– Не может быть! – удивился я, не понимая, как эти тропические рыбки могут жить в обычном ручье зимой.

– Может, – задорно рассмеялась Галя, и её смех, звонкий и чистый, разнёсся по комнате. – Я тебе их покажу.

Её глаза лучились такой верой, что я невольно поддался этому порыву. Она говорила, захлебываясь, рисуя в воздухе очертания иного мира, – и эти картины оживали перед моим взором.

– Представь себе: ты – космонавт! Всё вокруг чужое, загадочное. И ты должен понять эту планету, почувствовать её. А я буду фотографировать твои приключения в этом новом мире!

И вот однажды в субботу, одевшись в серебристую куртку, которая действительно походила на космический скафандр, хотя и была мне великовата, я отправился с Галей к стекольному заводу. Мы шли по заснеженным улицам, и я ощущал небывалый подъём, подобно новобранцу тайного ордена, допущенному к сокровенным знаниям.

– А мы не замёрзнем? – спросил я, стараясь, чтобы мой страх сошел за обычное мальчишеское сомнение.

– Космонавты не мёрзнут, – подмигнула Галя. – У них же скафандры с подогревом. И потом, у меня термос с чаем есть.

Место, которое она нашла, действительно выглядело инопланетным. Узкий ручей, от которого поднимался плотный пар, окружённый заснеженными берегами, казался порталом в другое измерение. А когда сквозь пар пробивались лучи зимнего солнца, создавая радужные переливы, впечатление потусторонности только усиливалось.

Воздух здесь пах странно – смесью промышленных запахов стекольного завода, свежести снега и чего-то тёплого, почти тропического, исходящего от ручья. В этом крошечном уголке царило тепло; казалось, лето здесь заперли специально, сохранив его в первозданном виде.

– Видишь? – шёпотом спросила Галя, указывая на воду. Её лицо стало серьёзным. – Вон они, гуппешки!

Я присмотрелся и действительно увидел маленьких рыбок с яркими хвостами, снующих в прозрачной воде. Они сверкали живыми драгоценностями, осколками радуги, ожившими в этом странном месте на границе реальности и фантазии. Их яркая окраска казалась почти кричащей на фоне монохромного зимнего пейзажа.

– Откуда они здесь? – пробормотал я, завороженный этим зрелищем.

– Может, у кого-то жили дома в аквариуме, а потом их выпустили сюда, когда надоели, – предположила Галя. – А они выжили. Представляешь, какая воля к жизни? Это же тропические рыбки, им тепло нужно. А они нашли способ выжить даже здесь, на Урале!

В её голосе звучало искреннее восхищение, и я понял, что для неё эти маленькие рыбки были символом чего-то большего – может быть, стойкости, приспособляемости, умения найти своё место даже в самых неподходящих условиях.

– Ты сейчас – на другой, далёкой планете, – инструктировала меня Галя, настраивая фотоаппарат – массивный «Зенит» с хромированными металлическими деталями. – Она так далеко от нашей Земли, что луч света летит до неё много лет. Всё вокруг для тебя – загадка. Каждая веточка, каждый камушек. Попробуй смотреть на мир так, будто видишь его впервые.

И я старался. Бродил по берегу ручья, присаживался, разглядывал замёрзшие былинки, выглядывающие из-под снега, подходил к воде и наблюдал за мерцающими в лучах зимнего солнца гуппешками. А Галя щёлкала затвором фотоаппарата, запечатлевая эти моменты искреннего удивления и открытия.

– Отлично! – восклицала она, и её голос разносился в морозном воздухе. – Вот так и держи голову. Немного наклони… Да, идеально! Теперь повернись к солнцу… Прекрасно!

От её похвалы я расцветал, становился смелее, выразительнее. Мне почудилось, что я действительно прибыл на другую планету и исследую неведомый мир, полный чудес и загадок. Мои движения становились более плавными, осознанными, как у настоящего космонавта, двигающегося в условиях незнакомой гравитации.

– Представь, что ты нашёл что-то невероятное, – командовала Галя. – Что-то, что может изменить представление людей о Вселенной!

И я представлял, что держу в руках удивительный кристалл или неизвестный науке цветок, и моё лицо само собой приобретало выражение изумления и восторга.

Эти съёмки растянулись на несколько недель. Мы приходили к ручью в разное время дня, при разном освещении, иногда даже в непогоду, когда снег с дождём создавал дополнительную атмосферу «космического шторма». Галя была неутомима в поисках новых ракурсов, новых композиций, новых способов передать через фотографии историю, которую она видела в своём воображении.

Спустя месяц мы сидели на скамейке в сквере, и она сказала:

– Знаешь, я хочу сделать тебе подарок. Не украденный, а заработанный.

Она достала из сумки конверт с фотографиями – результат нашего проекта «Отроки во Вселенной». От конверта веяло проявителем – запах, который я теперь всегда ассоциировал с Галей.

– Вот, смотри. Это ты. Космонавт-исследователь далёкой планеты. Смотри, какой ты тут…

Я перебирал фотографии, на которых запечатлён мальчик в серебристой куртке на фоне поднимающегося от ручья пара. В его задумчивом лице и распахнутых глазах читалось незамутнённое изумление первооткрывателя. И это был я? Этот серьёзный мальчик с такими живыми глазами?

– Спасибо, – сказал я, и это было не только за фотографии. Тот урок, её понимание и вера навсегда отпечатались на этой чёрно-белой пленке.

Много лет спустя, когда старый дом остался лишь в воспоминаниях, а детство превратилось в набор потускневших эпизодов, я иногда доставал этот конверт, всё ещё хранивший слабый запах проявителя. С чёрно-белой фотографии на меня серьёзно смотрел мальчишка в великоватой серебристой куртке – космонавт, только что сделавший шаг на свою первую неизведанную планету.

ГЛАВА 7. Пельмени

В советское время мясо в магазине было исчезающим видом – миражом, который растворялся, стоило лишь моргнуть. За продуктами выстраивались бесконечные очереди, извивающиеся живыми жгутами по тротуару. Чтобы купить полкило докторской колбасы, нужно было занимать место ещё до рассвета, задолго до открытия продуктового магазина.

Помню, как-то раз бабушка разбудила меня рано утром.

– Вставай, Сашуша, – шептала она, тормоша мое плечо. – Пойдем в магазин.

– Куда? – спросонья пробормотал я, с трудом разлепляя глаза.

– В сорок первый. Говорят, сегодня выбросят говядину.

Слово «выбросят» несло в себе горький привкус унижения. В нём не было и тени нормальной торговли – лишь образ милостивого жеста, когда с высокого крыльца в жаждущую толпу летит случайная подачка.

Я натянул штаны, сунул ноги в ботинки и, полусонный, побрел за бабушкой. На улице было темно, сыро, промозглый ветер пробирал до костей. У дверей магазина уже толпились люди – человек сорок, не меньше.

– Занимали? – спросила бабушка у крайнего в очереди, кутающегося в потертый плащ мужчины.

– Занимал, – буркнул он. – Вы тридцать первая и тридцать второй.

Мы встали в хвост извивающейся вереницы, притопывая озябшими ногами. Ждали часа два, и когда магазин открылся, говядины уже не досталось – только голые свиные ребра.

Но дождаться заветного прилавка было только половиной дела. Товар отпускали строго нормированно – пятьсот граммов колбасы, килограмм мяса «в одни руки». Именно поэтому бабушка иногда призывала на помощь нас с братом – две дополнительные пары рук позволяли унести домой тройную норму заветного продукта.

То, что лежало на прилавках, часто напоминало анатомический атлас – жилистые куски непонятной формы, с сероватым оттенком. Всё, что выглядело хоть немного привлекательнее, уходило «под прилавок» – продавцы разбирали между собой и приберегали для «своих». Простому смертному оставалось довольствоваться рёбрами да обрезками.

– Вам чего, гражданочка? – спрашивала продавщица, щуря усталые глаза.

– Мяса бы… – робко отвечала бабушка.

– Какого вам? Вот, свининки грудинка осталась, – продавщица указывала на кусок, наполовину состоящий из сала.

– А получше ничего нет?

Продавщица окидывала нас оценивающим взглядом:

– Нету. Разобрали уже.

И только если рядом оказывалась бабушкина знакомая Лидия Михайловна, работавшая в соседней аптеке, продавщица внезапно «узнавала»:

– А, Лид, это ты? Так бы сразу и сказала. Погоди-ка…

И из-под прилавка появлялся упакованный в бумагу кусок настоящего мяса – розовый, свежий, почти без жил.

Те, кто побогаче, старались покупать мясо на рынке. Там, среди деревянных лотков и запаха зелени, можно было найти куски поприличнее – розоватые, свежие, аппетитные. Но и цена кусалась не хуже бродячей собаки – в полтора, а то и в два раза выше магазинной.

Эту историю – то ли смешную, то ли горькую – тётя Нина позже в лицах рассказывала моей маме, сидя на нашей кухне и то и дело вытирая слёзы уголком платка. А я грел уши, сидя за уроками в соседней комнате.

Началось всё с того, что дядя Гриша в середине ноября, когда морозы уже вовсю щипали щёки, обратился с просьбой к жене:

– Нина, сходи-ка ты на рынок. Пельмешков хочется. Накрутим, наморозим, будем всю зиму есть.

– Что-то ты разгулялся, Григорий, – ответила тётя Нина, поправляя очки на переносице. – Знаешь, почём нынче мясо на рынке? Целое состояние!