Дом, которого нет

Жизнь после похорон потекла иначе – сначала робко, а затем всё увереннее. С приходом весны вдова переклеила обои. Комната оделась в цвет молодой листвы – жизнеутверждающий оттенок, вызывавший у Вадима глухое раздражение. Тяжёлые шторы уступили место лёгким занавескам. И, наконец, на свалку отправилась железная кровать – немой свидетель ночной драмы.

Соседи, поначалу сторонившиеся этой квартиры, постепенно оттаяли. Даже мы с местной малышней перестали обходить стороной «двор страшного дядьки» и смело забегали туда играть.

А год спустя Тамара уехала к сестре в Краснодар, к воздуху, пропитанному морем и фруктами. Оставила квартиру вместе с её мрачным прошлым молодым жильцам, перевернув страницу своей затянувшейся трагедии. Перед отъездом она зашла к нам попрощаться, и я впервые увидел на её лице настоящую, не вымученную улыбку – искреннее выражение надежды.

– Приезжайте ко мне в гости, – позвала она маму. – Там тепло, а цветение яблонь просто дух захватывает.

Мама обещала обязательно приехать, но так и не собралась. Жизнь закрутила, завертела, а потом нагрянули девяностые, и тётя Тамара навсегда затерялась в водовороте времени.

ГЛАВА 4. Урок экономики

Наш дом был одним из множества подобных ему согбенных старцев в квартале. Эти ветхие здания прижимались друг к другу в безмолвном братстве – утомлённые старики, ищущие опоры в своей почтенной древности. Их шиферные крыши и жестяные скаты, потемневшие от дождей и выгоревшие под солнцем, сплетались в причудливую карту, по которой, обладая отвагой и ловкостью юности, можно было пересечь весь квартал воздушными тропами, ни разу не коснувшись земли.

Мы с соседскими мальчишками не раз устраивали такие экспедиции – перебирались с крыши на крышу, замирая от восторга и страха, когда железо под ногами предательски скрипело. Внизу расстилался совсем другой мир – мир взрослых, с их вечными заботами и хлопотами, а мы парили над ним, подобно вольным птицам.

– Сань, гляди-ка! – орал мне как-то Вовка Певнев, балансируя на краю крыши. – Нашу математичку вижу! В булочную прёт!

– Брешешь! – крикнул я в ответ, хотя любопытство взяло верх, и я осторожно подполз к нему. – Ё-моё, и правда она!

– А у неё муж есть? – спросил Вовка, свесив голову вниз.

– Откуда мне знать? – пожал я плечами. – Может, есть. Или был. Она ж старая.

– Ага, лет сорок, – хмыкнул Вовка. – Слушай, а давай что-нибудь туда скинем?

– Дурак, что ли? Засекут же!

– Да кто нас тут увидит? Мы ж высоко!

Мы были властелинами воздушных дорог, разведчиками в тылу врага, пиратами, бороздящими волны шифера.

Чердаки этих домов-патриархов хранили прошлое. Здесь пахло так, как не пахло нигде больше – пылью, старым деревом, нагретым солнцем, и чем-то ещё, неуловимым. Чем-то таинственным. Именно этот воздух, густой от времени и загадок, наполнял мои лёгкие, когда я поднимался по скрипучей лестнице. В полумраке, расчерченном лучами света сквозь щели в кровле, среди массивных балок и забытых кем-то вещей я превращался в кладоискателя, осторожно снимающего слои времени.

В тот день удача улыбнулась мне особенно широко. Под слоем серой пыли я обнаружил металлическую коробку из-под конфет. Стерев рукавом налет времени, я затаил дыхание: на крышке проступил замысловатый рисунок – дамы в пышных платьях, кавалеры с тросточками, изящные вензеля и золоченые буквы. Давно минувший мир смотрел на меня с этой жестяной поверхности, и я понял, что нашел настоящее сокровище.

Пальцы подрагивали от волнения, когда я пытался открыть крышку. Та поддалась не сразу – годы склеили металл ржавчиной. Наконец коробка открылась, тихо пожаловавшись скрипом на беспокойство. Внутри было пусто – ни конфет (на что я, честно говоря, и не рассчитывал), ни писем, ни фотографий. Только запах – особенный, сладковатый аромат давно исчезнувших сладостей и тонкий след духов.

«Интересно, кто её прятал?» – подумал я. Может, какая-нибудь дама в шляпке и перчатках доставала отсюда конфеты для гостей? Наверное, она жила в нашем доме ещё до революции? Или это память о редком угощении послевоенных лет? Я повертел коробку в руках, провёл пальцем по вмятине на углу. Кто-то когда-то уронил её? Или просто неаккуратно поставил на полку? Каждая царапина, каждое пятнышко ржавчины были следами чьей-то жизни, чьих-то прикосновений.

Но в двенадцать лет романтика быстро уступает место практичности. Карманные деньги – извечная проблема мальчишек всех времен – у меня водились редко. И потому план созрел мгновенно: старик-коллекционер, что живет напротив драматического театра, наверняка заинтересуется моей находкой.

О нём я узнал от Андрюхи Окунева.

– Он за всякий старый хлам деньги даёт, – авторитетно сообщил Андрюха, покачиваясь на скрипучих качелях во дворе. – Мать говорит, псих, но безобидный.

Мысль о том, что мой «артефакт» может превратиться в монеты, грела душу. Я уже представлял, как куплю самую уловистую блесну в магазине «Спорттовары» на Кирова или, может, даже накоплю на безынерционную спиннинговую катушку, о которой давно мечтал.

На следующий день после обеда я стоял на пороге квартиры старика. Дверь он открыл не сразу – минуты три я слушал, как там внутри шаркают тапками, что-то бормочут, возятся с цепочкой.

– Ну? Чего надо? – в дверном проёме появился сухонький старикан в очках с толстенными стёклами. Из-за них глаза казались огромными, как у мухи.

– Я… это… у меня вещь старинная, – выпалил я, протягивая коробку. – Хотел показать.

– А-а-а, – старик взял жестянку, повертел её перед самым носом. – Заходи, чего на лестнице толочься.

Квартира пахла книгами, пылью и чем-то кисловатым – может, лекарствами. Везде стояли шкафы, полки, на них – коробки, банки, какие-то фигурки.

– Садись вон туда, на табуретку, – кивнул старик. – Только осторожно, она шатается.

Он долго рассматривал коробку через толстые стекла очков, вертел её в руках, бормотал что-то под нос, а затем сказал:

– Пять рублей дам.

Я едва сдержался, чтобы не подпрыгнуть от радости. Пять рублей! Целая пятёрка! Да я за три бы отдал!

– Абрикосов и сыновья, – бормотал старик, поглаживая подбородок. – Примерно 1910-й год, не позднее. Видишь? Тут сцена из «Онегина» – бал. Хорошая сохранность, только вот тут, с краю, вмятина…

Я делал вид, что внимательно слушаю, хотя мысли мои были уже далеко – я мысленно пересчитывал будущие богатства и составлял список покупок.

– Ну что, парень, пять рублей берёшь? – спросил старик, и в его глазах за стёклами мелькнула хитринка.

– Мало, – сказал я как можно небрежнее. – Вещь-то старая.

Старик усмехнулся:

– Деловой ты! Ну хорошо, шесть не дам, а пять – нормальная цена. Думай.

Я наморщил лоб для солидности, хотя готов был ударить по рукам, предложи они хоть три.

– Давайте, – выдал я наконец. – Идёт.

Старик вытащил из кармана потёртый кошелёк, достал свернутую вдвое пятирублёвку и протянул мне.

– Не спусти всё на ерунду, сынок, – сказал он, провожая меня к двери. – И помни: не всё, что блестит, – золото. А иногда и золото выглядит невзрачно.

Я кивнул, не вдумываясь, и сбежал по лестнице, крепко сжимая в кулаке купюру.

Оттуда я отправился прямиком в булочную.

– Тебе чего, мальчик? – спросила полная продавщица в белом халате и крахмальной шапочке.

– Коржик с сахаром, – сказал я, выкладывая на прилавок пятёрку.

Женщина ловко подцепила коржик щипцами, положила в бумажный пакет.

– Всё? – спросила она.

– Да, – ответил я важно, как взрослый покупатель.

Сдачу я получил новенькой трёшкой, мятым рублём и горсткой мелочи. Коржик я съел прямо на улице, смакуя каждый кусочек и наслаждаясь тем, что купил его на свои деньги. Сахарная крошка осыпалась на рубашку, но мне было всё равно – я был победителем.

Я шёл и насвистывал мелодию из «Неуловимых мстителей» – я смотрел этот фильм уже три раза и знал наизусть все песни. «Погоня, погоня, погоня, погоня в горячей крови!» – выводил я, представляя себя лихим всадником. Настроение было отличное. Я даже сочинил песню:

Глядите, люди! Вот эти пять рублей!

Коробку старую я дедушке продал.

Я заработал честно, не украл,

Теперь я стал богаче всех друзей!

Слегка пританцовывая на ходу, я воображал своё финансовое будущее. В кармане приятно похрустывала новенькая синяя бумажка, а в голове роились мечты о свершениях. «Может, и мне стать коллекционером старинных вещей? – размышлял я. – Или пойти работать кладоискателем – откопать задний двор и найти золото, как в книжках?»

На углу нашей улицы я углядел знакомую фигуру – Петьку из соседнего дома, моего сверстника и товарища по дворовым играм.

– О, Петро! Куда намылился? – окликнул я его, приветственно взмахнув рукой.

– Да никуда особо, – бесхитростно ответил Петька, и лицо его озарилось улыбкой. – Мне вчера пять рублей на день рождения подарили.

– На день рождения? – переспросил я.

– Ага, – Петька шмыгнул веснушчатым носом. – Торт был, с кремом. Бабка испекла. И вот, деньги дали. Сказали – сам решай, что купить.

– Везёт! – сказал я, но тут же вспомнил про свою добычу. – А у меня тоже есть. Заработал!

– Да ну? Где это? – недоверчиво прищурился Петька.

– Коробку старую нашёл на чердаке, продал коллекционеру, – гордо сообщил я, наслаждаясь произведённым эффектом.

– Ни фига себе, – поразился Петька.

– Покажь пятеру! – потребовал я с тем непререкаемым авторитетом, который присущ только мальчишкам, уже имеющим в кармане собственный «капитал».

Петька достал из кармана купюру. Мятая, грязноватая, с надрывом на углу.

– Фу, какая грязная! – сказал я. – Ты её чё в луже нашёл?!

– Никакая не грязная! – обиделся Петька, пряча деньги. – Это дядя Толя дал, он на заводе работает!

– Да ладно, – примирительно сказал я. – Просто старенькая. А дядя Толя – это кто? Раньше вроде не было.

– Он маме… ну… ухажёр, – смутился Петька. – Нормальный мужик, не алкаш. Шоколадки приносит.

Я кивнул. У Петьки отец погиб два года назад – разбился пьяный на мотоцикле. С тех пор его мать, тётя Валя, одна их тянула, работая на двух работах. То, что у неё появился порядочный человек, было хорошей новостью.

– А у меня, гляди, какая трёха, – сказал я, доставая свою новенькую трёхрублёвку и показывая её товарищу.

Купюра была идеальная – чистая, хрустящая, с блестящим зеленоватым отливом.

– Ух ты! – выдохнул Петька. – Новенькая!

Его глаза загорелись тем особым блеском, который появляется у человека, когда он видит нечто редкое и желанное. Я уловил это изменение и, чувствуя, что разогрев собеседника идёт в нужном направлении, медленно провёл перед его глазами безупречной трёшкой, как фокусник – волшебной палочкой, завораживая публику.

– Только из банка, – соврал я для пущего эффекта. – Знаешь, когда банкноты только-только напечатали, они пахнут по-особенному.

Я поднёс зеленую бумажку к носу и с видом знатока глубоко вдохнул:

– М-м-м, чувствуешь? Это запах настоящих денег!

Петька тоже потянул носом, хотя никакого особого запаха, конечно, не было. Но он, казалось, был готов поверить во что угодно, лишь бы прикоснуться к этой хрустящей мечте.

– Давай меняться, – вдруг неожиданно выпалил он, и это предложение, хоть я и ждал его, застало меня врасплох своей прямотой.

– Не, – уверенно отмахнулся я, стараясь не показать, как бешено колотится сердце от предвкушения удачной сделки. – Мне и самому такая хрустяшка нужна.

Я затаил дыхание. Этот момент был критическим для моей финансовой махинации, которую я мысленно уже окрестил «сделкой века».

– Ну, давай же! – заныл Петька, и в его голосе послышалась та детская настойчивость, которая пробивает даже самые твёрдые родительские отказы. – Я тебе свою пятёрку отдам, а ты мне – трёшку. Тебе ж выгодно! Два рубля наваришь!

В его глазах светилось такое неприкрытое желание, что я почти почувствовал укол совести. Почти. Но жажда провернуть блестящую комбинацию оказалась сильнее.

– Не знаю даже, – протянул я задумчиво. – Моя новая совсем, а твоя мятая.

– Ну пожалуйста! – Петька сложил руки в умоляющем жесте. – У меня ещё никогда такой не было! Я её в коллекцию положу!

– У тебя что, коллекция денег? – искренне удивился я.

– Ага, – кивнул он. – Я разные монеты и купюры собираю. У меня уже есть рубль и три копейки. А трёшки такой нет!

Это открытие меня слегка озадачило. Выходит, для него она и правда ценностная! Я даже на секунду заколебался: может, для коллекционера моя трёшка действительно дороже потрёпанной пятёрки? Но тут я вспомнил, что два рубля – это огромный капитал, и сомнения развеялись.

– А, ладно, – с ленцой ответил я, с видом человека, делающего большое одолжение.

Мы произвели обмен, стараясь, как взрослые, выглядеть серьёзно и деловито, хотя оба едва сдерживали эмоции: он – от радости обретения «хрустящего» сокровища, я – от осознания собственной предпринимательской гениальности.

– Спасибо! – выдохнул Петька, бережно принимая трёхрублёвку, точно это был хрустальный сосуд. – Я её в альбом положу, под плёнку!

– Да не за что, – великодушно ответил я, пряча потрёпанную пятёрку. – Мы ж друзья!

Где-то глубоко на душе заскребли кошки: я понимал, что обманул товарища. Но жажда обладания большей суммой заглушала голос совести. «В конце концов, – утешал я себя, – он сам предложил. И вообще, это просто бизнес – ничего личного».

Мы попрощались, и я направился домой, чувствуя себя настоящим финансовым воротилой. Весь вечер я перебирал в уме покупки, которые теперь мог себе позволить. Может, купить тот мощняцкий фонарик в «Спорттоварах»? Или всё-таки копить на катушку?

Но моё торжество оказалось недолгим. Тем же вечером, когда сумерки только начали окутывать наш квартал, в дверь постучали. На пороге стояла взволнованная Петькина мама, тётя Валя, и её молчаливый ухажёр с тяжелым взглядом – дядя Толя.

После короткого, но весьма эмоционального разговора с моими родителями сделка была аннулирована. Денежные знаки вернулись первоначальным владельцам, а я получил первый в жизни суровый урок экономики: не всякая коммерческая инициатива приводит к успеху, особенно если она основана на бессовестно неравноценном обмене.

– Как тебе не стыдно, Александр? – тихо спросила мама, когда гости ушли. – Обманул мальчика.

– Я не обманывал! – возразил я горячо. – Он сам захотел меняться! Я просто согласился!

– Ты же знал, что это несправедливо. Пять рублей на три менять. Эксплуататор.

В её голосе мне почудилась не только укоризна, но и какая-то странная нотка… гордости? Или на этот раз и впрямь показалось?

– Петя – хороший мальчик, но не слишком сообразительный, – продолжала мама. – А ты должен быть умнее. И честнее.

Я сидел, опустив голову, и разглядывал узор на скатерти. Мне было стыдно, но в глубине души все равно теплилась мысль: «А ведь сделка-то почти удалась!»

– Иди спать, завтра поговорим, – сказала мама.

Я кивнул и поплёлся в свою комнату.

Перед сном я достал из кармана ту самую трёшку – новенькую и хрустящую, которая теперь снова принадлежала мне. Выменянная назад, она уже не казалась такой волшебной. Просто зелёная бумажка с цифрой три. Я тяжело вздохнул и спрятал её в ящик стола, где хранил свои самые ценные вещи – компас с треснувшим стеклом и значок «Орлёнок».

Уже лёжа в постели, я думал о том, что мир больших финансов оказался куда сложнее, чем я предполагал. И что настоящий бизнесмен, наверное, должен не только уметь заключать выгодные контракты, но и знать, когда остановиться.

«Завтра, – подумал я, проваливаясь в сон, – снова полезу на чердак. Там точно ещё что-то есть».

ГЛАВА 5. Жажда

На втором этаже, в квартире по соседству с нашей, обитало семейство Корневых. Они занимали одну большую комнату. Крохотная прихожая была отгорожена шкафами, в ней едва помещался старый комод с треснувшим зеркалом, отражавшим входящих в искажённой перспективе – зыбкой и текучей.

Глава семейства, Нина Петровна, была женщиной крепкого телосложения с удивительно подвижными, точно живущими собственной жизнью руками. Её фигура – полная, но не расплывшаяся – говорила о той природной основательности, которая в народе именуется «кровь с молоком». Ей было около пятидесяти, хотя выглядела она старше из-за преждевременно поседевших волос, которые она всегда собирала в аккуратный, туго затянутый пучок на затылке. Эта причёска придавала ей строгий, почти учительский вид, но стоило ей улыбнуться – и лицо мгновенно теплело, разглаживались морщинки вокруг глаз, а в самих глазах появлялся тот особый, участливый свет, который отличает людей, посвятивших жизнь заботе о других.

– Тётя Нина, а почему вы такая седая? – спросил я однажды с детской прямотой, когда она расчесывала свои длинные, до пояса волосы – редкое зрелище, так как обычно она их прятала в пучок.

Она усмехнулась, не обидевшись:

– А это, Саша, от чужой боли. За каждого, кого вылечила – по седому волоску. Вот и набралось.

– И за меня тоже? – вдруг спросил мой брат Максим, который как раз недавно переболел.

– И за тебя есть, разбойник, – она потрепала его по макушке. – Три волоска, как раз по числу уколов.

Более двадцати пяти лет тётя Нина проработала медсестрой в районной поликлинике на улице Кирова – обшарпанном двухэтажном здании, куда стекались больные со всего города. Она принимала в процедурном кабинете, и через её руки ежедневно проходили десятки пациентов – от младенцев до стариков. В её глазах навсегда запечатлелась та профессиональная внимательность, которая свойственна медикам, привыкшим искать признаки болезни в каждом движении, в каждом оттенке цвета кожи, в каждом вздохе. Этот взгляд – цепкий, оценивающий, но при этом не холодный, а заботливый – она невольно обращала на всех окружающих, включая соседских детей.

Всякий раз, встречая меня во дворе или на лестнице, тётя Нина окидывала быстрым взглядом с головы до ног, и я знал, что она замечает всё: и царапину на локте, и бледность, и синяк под глазом после драки с соседским мальчишкой.

– Что шмыгаешь? – могла спросить она, подозрительно прищурившись. – Зайди-ка вечерком, я тебе капли дам. И рубашку заправь, простудишь поясницу.

Она разговаривала с нами так, будто мы все – её дети. И мы привыкли к этой манере настолько, что даже не пытались спорить. Сопротивляться заботе тёти Нины было так же бессмысленно, как пытаться остановить дождь, – всё равно по-своему сделает.

Я запомнил тот февральский день: мой младший брат Максим слёг с воспалением лёгких. К вечеру он весь раскраснелся, дыхание стало частым и хриплым. Каждый вдох давался ему с надрывом, точно невидимые железные обручи сковали его грудь. А кашель – глубокий, тяжёлый, напоминающий лай старой собаки, – гулким эхом разносился по всему дому.

– Мамочка, больно, – хныкал Максим, прижимая ладошки к груди. – Тут огонь какой-то…

Я стоял рядом с его кроватью, не зная, чем помочь, но чувствуя, что должен что-то делать. Протянул ему стакан с водой:

– На, попей.

Он сделал глоток и тут же закашлялся с такой силой, что вода выплеснулась на одеяло. Его лицо исказилось от боли, глаза наполнились слезами.

– Ничего, ничего, – бормотала мама, меняя ему мокрую рубашку. – Скоро пройдёт, сейчас травяной чай попьешь…

Но в её голосе звучал страх, который она пыталась скрыть. Я видел, как дрожат её руки, когда она поправляла подушку под головой Максима.

Мама металась, не зная, что делать – до больницы было далеко, телефона в доме не было. И тут в дверь постучали. На пороге стояла тётя Нина в домашнем халате, накинутом поверх ночной рубашки, с пуховым платком на плечах. В руках она держала потертую кожаную сумку, какие носят врачи.

– Слышу, малыш совсем раскашлялся, – сказала она просто, входя в комнату. – Давай-ка, посмотрим, что там.

– Нина Петровна, вы как нельзя кстати! – выдохнула мама. – Я как раз думала, бежать к вам или…

– Где там бежать, сами пришли, – отмахнулась тётя Нина, направляясь прямиком к кровати Максима. – Так, герой, что ж ты это удумал болеть в такую пору? Весна на носу, а ты хвораешь…

Максим попытался улыбнуться сквозь слезы:

– Я не хотел, тётя Нина, само как-то…

– Оно всегда «само», – кивнула она понимающе. – Ну-ка, давай рубашечку задерём, послушаем.

Её появление было подобно прибытию медицинского десанта. Спокойно, но решительно она открыла свою сумку и достала стетоскоп с потёртой резиновой трубкой. Приложив холодный металлический диск к груди Максима, она долго слушала его дыхание, прикрыв глаза и слегка наклонив голову, напоминая радиста, ловящего далёкую волну. Затем измерила температуру ртутным градусником, который держала под мышкой мальчика ровно пять минут, отмеряя время по своим наручным часам.

– Крупозная, – вынесла она вердикт, выпрямляясь. – Ставить пенициллин надо, и срочно. У меня с собой есть.

– Это опасно? – шепнула мама, отведя её в сторону.

– Без лечения – очень, – так же тихо ответила тётя Нина. – Но мы не дадим ей разгуляться. Только действовать нужно быстро. И топить лучше посильнее, чтоб сухо было и тепло.

Я видел, как мама побледнела ещё больше, но тут же кивнула и бросилась к печке, чтобы подбросить дров. Тетя Нина достала из сумки стеклянный шприц в металлической коробочке, явно принесённый из больницы, и пузырёк с мутноватой жидкостью.

– Неси кастрюльку, шприц прокипятим, – распорядилась она. В её голосе зазвучала пугающая обыденность – бесстрастная деловитость медика, привыкшего видеть чужую боль как рабочую задачу. – И полотенце давай, чистое.

Пока мама кипятила воду на плитке, тётя Нина села на край кровати и начала расспрашивать Максима – когда заболел, что болит, как дышится. Она говорила с ним тихо, почти шёпотом; казалось, они делятся самыми сокровенными секретами. Брат, измученный болезнью, отвечал ей с детской искренностью, даже пытаясь улыбаться.

– А в животе не крутит? – спрашивала она, осторожно прощупывая его живот. – А головка не болит?

– Нет, только дышать трудно, – отвечал Максим. – И спина болит, вот тут, – он показал на лопатки.

– Это от кашля, – кивнула тётя Нина. – А скажи-ка мне, чемпион, ты, случаем, в снегу не валялся? Или, может, в мокрых носках ходил?

Максим виновато опустил глаза:

– Мы в снежки играли… и я упал в сугроб. А потом сразу домой пошли, я и не переоделся…

– Ага! – торжествующе воскликнула тётя Нина. – Так я и знала! Все вы, мальчишки, одинаковые – сначала в снегу вываляетесь, а потом болеете. Ладно, исправим твою оплошность, но в следующий раз будь умнее.

Когда всё было готово, тётя Нина с неторопливой уверенностью человека, делавшего это тысячи раз, сломала ампулу, набрала лекарство в шприц и, держа его иглой вверх, легонько постучала по стеклу, чтобы выпустить пузырьки воздуха. Её движения были отточенными, экономными, полными той изящной функциональности, которая приходит только с многолетним опытом. Несмотря на свои полные руки с короткими пальцами, она управлялась со шприцем с удивительной ловкостью.

– Ну-ка, на бочок, – скомандовала она Максиму. – И штанишки приспусти.

– А будет больно? – спросил Максим, с опаской глядя на иглу.

– Как комарик укусит, – улыбнулась тётя Нина. – Ты же у нас смелый мальчик? Вот и покажи свою храбрость. Раз, два, три!

Брат зажмурился, закусив губу, но не издал ни звука, когда игла вошла в тело. Только потом, когда тётя Нина ушла, пообещав прийти с новой дозой завтра, он шёпотом признался мне:

– Как комар в попу укусил, только глубже. Но я не плакал, правда?

– Правда-правда, – подтвердил я, с уважением глядя на младшего брата. – Ты настоящий герой. Даже тётя Нина так сказала.

Максим просиял и даже приподнялся на подушке:

– Она так сказала? Про меня?

– Ага. Сказала, что ты храбрее многих взрослых мужиков, которые от одного вида шприца в обморок падают.