Дом, которого нет

Невысокого роста, с полноватой фигурой, такой, какие обычно бывают у русских женщин от пятидесяти лет и выше. Её седые волосы, собранные в тугой пучок на затылке, лишь изредка позволяли себе выбиться из строгой прически, а руки – жилистые, надорванные тяжелой работой с выступающими венами и узловатыми пальцами.

Если бы меня попросили нарисовать бабушку Зою, я начал бы именно с рук. Они казались мне древнее её самой – словно она унаследовала их от кого-то, кто жил ещё до революции. Эти руки помнили всё: и как месить тесто без муки, и как стирать без мыла, и как чинить то, что давно пора было выбросить. Они никогда не были в праздном покое – всегда в движении, всегда при деле: перебирают крупу, штопают чулки, вяжут носки, чистят картошку.

– Это, милок, не руки у меня, а трудовая книжка, – сказала она как-то, перехватив мой взгляд. – Всё, что я в жизни сделала, здесь записано, в каждой морщинке.

Воспитывалась Зоя Петровна в детдоме – этот факт она не скрывала, но и не афишировала особо. О её детстве ходили разные слухи, обрастая со временем подробностями, достоверность которых никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть. Говорили, что её родители погибли еще в гражданскую войну, что она была из «врагов народа», что выросла в такой бедности, которая непредставима даже для военных лет. Подливал масло в огонь слухов и её внук Андрей, очень подвижный мальчик, с грустными, чуть застенчивыми глазами, который, бывая у нас в гостях, говорил, что «мы из графьёв», «бабушка у меня графиня».

– Баба Зоя в золотой карете ездила, – заявил как-то Андрейка, сидя у нас на кухне и болтая ногами. – И платья у неё были с брил… брил…

– С бриллиантами? – подсказала мама, с улыбкой переглянувшись с бабушкой.

– Ага! – радостно закивал мальчик. – И слуги ей кофе в постель приносили!

Мама потом рассказывала соседке, что Андрейка, видимо, насмотрелся фильмов про дворянскую жизнь и всё перепутал. Но меня эти истории завораживали. Я представлял бабушку Зою в роскошном платье, с диадемой в волосах, спускающуюся по мраморной лестнице… А потом видел её у подъезда в застиранном халате, с авоськой в руке – и контраст был таким разительным, что дух захватывало. Может быть, думал я, она и правда была когда-то знатной дамой, а потом всё потеряла в революцию, как в книжках?

Правда была скрыта под наслоениями времени, как древний артефакт под слоями почвы, но одно можно было сказать наверняка: детдомовское прошлое навсегда приклеило к ней особую привычку – спрашивать у соседей о содержимом их сумок и пакетов.

«Что несёшь?» – этот вопрос, произносимый с особой интонацией, в которой любопытство смешивалось с едва уловимым требованием, был знаком каждому жителю нашего дома. Он звучал во дворе, у подъезда, на лестничной площадке – везде, где могла возникнуть бабушка Зоя, материализовавшись из воздуха в самый неожиданный момент.

Она обладала сверхъестественной способностью появляться именно тогда, когда ты возвращался из магазина или с рынка. Словно у неё было шестое чувство или тайные наблюдатели по всему району. Только свернёшь за угол с полными сумками, а она уже тут как тут – как из-под земли выросла.

– Чего купил-то? – и глаза её загораются особым блеском, когда взгляд падает на сумки.

Сначала это казалось жутковатым совпадением, потом – раздражающей закономерностью, а со временем превратилось в часть местного фольклора. «Мимо бабы Зои с покупками не пройдёшь!» – говорили соседи, и в этом была чистая правда.

– Колбаской пахнет, – принюхивалась она, когда соседка тётя Валя возвращалась из сорок первого. – Докторской, небось?

– Да нет, Зоя Петровна, чайной, – отвечала тётя Валя, доставая свёрток. – Хотите кусочек?

– Не откажусь, милая, не откажусь, – кивала бабушка Зоя, уже протягивая руку. – С утра маковой росинки во рту не было.

И это могло быть чистой правдой или искусной манипуляцией – никто не мог сказать наверняка. Но что-то в её тоне, в том, как она произносила «не откажусь», заставляло людей делиться, словно они выполняли некий древний ритуал гостеприимства.

В этих вопросах не было праздного любопытства – за ними стояло нечто большее. Зоя Петровна всегда ждала какой-либо подачки, маленького подношения, символического дара, который подтверждал бы её право на участие в жизни общины, в круговороте продуктов и благ. Шёл ли ты с огорода, собрав несколько морковок или пучок укропа, возвращался ли из хлебного магазина с тёплым караваем, прижатым к груди, или нёс из «сорок первого» скромный набор продуктов на ужин – бабушка Зоя каким-то шестым чувством определяла твоё появление и выходила навстречу.

Первая моя встреча с этим феноменом произошла вскоре после нашего переезда в дом. Мне было десять, и мама послала меня в магазин за хлебом и молоком – обычное поручение для мальчишки моего возраста в те времена, когда детей рано приучали к самостоятельности.

Возвращаясь с покупками, я был полон гордости – впервые справился с заданием в новом районе, нашёл магазин, правильно рассчитался, получил сдачу. И вот, когда я уже подходил к подъезду, из-за угла дома, словно страж древней крепости, появилась невысокая женщина в выцветшем ситцевом платье с мелким цветочным узором.

– А, новенький, – сказала она тоном, не предполагающим возражений. – Из тринадцатой квартиры? Что несёшь?

Я оглянулся, словно надеясь, что она обращается к кому-то другому. Но двор был пуст – только ветер гонял обрывок газеты по асфальту да воробьи копошились в луже.

– Д-да, – запинаясь, ответил я. – Мы недавно переехали.

– Знаю-знаю, – кивнула она так, словно действительно всё про нас знала. – Мать-то твоя художник, а отец на мотозаводе работает. А братишка у тебя младший есть. Максимка, кажись?

Я остолбенел. Откуда ей это известно? Мы переехали всего неделю назад и почти ни с кем ещё не общались. Неужели она следила за нами? Или расспрашивала соседей? А может, и вправду обладает каким-то сверхъестественным знанием?

Я растерялся, спрятав авоську с буханкой хлеба за спину, а двухлитровым алюминиевым бидоном с молоком прикрыл себя с фронта. В моем прежнем дворе соседи не интересовались содержимым детских сумок и не останавливали посреди двора для допроса.

– Хлеб и молоко, – пробормотал я, чувствуя себя странно виноватым, словно совершил что-то недозволенное.

– Дай-ка посмотреть, – сказала женщина и, не дожидаясь разрешения, заглянула в авоську. – Хм, черный хлеб за шестнадцать копеек. Для диабетиков хорош. Я такой люблю.

– Он… обычный, – пискнул я, не зная, как реагировать на такое бесцеремонное вторжение.

– Ничего не обычный, – возразила она с видом знатока. – Ты обычного не видел. Я, когда ем такой, сразу молодею лет на десять.

Я невольно представил её на десять лет моложе, но воображение пасовало перед этой задачей. Бабушка Зоя казалась такой же древней, как наш дом – словно она была здесь всегда и будет вечно, переживая поколения жильцов.

Её взгляд не оставлял сомнений в ожиданиях, но я стоял в оцепенении, не понимая, что должен делать. Старушка не выглядела бездомной или голодающей, чтобы предлагать ей еду, и в то же время в её позе, в выражении глаз было что-то, требующее ответной реакции.

– Отломи кусочек, – наконец сказала она прямо, видя мое замешательство. – Я со вчерашнего дня хлеба не ела.

Это было сказано без надрыва, без попытки вызвать жалость – простая констатация факта, от которой становилось не по себе. Я неловко вытащил буханку из авоськи, повертел в руках, не зная, как отломить кусок, не испортив весь хлеб.

– Да не мнись ты, – с лёгким раздражением произнесла старушка и сама взяла хлеб из моих рук. Ловким движением, выдающим многолетнюю практику, она отломила горбушку – лучшую, самую поджаристую часть буханки – и, кивнув мне, словно в знак благодарности и одновременно отпуская восвояси, направилась к своей квартире.

Я стоял, растерянно глядя ей вслед и ощущая себя ограбленным. Не то чтобы мне было жалко этой горбушки – дело было в самом факте произошедшего. В том, как бесцеремонно она вторглась в моё пространство, как уверенно забрала то, что принадлежало нашей семье. Словно по какому-то древнему обычаю первый кусок от любой пищи, принесённой в дом, полагался ей.

– Стойте, а как вас зовут-то? – крикнул я вдогонку, сам не зная зачем.

Она обернулась, и на её лице мелькнуло что-то похожее на улыбку – или мне показалось?

– Зоя Петровна я. Из четвертой квартиры. Будут вопросы какие – заходи, не стесняйся.

Я вернулся домой в смятении, ожидая выговора от мамы за испорченный хлеб. Но, выслушав мой сбивчивый рассказ, она только вздохнула:

– Это Зоя Петровна. Нам о ней говорили. Не переживай, ты всё правильно сделал.

– А почему она так? – спросил я, всё ещё не понимая произошедшего. – Разве можно просто взять и отломить чужой хлеб?

Мама присела рядом со мной, задумчиво вертя в руках пачку чая.

– Понимаешь, Саша, у каждого человека своя история. Зоя Петровна выросла в детдоме, в голодные годы. Для таких людей еда – это… это больше чем просто еда. Это вопрос выживания, вопрос доверия. Когда она берёт кусочек нашего хлеба, для неё это способ убедиться, что она часть общества, что её не забыли.

– Как будто мы её кормим? – нахмурился я, пытаясь понять.

– Не совсем так, – мама подбирала слова. – Скорее, мы… принимаем её. Включаем в свой круг. Как в древности, когда люди делились пищей у костра. Это важнее, чем просто утолить голод.

Мне показалось, что я начинаю понимать, хотя объяснение мамы было слишком сложным для десятилетнего мальчика. Но что-то в её словах задело какую-то струну во мне – может быть, я интуитивно почувствовал ту древнюю связь между людьми, которая создаётся через разделённую пищу.

Так я узнал о негласном правиле нашего дома: бабушке Зое не отказывают.

Со временем я наблюдал, как это странное взаимодействие превратилось в своеобразный ритуал сбора дани – негласный, но строго соблюдаемый почти всеми жителями дома. Каждый знал: если встретишь Зою Петровну с полными руками, будь готов поделиться.

Тетя Нина, возвращаясь с рынка, всегда оставляла для бабушки Зои пару луковиц или морковок. Дядя Гриша приносил ей пачку чая, когда ему удавалось достать дефицитный индийский со слониками. Тётя Тамара иногда делилась куском картофельного или капустного пирога. И даже вечно пьяный Иван Иванович мог поделиться с ней какими-нибудь дарами природы, «честно» позаимствованными с придомовых участков.

– Зой Петровна, глянь-ка чего я раздобыл! – говорил он, пошатываясь и размахивая пучком укропа или редиской, вытащенной прямо с грядки, с комьями земли на корнях. – Это тебе, от чистого сердца!

– Ты, Иван, вместо того, чтоб по чужим огородам шастать, своим бы занялся, – ворчала она, но подношение принимала. – Руки у тебя золотые, а сам пропащий. Ох, пропащий…

– Так это… выпьешь со мной за встречу? – предлагал Иван, доставая из кармана початую бутылку.

– Изыди, алкаш! – отмахивалась бабушка Зоя. – Мне твоя заразная отрава не нужна. Только печень губить.

– Ну и ладно, – не обижался Иван. – Больше мне останется!

Зоя Петровна принимала все подношения с одинаковым выражением лица – без особой благодарности, но и без пренебрежения, словно получала причитающееся по праву рождения. Только внимательный наблюдатель мог заметить, как иногда, принимая особенно щедрый дар – банку домашнего варенья или свежий огурец с грядки – она на мгновение прикрывала глаза, словно впитывая ощущение безопасности, которое даёт знание, что сегодня будет что поесть.

Я часто наблюдал за ней, когда она возвращалась к себе с очередным «трофеем». Иногда, думая, что её никто не видит, она доставала из кармана фартука кусочек хлеба или конфету, разглядывала их с какой-то детской радостью, а потом бережно заворачивала в платок и прятала обратно – не съедала сразу, а словно коллекционировала эти маленькие сокровища. Может быть, хотела растянуть удовольствие? Или откладывала на чёрный день? Трудно было понять.

Взамен она предлагала разную валюту: кому-то – информацию о происходящем в доме (ничто не укрывалось от её пристального взгляда), кому-то – мелкие услуги вроде присмотра за оставленными у подъезда сумками, а кому-то – просто возможность почувствовать себя лучше, совершив доброе дело.

– Знаешь, кто к Валентине вчера приходил? – таинственно спрашивала она у тёти Нины, принявшей от неё сумку с картошкой, пока та возилась с ключами. – Мужчина! При галстуке! И не абы какой, а из администрации сам товарищ Петренко, начальник отдела культуры!

– Да ты что! – поражалась тётя Нина. – А зачем?

– То-то и оно, что неизвестно, – значительно качала головой бабушка Зоя. – Но сидели долго, до самой ночи. И смеялась она так, что на первом этаже было слышно.

И эта информация, переданная по цепочке, скоро становилась достоянием всего дома, обрастая новыми подробностями с каждой передачей. Бабушка Зоя была чем-то вроде живой газеты – первоисточником большинства новостей и слухов.

Любопытно было наблюдать, как разные люди реагировали на этот негласный налог. Для одних это была возможность проявить доброту и щедрость – они делились с удовольствием, иногда даже специально покупая что-то для бабушки Зои. Другие отдавали дань с легким раздражением, но без явного протеста, как неизбежную часть жизни в этом доме. Третьи пытались избегать встреч со старушкой, выбирая окольные пути или выжидая, пока она скроется в своей квартире.

Тётя Нина, например, всегда припасала для бабушки Зои что-нибудь особенное – конфету в красивой обёртке, яркое зелёное яблоко, печенье.

– Зоя Петровна, вот, специально для вас приберегла, – говорила она с искренней улыбкой. – Попробуйте, какая вкуснота!

Были, конечно, и те, кто отказывался категорически. Некоторые жильцы, не принимающие неписаных правил, или принципиальные люди, считавшие такую практику попрошайничеством, могли пройти мимо, игнорируя вопрошающий взгляд. В таких случаях Зоя Петровна не устраивала сцен, не кричала вслед и не проклинала – она просто запоминала. И эти люди вскоре обнаруживали, что в нашем доме многие вещи вдруг перестают работать: ключ от почтового ящика таинственным образом не подходит, соседи «забывают» передать важное сообщение, а коммунальные службы вдруг теряют заявку на ремонт.

Так случилось с семьей Новгородовых, которые прожили в нашем доме около года, а потом переехали в благоустроенную квартиру. Осознавая временность своего проживания, они не стремились к близкому знакомству с соседями, предпочитая держаться обособленно. Когда бабушка Зоя попыталась «обложить их данью», мужчина резко осадил её:

– Нам самим еле хватает, не до благотворительности.

Через несколько дней пропала их собака – вышла во двор и как сквозь землю провалилась. Они развесили объявления по всему району, но пёсика так и не нашли. Поговаривали, что его видели на другом конце города, в частном секторе, и что он был с бабушкой Зоей. Но никто не мог подтвердить эти слухи.

В конце концов, Новгородовы стали как все: здоровались с соседями, а главное – всегда делились с бабушкой Зоей, если встречали её с покупками. И в их квартире сразу всё наладилось – даже кошка откуда-то взялась, ласковая, пушистая, сразу прижилась, словно всегда там жила.

Самым решительным противником этой системы был новый жилец дома – Виктор Сергеевич, инженер-пенсионер, недавно переехавший к дочери. Высокий, подтянутый, с ясным взглядом человека, привыкшего к порядку и дисциплине, он категорически отказывался участвовать в «поощрении попрошайничества», как он это называл.

Виктор Сергеевич появился в нашем доме в начале сентября: его дочь, воспитательница в детском саду Елена Викторовна, забрала отца к себе после смерти матери. Он сразу выделялся среди обитателей дома – выглаженная рубашка с галстуком даже в выходной, начищенные до блеска ботинки, свежая газета под мышкой.

– Говорят, он всю жизнь в Белоярке проработал на атомной станции, – шепотом рассказывала тётя Нина. – Инженер, ядерщик или что-то в таком роде. Три изобретения запатентовал!

– А я слышала, он в разведке был, – возражала тётя Тамара. – В Германии, ещё при Хрущёве. Потом его разоблачили, еле ноги унёс.

Бабушка Зоя только ухмылялась, слушая эти фантазии, но своего мнения не высказывала. Она словно присматривалась к новому жильцу, выжидая удобный момент для знакомства.

– Это форменное вымогательство, – говорил он, встречая соседей во дворе. – Почему мы все потакаем этому? У неё пенсия не меньше моей, квартира есть. Что за привычка – клянчить у других?

– Да бросьте вы, Виктор Сергеич, – отмахивался дядя Гриша. —Луковицу дать жалко? Или морковку? А ей радость.

– Дело не в луковице! – возмущённо выпрямлялся Виктор Сергеевич. – Дело в принципе! Мы воспитываем иждивенчество! Человек должен сам зарабатывать на хлеб, а не попрошайничать.

Соседи пожимали плечами, не вступая в спор, но и не меняя своего поведения. Виктор Сергеевич воспринял это как негласный вызов и объявил личную войну системе бабушки Зои.

Он демонстративно проходил мимо неё с полными сумками, не отвечая на вопросы. Он громко возмущался, если видел, как кто-то из соседей делится с ней продуктами. Он даже написал заявление в домоуправление о «противоправных действиях гражданки Кравцовой З.П., выражающихся в моральном давлении на жильцов дома с целью получения материальных благ».

– Подумать только! – негодовал он, расхаживая по квартире дочери. – В цивилизованном обществе, во второй половине двадцатого века – и такое средневековье! Форменный феодализм! Оброк собирает, с ума сойти!

Елена Викторовна только вздыхала, слушая отцовские тирады.

– Папа, ну зачем ты так переживаешь? Старая женщина, у неё свои причуды. Все привыкли, и ты привыкнешь.

– Никогда! – гремел Виктор Сергеевич, стукая кулаком по столу. – Это вопрос принципа! Если мы все будем потакать таким вещам, то во что превратится общество? Развращение нравов, стяжательство, эксплуатация!

Елена только качала головой и выходила из комнаты. Она понимала, что отец нашёл для себя новое дело – борьбу с «системой бабушки Зои», и отговаривать его бесполезно. Может быть, это даже к лучшему – после смерти мамы он совсем сник, а теперь вот воспрянул духом, хоть и по такому странному поводу.

Заявление, конечно, осталось без ответа. Наш участковый, дядя Леша, прочитав его, только усмехнулся: «Пусть товарищ инженер сам разбирается с бабой Зоей. У меня дел поважнее хватает».

– Послушайте, товарищ лейтенант, – кипятился Виктор Сергеевич, когда случайно столкнулся с участковым во дворе. – Это же форменное вымогательство! Есть соответствующая статья в Уголовном кодексе!

– Какое вымогательство, уважаемый? – снисходительно улыбнулся дядя Лёша, закуривая «Беломор». – Кто-то угрожает вам? Применяет силу? Шантажирует?

– Нет, но…

– Ну вот видите. Просто старушка просит поделиться. А делиться или нет – ваше право. Никто не заставляет.

– Но она оказывает моральное давление! И потом, если не поделишься, она… она…

– Что? – приподнял бровь участковый.

– Ну, соседи говорят, что происходят всякие… неприятности, – закончил Виктор Сергеевич уже без прежнего запала.

– Вы взрослый человек, товарищ инженер, – усмехнулся дядя Лёша. – Неужели в сказки верите? Какие неприятности может она устроить? Разве что сглазить, – он подмигнул, – но это уже по ведомству церкви, не милиции.

Пик противостояния наступил в середине октября, когда наш двор преобразился под влиянием осени – деревья оделись в золото и багрянец, воздух наполнился особой прозрачностью, а на рынке появились последние дары лета: яблоки, сливы, смородина и малина, принесённые с частных участков.

Осень в том году выдалась особенная – с ярким солнцем, синим-синим небом и такими красками, что дух захватывало. Я любил сидеть с книжкой во дворе, вдыхая особый осенний аромат – смесь прелой листвы, печного дыма и последних цветов на клумбах. В такие дни весь мир казался лучше, добрее, и даже вечная вражда Виктора Сергеевича с бабушкой Зоей приобретала оттенок комичности, словно сцена из какого-нибудь фильма.

Виктор Сергеевич возвращался с рынка с полной сумкой фруктов – яблоки сорта «Антоновка» источали такой аромат, что их запах опережал обладателя, заставляя прохожих оборачиваться и принюхиваться.

У подъезда, словно возникнув из осеннего воздуха, стояла бабушка Зоя. Её глаза немедленно устремились к сумке, а ноздри затрепетали, уловив яблочный дух.

– Что несёшь, Сергеич? – спросила она, используя фамильярное обращение, которое, она знала, раздражало пенсионера. – Яблочками пахнет, да так вкусно…

Виктор Сергеевич собирался пройти мимо, как делал всегда, но что-то в голосе старушки – не требовательность, а скорее тоска, тихая и безнадежная – заставило его остановиться.

– Антоновка, – коротко ответил он, крепче прижимая сумку к себе.

– Антоновка… – эхом отозвалась Зоя Петровна, и её взгляд на мгновение затуманился, словно она смотрела не на яблоки, а куда-то далеко-далеко, в глубины времени, недоступные никому, кроме неё. – Я в детстве любила антоновку. У нас в детдоме был сад, и там росла одна яблоня. Сторож дядя Паша иногда разрешал нам собирать падалицу.

– Детдом, говоришь? – переспросил Виктор Сергеевич, словно только сейчас по-настоящему осознав эту часть её биографии.

– Да. В Славянке, – кивнула бабушка Зоя. – Потом в самом Ленинграде бедовала, еле выжила…

Она говорила отрывисто, без обычной своей напористости, и глаза у неё стали какие-то другие – мутноватые, словно подёрнутые пеленой времени. Виктор Сергеевич вдруг заметил, что руки у неё дрожат – мелко-мелко, будто в ознобе. Пальцы, изъеденные годами тяжелой работы, нервно теребили потрепанный край фартука.

– Вы… вы были в блокаду в Ленинграде? – спросил он уже совсем другим тоном.

– Была, – просто ответила бабушка Зоя. – Я в госпитале санитаркой работала, когда немцы город окружили…

Это был первый раз, когда кто-то из жителей дома услышал от бабушки Зои что-то о её прошлом. Обычно она отмалчивалась или отшучивалась, если кто-то пытался расспрашивать о её жизни до появления в нашем доме.

Виктор Сергеевич помедлил, борясь с собой. Потом медленно опустил сумку на скамейку у подъезда и достал яблоко – не самое большое, но и не самое маленькое, с румяным бочком и характерной шероховатой кожицей.

– Держите, – сказал он, протягивая яблоко бабушке Зое. – Только не думайте, что я поддаюсь на ваши уловки. Просто… это хорошие яблоки, полезные.

– Кислые, – улыбнулась бабушка Зоя, принимая яблоко. – Антоновка всегда кислая. Но я люблю. В детдоме мы из падалицы компот варили, если удавалось сахар добыть. А чаще просто так ели, с кожурой – она самая вкусная.

Виктор Сергеевич смотрел на неё, словно видел впервые. Перед ним была не назойливая попрошайка, досаждавшая соседям, а молодая санитарка из блокадного Ленинграда, побывавшая в аду и выжившая каким-то чудом.

– В каком районе Ленинграда вы жили? – вдруг спросил он.

– На Васильевском, – ответила бабушка Зоя. – Дом на Среднем проспекте, недалеко от Смоленского кладбища.

– А я на Петроградской, – тихо сказал Виктор Сергеевич. – Мы с матерью на Большом проспекте жили, у Каменноостровского. Нас не успели эвакуировать. Мама умерла на моих руках… от голода…

Между ними повисло молчание – тяжёлое, наполненное общими воспоминаниями, которые не нуждались в словах.

Зоя Петровна приняла подношение обеими руками, как принимают драгоценный дар, и поднесла к лицу, вдыхая аромат с закрытыми глазами.

– Спасибо, Виктор Сергеевич, – сказала она непривычно мягким голосом, в котором не было обычной требовательности. – Дай Бог здоровья.

Что-то в этой сцене, в этом простом обмене – яблоко за благословение – было настолько древним, настолько глубоко укорененным в человеческой природе, что даже непримиримый инженер-пенсионер почувствовал это. Он кивнул, словно принимая благословение, и направился к подъезду, но уже без прежней воинственности в осанке.

– Виктор Сергеевич, – окликнула его бабушка Зоя, когда он уже взялся за ручку двери. – А внуки-то ваши… они какого возраста?

– Мальчик восьми лет и девочка пяти, – ответил он, удивлённый вопросом.