Дом, которого нет

Александр Сосновский

Дом, которого нет

Предисловие

Некоторые адреса остаются с нами навсегда – не просто точками на карте, а координатами души. Там любой камень дорожки, каждая трещинка на стене и знакомый скрип половиц пробуждают целые вселенные прошлого. Такое пространство становится не декорацией, на фоне которой разворачивается жизнь, а её полноправным участником – немым хранителем тайн, а порой и мудрым наставником. И нет среди этих координат более значимой, чем дом нашего детства – первый и главный космос каждого из нас.

Книга, которую вы держите в руках, – путешествие по одному из таких домов. Но не спешите рисовать в воображении роскошный особняк с колоннами или уютный деревенский домик, утопающий в зелени плюща. Дом, о котором пойдет речь, может показаться неприметным, даже заурядным для случайного прохожего. Однако для тех, кто жил под его крышей, кто просыпался под шелест занавесок на окнах и тихие вздохи деревянных перекрытий, этот дом – целый мир, полный чудес, тайн и открытий.

Добро пожаловать в «Дом, которого нет». Входите не торопясь, оглядитесь, прислушайтесь к голосам его обитателей. Осторожно коснитесь шероховатых стен, вдохните запах потертых книг и свежеиспечённого хлеба. Пусть скрипнет половица под вашей ногой – так дом приветствует гостей. Возможно, среди этих звуков и запахов вы узнаете отголоски собственной жизни.

На страницах этой книги – эпизоды моего сложного, но счастливого детства. И хотя все истории, которые вы прочтете, берут начало в реальности, имена и обстоятельства в них изменены. Образы героев являются художественным вымыслом, а любые совпадения с реальными людьми – абсолютно непреднамеренны.

ГЛАВА 1. Летописец

Моей бабушке Марии Панфиловне и всем,чьи голоса продолжают звучать.

В нашем городе есть места, обойдённые временем и современностью. Наш старый двухэтажный дом с поблёкшим фасадом был именно таким – дряхлым, но полным достоинства свидетелем. За его тяжёлыми стенами ютилось несколько семей, а окна с каким-то затаённым вызовом смотрели на суету главной улицы. Снаружи он казался непритязательным: обычная оштукатуренная кирпичная коробка под четырёхскатной шиферной крышей, грязно-охряного цвета. Но всё нутро этого строения – перекрытия, полы, внутренние перегородки – было сплошь деревянным. Наверное, поэтому дом казался живым.

Меня зовут Александр, но для домашних и соседей – просто Саша. В ту пору, когда я начал вести свои наблюдения, мне было двенадцать. Самый обычный русый мальчишка с вечно сбитыми коленками и пытливым взглядом. Собственная внешность меня тогда совершенно не заботила – куда интереснее было наблюдать за суетой вокруг.

В этот дом мы переехали два года назад. Раньше наша семья жила в благоустроенной квартире: с горячей водой, ванной и унитазом, который можно смыть простым нажатием ручки. Мама говорила, что там было очень сыро, из-за чего мой младший брат Максим часто болел. Кашлял ночами так, что стены, казалось, вздрагивали. Ради его здоровья нам якобы и пришлось переехать сюда.

Только во взрослом возрасте я понял, что настоящей причиной были долги отчима и растущая нужда, вынудившая нас променять комфорт на эти ветхие стены, получив при этом хоть какие-то деньги. Но тогда, в двенадцать лет, я безоговорочно верил в мамину версию.

И вот мы оказались в доме, где центральное отопление хотя и провели, батареи чаще всего оставались чуть тёплыми. Чтобы не замёрзнуть, приходилось по старинке топить печи дровами. Зато у этих полумёртвых батарей был один плюс: зимой мы потихоньку сливали из них горячую воду для хозяйственных нужд, что немного скрашивало наши суровые будни.

Формально в нашей семье был мужчина – мой отчим, Виталий Николаевич. Когда он только появился в нашей жизни, я гордился им: сильным, мастеровитым, пахнущим бензином и ветром. Но в моей детской памяти именно тех лет, когда мне исполнилось двенадцать, он уже превратился в фигуру почти призрачную, вынесенную за скобки нашей повседневности. Светлые дни остались в прошлом, и теперь он жил своей, отдельной жизнью: пропадал на заводе, ковырялся в чужих моторах, а чаще – тонул в пьяных застольях, избегая домашних хлопот. Поэтому все тяготы легли на плечи мамы и бабушки.

Жили мы бедно, так как почти все деньги уходили на выпивку отчима, но в детстве я этой нужды совершенно не замечал. Я рос пухлым, жизнерадостным мальчишкой – да и как тут будешь грустить или худеть, если бабушка умудрялась творить настоящие кулинарные чудеса из ничего? Пусть продукты были самыми дешёвыми, но её жареная копеечная мойва казалась деликатесом – горячая, с хрустящей корочкой! А суп из консервированной кильки в томатном соусе! Его аромат распространялся на весь подъезд, заставляя соседей принюхиваться на лестнице!

Наше жилище было полно таинственных закоулков. Особенно интриговал подвальный этаж. Снаружи его окна и бывший вход давным-давно засыпало землёй, наглухо отрезав от внешнего мира. Но внутри остались пустоты, и обитатели первого этажа, подобно кротам, прокопали ходы под собственными полами, освоив эти сумрачные недра. Дядя Серёжа обустроил там мастерскую и никого туда не пускал. «Нечего там детям шастать!» – рычал он, если замечал мой любопытный взгляд, направленный к его подземному царству. А молчаливый дядя Пётр превратил свой кусочек подземелья в настоящий погреб с бочками солений и горами картофеля. Когда он изредка приоткрывал дверь в свои владения, оттуда тянуло прохладой и кисловатым духом квашеной капусты.

Уклад нашего дома напоминал путешествие в прошлое. Водопровод и канализация – не более чем роскошная фантазия для обитателей этих стен. Каждое утро я видел вереницу соседей, плетущихся с вёдрами к колонке, расположенной в двух кварталах, на углу улиц Свободы и Первомайской. Зимой этот поход превращался в настоящее испытание: пальцы замерзали от ледяных дужек вёдер, а вода норовила выплеснуться на ботинки, мгновенно превращаясь в коварную корку.

– Сашка! Да подсоби же! – кричала бабушка, когда я пытался прошмыгнуть мимо, пока она тащила полные вёдра.

– Ба-а-а, мне уроки делать надо! – канючил я, но всё-таки останавливался и забирал у неё тяжёлую ношу.

– Уроки, уроки, – ворчала она беззлобно. – А кто вчера до темноты на улице шлындал?

Я только виновато улыбался. От бабушкиного всевидящего ока ничего не скроешь.

Деревянная будка туалета с приходом зимы становилась нашей главной пыткой. Когда стояли морозы, внутри намерзали причудливые глыбы, которые взрослые с усмешкой именовали «сталагмитами». Эти ледяные скульптуры превращали поход в туалет в цирковой номер: приходилось балансировать в немыслимых позах, чтобы справить нужду.

За уборной располагалась глубокая яма, прикрытая сверху дощатым помостом с небольшим люком. Через этот проём обитатели дома сливали бытовые отходы. Вокруг этого сооружения неизменно кружились полчища огромных мух изумрудно-металлического оттенка, которые наполняли воздух таким неистовым гулом, что в нём чудилось осмысленное бормотание.

Однажды Колька из соседнего дома предложил мне пари:

– Слабо постоять у этой ямы пять минут?

– А на что спорим? – деловито поинтересовался я, хотя внутри уже всё сжималось от омерзения.

– На кусок карбида! – Колька вытащил из кармана завёрнутое в газету сокровище.

Пять минут над зловонной ямой показались мне вечностью, но карбид того стоил. Правда, мама потом два дня принюхивалась ко мне и подозрительно спрашивала, где я так провонял.

Здесь всегда кипела жизнь. Летом пространство между домами превращалось в галерею развевающегося на ветру белья. Цветные простыни, наволочки и рубашки трепетали на натянутых верёвках, поднятых жердями над землёй, – как флаги неведомых государств. В детстве я воображал, что это паруса кораблей, бороздящих моря в поисках сокровищ. Я пробирался между влажными кусками ткани, как между гигантскими волнами, а ветер надувал их, превращая в настоящую корабельную оснастку моего воображаемого фрегата.

Но моим истинным сокровищем был чердак. Этот пыльный мир, пронизанный лучами солнца сквозь щели в кровле, стал моим убежищем, моей личной обсерваторией. Поднимаясь по скрипучей лестнице, я ощущал, как возношусь над бытом и мирской суетой. Здесь, среди шлака и голубиного помёта, я обустроил свой наблюдательный пункт. Старый ящик из-под посылки служил мне столом, а перевёрнутое ведро – стулом. Здесь же находился «секретный сейф» – выдолбленное в стропиле углубление, прикрытое дощечкой. В нём я хранил свой дневник, обёрнутый в упаковочную бумагу от дождя и любопытных глаз.

Чердачное окошко было волшебным порталом в жизнь наших соседей. Отсюда, из своего укрытия под крышей, я наблюдал за извечной людской комедией. Вот тётя Нина, медицинская сестра на пенсии, медленно вразвалку шагает к колонке, неся пустые вёдра с царским достоинством. «Ишь, выступает, как цапля!» – говорит про неё баба Зоя, хотя сама тётя Нина уверена, что у неё «аристократическая походка». Вот дядя Вадим возвращается из пятого магазина, выписывая затейливые зигзаги и что-то нецензурно декламируя в вечернее небо. Мама закрывает мне уши, когда он проходит мимо, но с чердака всё слышно отлично.

А вон там две соседки скрестили язвительные языки в баталии за лучшее место на бельевой верёвке.

– Марья Степановна, совесть-то имейте! – звенит голос тёти Клавы. – Я ещё вчера сказала, что буду сегодня стирать!

– А где написано, что это ваша верёвка? – парирует Марья Степановна, ловко развешивая бельё. – В Конституции, может?

– Вот ведь язва какая! – всплёскивает руками тётя Клава. – И в кого ты такая уродилась?

Я записывал каждое интересное слово в свой потрёпанный блокнот, чувствуя себя этнографом, изучающим жизнь экзотического племени. Эти люди не подозревали, что их повседневность становится строками моего дневника. Я коллекционировал их истории, подслушанные фразы, приметные жесты. С чердака мир казался иным – не таким душным и серьёзным, каким его видели взрослые, и не таким простым, каким его считали мои сверстники.

Иногда мама с надеждой заводила разговор о новой квартире, которую нам обещали дать в ещё только проектируемой пятиэтажке.

– Ты представляешь, Саша, – мечтательно говорила она, перебирая эскизы своих работ, – у тебя будет своя комната! И Максимке тоже. Никаких больше печек, никаких вёдер и колонок!

Так ей пообещал Анисимов – председатель профкома завода, на котором она трудилась художником-оформителем. Мама мечтала о воде из-под крана, о настоящей ванне, о туалете, который не превращается в ледяное царство с приходом зимы.

Я поддакивал, разделяя её воодушевление, но в глубине души знал: ни один современный дом не подарит мне того, что даёт этот древний кирпичный великан.

– А чердак там будет? – спрашивал я с затаённой тревогой.

– Чердак? – мама смеялась и ерошила мои волосы. – Зачем тебе чердак, глупыш? У тебя комната будет! С настоящим письменным столом!

Я не спорил. Как объяснить ей, что никакой письменный стол не заменит мне моей обсерватории? Ведь там не будет смотровой площадки над бурлящим дворовым театром. Не будет этих загадочных скрипов и шорохов, запаха времени, въевшегося в стены. Там всё будет правильно и удобно, но слишком безлико.

Иногда мне казалось, что дом понимает меня. Особенно по вечерам, когда я лежал в постели и слушал, его вздыхания и потрескивания, пересказы истории всех, кто когда-либо жил под его крышей. В такие моменты я шептал ему в темноту:

– Не волнуйся, я всё запомню. Я запишу каждую историю.

А пока я поднимался по знакомым до последней трещинки ступеням, прислушивался к старческому кряхтению здания и готовился стать невидимым летописцем той жизни, что кипела под крышей нашего двухэтажного мирка.

ГЛАВА 2. Ухта

По вечерам, пока взрослые верят, что я сплю, я лежу с открытыми глазами и слушаю дыхание дома. Наш старый кирпичный дом в центре города – живой: он ворочается, вздыхает, бормочет на своём странном языке. То скрипнет половицей, то шелестнёт шторой, то вдруг подаст голос в трубах, разнося по этажам едва уловимые сигналы.

В этих звуках – жизни обитателей, такие разные и порой пугающие. Я натягиваю одеяло на голову, пытаясь заглушить симфонию из обрывков слов, шагов и давящего безмолвия.

Иногда мне кажется, что дом дышит в такт со мной. Задержу дыхание – и он замрёт. Выдохну – и ветер в печной трубе откликнется протяжным вздохом.

На первом этаже, в квартире с выходящими на северную сторону окнами, живут тётя Зина и её сын Николай. Ей, наверное, лет шестьдесят, но выглядит она гораздо старше; создаётся впечатление, что жизнь обложила её дополнительным налогом, взыскав сверх положенных лет ещё десяток-другой морщин, седин и болезней. Она всегда в одном и том же выцветшем халате когда-то василькового цвета, с редкими седыми волосами, собранными в жидкий пучок на затылке и скреплёнными потемневшей от времени шпилькой. Её полные руки с короткими пальцами всё время проверяют карман, где хранится связка ключей.

– Опять эти, со второго этажа, шастают здесь, – бормочет она себе под нос, заметив меня у калитки. – Всё высматривают, всё вынюхивают!

– Здрасьте, тёть Зин, – говорю я, проходя мимо. – Я просто в школу иду.

– Ну-ну, – качает она головой, не глядя на меня. – Все просто идут, а вещи пропадают.

Её глаза постоянно бегают, выхватывая из пустоты невидимые угрозы: тётя Зина явно ловит сигналы на своей недоступной остальным волне. По дому она передвигалась крадучись, прижимаясь к стенам. Её шаги – это не просто передвижение из одной точки в другую, а целая стратегия выживания в мире, полном призрачных врагов.

– Опять у меня вчера полотенце украли, – цепляет она маму за локоть, встретив нас у колонки. – Такое хорошее было, с розочками, вышитыми по краю. Розочки красные на голубом фоне. Вот такие цветочки, – она показывает скрюченными пальцами размер узора, – вышитые крестиком, я ещё от матери получила, царствие ей небесное. Точь-в-точь как у вас на бельевой верёвке сушится.

Мама улыбается вежливо и объясняет, что наше полотенце бабушка подарила на новоселье, когда мы только переехали в этот дом, но тётя Зина лишь головой качает, и седой пучок на затылке недоверчиво дрожит:

– Да знаю я, знаю, – отмахивается она, поджимая губы. – Конечно-конечно, я же не говорю, что это вы. Но полотенце было точно такое же. Только вчера ещё висело, а сегодня – нет. И замки целы, и окна заперты. Сквозь стену просочились, окаянные! Я ж говорю – воры нынче не те, что раньше. Раньше хоть в глаза грабили, а эти… эти как духи какие-то – бесплотные!

Мама тяжело вздыхает, перехватывая ведра поудобнее.

– Найдётся ваше полотенце, тётя Зина, – говорит она с терпением человека, привыкшего к подобным разговорам. – Может, в другое место положили и забыли?

– Ничего я не забываю! – возмущается старуха. – Это у вас, молодых, всё из головы вылетает, а я знаю, где что лежит. До последней иголки!

И так всегда. Увидит у кого-то новую кастрюлю – значит, у неё такую же украли. Заметит у соседских детей игрушку – обязательно скажет, что точно такую покупала своему Коленьке, когда тот был маленький, да вот, украли. В мире тёти Зины предметы не покупаются и не изнашиваются – они существуют в ограниченном количестве и могут только перемещаться из одних рук в другие путём таинственных похищений.

Её сын Николай – грузный парень лет двадцати, молчаливый и неподвижный, похожий на массивный дубовый шкаф. Лицо у него круглое и бледное, с мягкими чертами, без единого волоска. Но в его глухой, тяжелой неподвижности было что-то пугающее. Он мог часами сидеть на лавке, уставившись в одну точку на кирпичной стене. Казалось, брось в него камень или крикни над самым ухом – он даже не вздрогнет, навсегда запертый в своей невидимой камере.

Мама как-то рассказывала, что в младенчестве у него была родовая травма, из-за которой часть его мозга «спит». Мне тогда представилось, что внутри его головы есть комната с задёрнутыми шторами, где в вечных сумерках дремлет что-то важное – может быть, слова, которые он мог бы сказать, или мысли, которые так и не стали ясными.

Несколько раз в день Николай выходит во двор, тяжело опускается на длинную деревянную лавку, спинкой которой служит красная кирпичная стена соседнего дома, и сидит там подолгу – иногда по нескольку часов. Просто сидит, положив пухлые руки на колени, и смотрит перед собой. О чём он думает? Что видит в этом пространстве между домами, в этом квадрате неба, обрамлённом крышами и ветвями старого тополя? Порой мне кажется, что ничего – в его взгляде царит пустота, и сам Николай, подобно забытому кокону, кажется лишь покинутой оболочкой.

А иногда – всего на мгновение – его взгляд вдруг фокусируется – и тогда кажется, что он видит больше, чем любой из нас, взирая с высоты своего особого состояния на мир без фильтров и масок.

Однажды я видел, как бабочка – ярко-оранжевая, с чёрными точками на крыльях – села ему на руку. Он не шелохнулся, не попытался согнать её или рассмотреть. Бабочка посидела немного, расправляя и складывая крылья, потом улетела. А Николай продолжал сидеть неподвижно, глядя в пустоту.

Мама говорит, что Николай болен и нам нужно быть с ним приветливыми, но не навязываться. «У него своя жизнь в голове, – объясняла она, – и нам в неё хода нет». Я здороваюсь, когда прохожу мимо, но он редко отвечает. Только иногда, если у него хороший день, его губы слегка дёргаются, пытаясь сложиться в улыбку – это робкое движение губ напоминает попытку запустить давно заржавевший механизм.

На втором этаже, прямо напротив нас, живёт семья, из-за которой мама часто не спит по ночам.

– Мам, ты чего не спишь? – спрашиваю я, выглядывая из-под одеяла.

– Тише, – шепчет она, прижимая палец к губам. – Там опять… – и кивает в сторону стены.

Я всё понимаю. Мне не нужно объяснять, что значит это «там».

Дядя Вадим – коренастый мужчина с бритой головой и татуировками на пальцах – синими точками и перстнями, значение которых мне неизвестно, но вызывает инстинктивное желание держаться подальше. Лицо у него жёсткое, с глубокими морщинами от носа к углам рта. Нос его, явно сломанный не один раз, сросся как придется, превратившись в горный хребет. Но страшнее всего была его манера смотреть на людей – исподлобья, не мигая, тяжело. От этого немигающего взгляда я цепенел, а внутренности сжимались в тугой комок.

– Здравствуйте, дядя Вадим, – говорю я при встрече, как учила мама.

– Ага, – отвечает он, не глядя на меня, и сплёвывает под ноги.

Даже его «ага» звучит как угроза. А может, мне только кажется. Может, он просто не умеет говорить по-другому.

– Отсидел за убийство, – шёпотом сказала мне тётя Зоя, когда я помогал ей нести сумки с продуктами из сорок первого магазина. – Восемь лет отмотал. Говорят, собутыльника зарезал из-за двадцати рублей. Даже участковый предупреждал: опасный тип, рецидивист. Ты от него подальше держись, мальчик. Дурной он человек, меченый.

– Это как – меченый? – спросил я, помогая ей поставить тяжёлую сумку на лавочку у подъезда.

– Это значит – Бог его отметил. Чтобы все знали, что душа у него чёрная. Видишь, какой взгляд? Волчий. По глазам всегда видно.

Я не знал, правда ли это про Божью метку, но по тону тёти Зои понял, что это что-то непоправимое, как родимое пятно или шрам, который не исчезнет, сколько ни три его мочалкой.

Все в доме знают: когда дядя Вадим пьёт, нужно запираться и не выходить, даже если вспомнишь, что оставил велосипед во дворе или забыл купить хлеба к ужину. В такие вечера из его квартиры доносятся крики, грохот падающей мебели и звон разбитого стекла – звуки, которые, кажется, проникают сквозь стены не через уши, а непосредственно в кровь, заставляя её быстрее бежать по венам. А потом – самое страшное – плач его жены, тихий и безнадёжный, как тягучий осенний дождь по карнизу, когда знаешь, что впереди – беспросветная череда холодных и тёмных дней.

Мама включает радио погромче – говорит, чтобы не пропустить прогноз погоды, но я-то знаю: чтобы не слышать.

Его жену зовут Тамара. Она совсем не похожа на мужа – маленькая, худенькая, с тонкими запястьями и небольшими натруженными руками. Лицо у неё доброе, мягкое, и только глаза живут своей, отдельной жизнью. Настороженные, вечно испуганные, с расширенными зрачками – они замерли в ожидании удара.

– Как же так получилось, что такая хорошая женщина с этим… живёт? – спросил я как-то у бабушки, помогая ей чистить картошку.

Бабушка вздохнула, отложила нож и долго глядела в окно – казалось, что именно там притаился ответ на мой вопрос.

– Сердцу не прикажешь, внучек, – наконец произнесла она. – И страху тоже. Иногда эти двое так сплетаются, что уж не разберёшь, где что.

Тамара работает продавцом в молочном магазине на соседней улице и изредка угощает меня конфетами.

– Какой ты у мамы помощник растёшь, – говорит она, когда видит, как я выношу ведро с помоями или несу сетку с картошкой из погреба. – На, держи, – и украдкой суёт мне в карман карамельку в яркой обёртке. – Только не говори, от кого. Скажи – сам купил.

И в её голосе столько нежности, что становится ещё непонятнее, как она может жить с таким человеком, как дядя Вадим. Какие силы держат её рядом с ним? Любовь? Страх? Безысходность?

Она рассказывала маме, что познакомились они с Вадимом ещё до армии, когда он работал водителем в колхозе. Говорила, какой он был тогда весёлый, пел красиво под гитару, мечтал дом построить с верандой. Глаза её, когда она вспоминала, молодели, сбрасывая усталость прожитых лет.

– А потом армия, – тихо добавляла она. – Вернулся – как подменили. Стал пить… А я всё жду, когда тот, прежний, вернётся. Бывает же, проблеском: улыбнётся, как раньше, или скажет что-то такое, от чего душа поёт.

Однажды, возвращаясь из школы, я увидел Тамару выходящую из дома с синяком под глазом, неумело замазанным тональным кремом, создающим на её коже пятно цвета неспелого абрикоса. Она заметила мой взгляд и торопливо отвернулась.

– Налетела на дверцу шкафа, – сказала она, хотя я не спрашивал. – Такая уж я неуклюжая.

Она улыбнулась одними губами, но глаза остались печальными, и в них стояла такая глубокая усталость, что даже мне, двенадцатилетнему мальчишке, стало не по себе. Я смотрел на этот криво замазанный синяк и постигал странную взрослую науку: лгать, спасая остатки собственной гордости.

– Тёть Тамар, – решился я спросить после долгой паузы, – а почему вы не уедете? От дяди Вадима?

Она замерла на секунду, потом нервно одёрнула кофту и посмотрела на меня с таким видом, какой бывает при ответе на невообразимо сложный вопрос, вроде «почему звёзды не падают с неба?».

– Куда же я поеду, Сашенька? – наконец выдавила она. – Это мой дом. И он… он же не всегда такой. Бывает, неделями нормальный ходит. Да и… – она осеклась, подбирая слова, которые были бы понятны ребёнку. – Нельзя человека в беде бросать. Болеет он. По-своему болеет.

«Как Николай?» – чуть не спросил я, но прикусил язык. Интуиция подсказывала мне, что болезнь дяди Вадима совсем другая – страшная и, наверное, заразная, раз она так изменила и Тамару.

У дяди Вадима была собака – немецкая овчарка с тёмной спиной и светло-коричневыми подпалинами на груди и лапах. У неё были умные, понимающие глаза – карие, с янтарным отливом. Он назвал её Ухта, в честь места, где отбывал срок – городка на севере России, затерянного среди болот и лесов, о котором я узнал только из школьного атласа.

– Хорошая собачка, – заметил я как-то, осмелившись погладить овчарку по голове. – Дрессированная?

– Ещё как, – усмехнулся дядя Вадим, и в этой усмешке промелькнуло нечто пугающее. – В зоне на таких волкодавах периметр охраняли. Эта смолоду на людей натаскана.

Я поспешно отдёрнул руку, но Ухта только вильнула хвостом и ткнулась мне в ладонь мокрым носом, своим поведением опровергая слова хозяина.

– Да ладно тебе, пацан, – хохотнул дядя Вадим, заметив мой испуг. – Шучу я. Щенком её подобрал, когда откинулся. Смирная псина, курицу не обидит.