Дом, которого нет

– Знаешь, что самое странное? – вдруг сказала она. – Я его не узнала. Первая мысль была – кто этот чужой человек в моей спальне? А потом… потом я поняла, что это Вадим, но всё равно не могла поверить. Будто в кино смотрю, а не на самом деле.

– Шок это, – кивнула Зоя Петровна. – У меня так же было, когда мой Степан умер. Вроде и вижу его, а сознание не принимает.

– Нет, – покачала головой Тамара. – Не в том дело. Я просто поняла, что никогда его по-настоящему не знала. Ни тогда, когда любила, ни потом, когда боялась.

Похороны Вадима прошли в пустынном одиночестве, как проходят похороны человека, растратившего при жизни все кредиты доброты и участия. Несколько дальних родственников, приехавших скорее из любопытства, чем из скорби. Горстка соседей, пришедших больше из уважения к общепринятым нормам, чем из реального сочувствия. Тётя Тамара стояла у гроба с закрытой крышкой – прямая, как натянутая струна, с лицом, будто вылепленным из алебастра, и глазами сухими, как русло пересохшей реки. Ни одной слезы не скатилось по её щекам – возможно, все слёзы уже были выплаканы за годы жизни с этим человеком, а может, горе было столь глубоким, что находилось за пределами слёз.

– Смотри-ка, даже не плачет, – прошептала какая-то дальняя родственница, приехавшая из деревни. – Совсем сердца нет.

– А ты бы плакала, если б тебя двадцать лет колотили почём зря? – так же шёпотом, но с нескрываемым возмущением ответила ей Зоя Петровна. – Язык-то придержи, не на базаре.

Женщина смутилась и отошла, а Зоя Петровна встала рядом с Тамарой и незаметно взяла её за руку – простой человеческий жест, значивший больше всех дежурных соболезнований.

– Царствие небесное, – тихо сказал кто-то из присутствующих, выполняя ритуал, предписанный традицией.

Тётя Тамара ничего не ответила. Только смотрела на деревянный ящик, скрывающий останки человека, бывшего когда-то её мужем, взглядом, в котором проступало странное, почти греховное облегчение – словно многолетние кандалы наконец упали с истерзанной души, и она впервые за долгие годы могла сделать вдох полной грудью.

Жизнь после похорон потекла иначе – сначала медленно, как река, преодолевающая перекаты, затем всё свободнее и увереннее. С приходом весны она переклеила обои на стенах своей квартиры в цвет молодой листвы и утреннего солнца – жизнеутверждающий оттенок, который Вадим никогда бы не одобрил, предпочитая тёмные, «мужские» тона. Сменила тяжёлые шторы, не пропускавшие свет, на лёгкие занавески, танцующие при малейшем дуновении ветра. И, наконец, избавилась от железной кровати – немого свидетеля и соучастника ночной драмы, хранившей в своём металлическом каркасе память о последних минутах жизни человека, который так и не смог стать тем, кем мог бы быть.

Люди в доме, поначалу сторонившиеся её, словно вдовство было заразной болезнью, постепенно оттаяли. Зоя Петровна приглашала её на чай с пирогами, которые пекла по воскресеньям. Тётя Зина делилась с ней саженцами герани. Даже дети, раньше обходившие стороной «дом, где живёт страшный дядька», теперь забегали поиграть во двор.

А год спустя она уехала к сестре в Краснодар, где воздух пахнет морем и фруктами, а не памятью о прошлом. Оставила квартиру молодой семье вместе со всеми её призраками и непрожитыми возможностями. Перед отъездом она зашла попрощаться с нами, и я впервые увидел на её лице настоящую улыбку – не ту вымученную гримасу, которую она носила как защитную маску, а искреннее выражение надежды.

– Приезжайте ко мне в гости, – сказала она моей маме, обнимая её. – Там тепло и яблони цветут так, что дух захватывает.

Мама обещала, что обязательно приедем, но так и не собралась. Жизнь закрутила, завертела, а потом пришли девяностые с их собственными драмами и трагедиями, и тётя Тамара затерялась где-то в водовороте событий, стала лишь одним из многих лиц, мелькнувших в детстве.

Иногда я вспоминаю тётю Тамару – её тихую поступь, её руки, всегда занятые каким-то делом, её глаза, в которых постепенно разгоралась искра жизни после долгих лет тления. И думаю о том, что в её истории была какая-то жестокая в своей дикости справедливость – человек, который годами душил в ней всё живое, в конце концов задушил сам себя, замкнув круг насилия на самом себе.

Говорят, что насилие всегда возвращается к своему источнику. Что каждый из нас в конечном итоге пожинает то, что посеял. В случае с Вадимом это оказалось буквальной правдой – семена ненависти, которые он сеял годами, принесли самый горький плод.

ГЛАВА 4. Урок экономики

Наш дом был одним из многих таких же, как он, согбенных старцев в квартале. Эти ветхие здания прижимались друг к другу в безмолвном братстве, словно ищущие опоры в своей почтенной древности. Их шиферные крыши и жестяные скаты, потемневшие от дождей и выгоревшие под солнцем, сплетались в причудливую карту, по которой, обладая отвагой и ловкостью юности, можно было пересечь весь квартал воздушными тропами, ни разу не коснувшись земли.

Мы с соседскими мальчишками не раз устраивали такие экспедиции – перебирались с крыши на крышу, замирая от восторга и страха, когда железо под ногами предательски скрипело. Внизу расстилался совсем другой мир – мир взрослых, с их вечными заботами и хлопотами, а мы парили над ним, словно вольные птицы.

– Сань, гляди-ка! – орал мне как-то Вовка Певнев, балансируя на краю крыши. – Нашу математичку вижу! В булочную прёт!

– Брешешь! – крикнул я в ответ, хотя любопытство взяло верх, и я осторожно подполз к нему. – Ё-моё, и правда она!

– А у неё муж есть? – спросил Вовка, свесив голову вниз.

– Откуда мне знать? – пожал я плечами. – Может, есть. Или был. Она ж старая.

– Ага, лет сорок, – хмыкнул Вовка. – Слушай, а давай что-нибудь туда скинем?

– Дурак, что ли? Засекут же!

– Да кто нас тут увидит? Мы ж высоко!

Мы были властелинами воздушных дорог, разведчиками в тылу врага, пиратами, бороздящими крыши.

Чердаки этих домов-патриархов хранили прошлое. Здесь пахло так, как не пахло нигде больше – пылью, старым деревом, нагретым солнцем, и чем-то ещё, неуловимым. Чем-то таинственным. Именно этот воздух, густой от времени и загадок, наполнял мои лёгкие, когда я поднимался по скрипучей лестнице. В полумраке, расчерченном лучами света сквозь щели в кровле, среди массивных балок и старых вещей – забытых кем-то давно – я превращался в искателя сокровищ, в кладоискателя, осторожно раскапывающего слои времени.

В тот день удача улыбнулась мне особенно широко. Под слоем серой пыли я обнаружил металлическую коробку из-под конфет. Стерев рукавом налет времени, я затаил дыхание: на крышке проступил замысловатый рисунок – дамы в пышных платьях, кавалеры с тросточками, изящные вензеля и золоченые буквы. Давно минувший мир смотрел на меня с этой жестяной поверхности, и я понял, что нашел настоящее сокровище.

Пальцы подрагивали от волнения, когда я пытался открыть крышку. Та поддалась не сразу – годы склеили металл ржавчиной. Наконец, с тихим скрипом, словно жалуясь на беспокойство, коробка открылась. Внутри было пусто – ни конфет (на что я, честно говоря, и не рассчитывал), ни писем, ни фотографий. Только запах – особенный, сладковатый аромат давно исчезнувших сладостей и тонкий след духов.

«Интересно, кто её прятал?» – подумал я. Может, какая-нибудь дама в шляпке и перчатках доставала отсюда конфеты для гостей? Наверное, она жила в нашем доме ещё до революции? Или это память о редком угощении послевоенных лет?

Я повертел коробку в руках, провёл пальцем по вмятине на углу. Кто-то когда-то уронил её? Или просто неаккуратно поставил на полку? Каждая царапина, каждое пятнышко ржавчины были следами чьей-то жизни, чьих-то прикосновений.

Но в двенадцать лет романтика быстро уступает место практичности. Карманные деньги – извечная проблема мальчишек всех времен – у меня были редкостью. И потому план созрел мгновенно: старик-коллекционер, что живет напротив драматического театра, наверняка заинтересуется моей находкой.

О старике-коллекционере я узнал от Андрюхи Окунева:

– Он за всякий старый хлам деньги даёт, – авторитетно сообщил Андрюха, покачиваясь на скрипучих качелях во дворе. – Мать говорит, псих, но безобидный.

Мысль о том, что мой «артефакт» может превратиться в монеты, грела душу. Я уже представлял, как куплю самую уловистую блесну в магазине «Спортовары» на Кирова или, может, даже накоплю на безынерционную спиннинговую катушку, о которой давно мечтал.

На следующий день после обеда я стоял на пороге квартиры старика. Дверь он открыл не сразу – минуты три я слушал, как там внутри шаркают тапками, что-то бормочут, возятся с цепочкой.

– Ну? Чего надо? – в дверном проёме появился сухонький старикан в очках с толстенными стёклами. Из-за них глаза казались огромными, как у мухи.

– Я… это… у меня вещь старинная, – выпалил я, протягивая коробку. – Хотел показать.

– А-а-а, – старик взял коробку, повертел её перед самым носом. – Заходи, чего на лестнице толочься.

Квартира пахла книгами, пылью и чем-то кисловатым – может, лекарствами. Везде стояли шкафы, полки, на них – коробки, банки, какие-то фигурки.

– Садись вон туда, на табуретку, – кивнул старик. – Только осторожно, она шатается.

Старик долго рассматривал коробку через толстые стекла очков, вертел её в руках, бормотал что-то под нос, а затем сказал:

– Пять рублей дам.

Я едва сдержался, чтобы не подпрыгнуть от радости. Пять рублей! Целая пятёрка! Да я за три бы отдал!

– Абрикосов и сыновья, – бормотал старик, поглаживая подбородок. – Примерно 1910-й год, не позднее. Видишь? Тут сцена из «Онегина» – бал. Хорошая сохранность, только вот тут, с краю, вмятина…

Я делал вид, что внимательно слушаю, хотя мысли мои были уже далеко – я мысленно пересчитывал будущие богатства и составлял список покупок.

– Ну что, парень, пять рублей берёшь? – спросил старик, и в его глазах за стёклами мелькнула хитринка.

– Мало, – сказал я как можно небрежнее. – Вещь-то старая.

Старик усмехнулся:

– Деловой ты! Ну хорошо, шесть не дам, а пять – нормальная цена. Думай.

Я сделал вид, что думаю, хотя готов был отдать и за три.

– Давайте, – выдал я наконец. – Идёт.

Старик вытащил из кармана потёртый кошелёк, достал свернутую вдвое пятирублёвку и протянул мне.

– Не спусти всё на ерунду, сынок, – сказал он, провожая меня к двери. – И помни: не всё, что блестит, – золото. А иногда и золото выглядит невзрачно.

Я кивнул, не вдумываясь, и сбежал вниз по лестнице, сжимая в кулаке купюру.

С деньгами я отправился прямиком в булочную.

– Тебе чего, мальчик? – спросила полная продавщица в белом халате и шапочке.

– Коржик с сахаром, – сказал я, выкладывая на прилавок пятёрку.

Женщина ловко подцепила коржик щипцами, положила в бумажный пакет.

– Всё? – спросила она.

– Да, – ответил я важно, как взрослый покупатель.

Сдачу я получил новенькой трёшкой, мятым рублём и горсткой мелочи. Коржик я съел прямо на улице, смакуя каждый кусочек и наслаждаясь тем, что купил его на свои деньги. Сахарная крошка осыпалась на рубашку, но мне было всё равно – я был победителем.

Я шёл и насвистывал мелодию из «Неуловимых мстителей» – я смотрел этот фильм уже три раза и знал наизусть все песни.

«Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому краю…» – выводил я, представляя себя лихим всадником.

Настроение было отличное. Я даже сочинил песню:

«Смотрите все – вот эти пять рублей!

Коробку старую я дедушке продал.

Я заработал честно, не соврал —

Теперь богаче я своих друзей!»

Слегка пританцовывая на ходу, я представлял своё финансовое будущее. В кармане приятно позвякивала мелочь, а в голове роились мечты о будущих свершениях. «Может, и мне стать коллекционером старинных вещей? – размышлял я. – Или пойти работать кладоискателем – откопать клад с золотом, как в книжках?»

На углу нашей улицы я заметил знакомую фигуру – это был Петька из соседнего дома, мой сверстник и товарищ по дворовым играм.

– О, Петро! Куда намылился? – окликнул я его, приветственно взмахнув рукой.

– Да никуда особо, – бесхитростно ответил Петька, и лицо его озарилось улыбкой. – Мне вчера пять рублей на день рождения подарили.

– На день рожденья? – переспросил я.

– Ага, – Петька шмыгнул веснушчатым носом. – Торт был, с кремом. Бабка испекла. И вот, деньги дали. Сказали – сам решай, что купить.

– Везёт! – сказал я, но тут же вспомнил про свои пять рублей. – А у меня тоже есть. Заработал!

– Да ну? Где это? – недоверчиво прищурился Петька.

– Коробку старую нашёл на чердаке, продал коллекционеру, – гордо сообщил я, наслаждаясь произведённым эффектом.

– Ни фига себе, – поразился Петька.

– Покажь пятеру! – потребовал я с тем непререкаемым авторитетом, который присущ только мальчишкам, уже имеющим в кармане собственный «капитал».

Петька достал из кармана купюру. Мятая, грязноватая, с надрывом на углу.

– Фу, какая грязная! – сказал я. – Будто её в луже нашли!

– Никакая не грязная! – обиделся Петька, пряча деньги. – Это дядя Толя дал, он на заводе работает!

– Да ладно, – примирительно сказал я. – Просто старенькая. А дядя Толя – это кто? Раньше вроде не было.

– Он маме… ну… ухажёр, – смутился Петька. – Нормальный мужик, не алкаш. Шоколадки приносит.

Я кивнул. У Петьки отец погиб два года назад – разбился пьяный на мотоцикле. С тех пор его мать, тётя Валя, одна их тянула, работая на двух работах. То, что у неё появился порядочный ухажёр, было хорошей новостью.

– А у меня, гляди, какая трёха, – сказал я, доставая свою новенькую трёхрублёвку и показывая её Петьке.

Купюра была идеальная – чистая, хрустящая, с блестящим зеленоватым отливом.

– Ух ты! – выдохнул Петька. – Новенькая!

Его глаза загорелись тем особым блеском, который появляется у человека, когда он видит нечто редкое и желанное. Я уловил это изменение и, чувствуя, что разогрев собеседника идёт в верном направлении, медленно провёл перед его глазами своей безупречной трёшкой, как фокусник проводит волшебной палочкой, завораживая публику.

– Только из банка, – соврал я для пущего эффекта. – Знаешь, когда банкноты только-только напечатали, они пахнут по-особенному.

Я поднёс трёшку к носу и с видом знатока глубоко вдохнул:

– М-м-м, чувствуешь? Это запах настоящих денег!

Петька тоже потянул носом, хотя никакого особого запаха, конечно, не было. Но он, казалось, был готов поверить во что угодно, лишь бы прикоснуться к этой хрустящей зелёной мечте.

– Давай меняться, – вдруг неожиданно выпалил Петька, и это предложение, хоть я и ждал его, застало меня врасплох своей прямотой.

– Не, – уверенно отмахнулся я, стараясь не показать, как бешено колотится сердце от предвкушения успешной сделки. – Мне и самому такая хрустяшка нужна.

Я затаил дыхание. Этот момент был критическим для моей операции – моей первой серьёзной финансовой махинации, которую я уже мысленно окрестил «сделкой века».

– Ну, давай же! – заныл Петька, в его голосе слышалась та детская настойчивость, которая разбивала даже самые твёрдые родительские отказы. – Я тебе свою пятёрку отдам, а ты мне – трёшку. Тебе ж выгодно! Два рубля наваришь!

В его глазах светилось такое неприкрытое желание, что я почти почувствовал укол совести. Почти. Но жажда провернуть выгодную сделку оказалась сильнее.

– Не знаю даже, – протянул я задумчиво. – Моя новая совсем, а твоя мятая.

– Ну пожалуйста! – Петька сложил руки в умоляющем жесте. – У меня ещё никогда такой не было! Я её в коллекцию положу!

– У тебя что, коллекция денег? – искренне удивился я.

– Ага, – кивнул он. – Я разные купюры собираю. У меня уже есть рубль и три копейки. А трёшки такой нет!

Это открытие меня слегка озадачило. Выходит, для него она и правда ценная! Я даже на секунду заколебался – может, для коллекционера моя трёшка действительно дороже пятёрки?

Но тут я подумал, что два рубля – это большой капитал, и сомнения развеялись.

– А, ладно, – с ленцой ответил я, словно делал ему одолжение.

Мы произвели обмен, стараясь, как взрослые, выглядеть серьёзно и деловито, хотя оба едва сдерживали эмоции – он от радости обретения «хрустящего» сокровища, я – от осознания собственной предпринимательской гениальности.

– Спасибо! – выдохнул Петька, бережно принимая трёхрублёвку, точно это был хрустальный сосуд, который мог разбиться от неосторожного движения. – Я её в альбом положу, под плёнку!

– Да не за что, – великодушно ответил я, пряча потрёпанную пятёрку. – Мы ж друзья!

На душе скребли кошки – я понимал, что обманул товарища, но жажда обладания большей суммой заглушала голос совести. «В конце концов, – утешал я себя, – он сам предложил. И вообще, это просто бизнес – ничего личного».

Мы попрощались, и я направился домой, чувствуя себя настоящим финансовым воротилой. Весь вечер я перебирал в уме возможные покупки, которые теперь мог себе позволить. Может, купить тот мощняцкий фонарик в «Спорттоварах»? Или всё-таки копить на спиннинговую катушку?

Но мое торжество оказалось недолгим. В тот же вечер, когда сумерки только начали окутывать наш квартал старых домов, в дверь квартиры постучали. На пороге стояли родители Петьки – молчаливый, с тяжёлым взглядом мамин ухажёр дядя Толя и взволнованная мать. После короткого, но эмоционального разговора с моими родителями сделка была аннулирована. Денежные знаки вернулись первоначальным владельцам, а я получил первый в жизни урок о том, что не всякое экономическое предприятие приводит к желаемому результату, особенно если оно основано на неравноценном обмене.

– Как тебе не стыдно, Александр? – тихо спросила мама, когда гости ушли. – Обманул мальчика.

– Я не обманывал! – возразил я горячо. – Он сам захотел меняться! Я просто согласился!

– Ты же знал, что это несправедливо. Пять рублей на три менять. Эксплуататор.

В её голосе мне почудилась не только укоризна, но и какая-то странная нотка… гордости? Или мне показалось?

– Петя – хороший мальчик, но не слишком сообразительный, – продолжала мама. – А ты должен быть умнее. И честнее.

Я сидел, опустив голову, и разглядывал узор на скатерти. Мне было стыдно, но где-то в глубине души теплилась мысль: «А ведь сделка-то почти удалась!»

– Иди спать, завтра поговорим, – сказала мама.

Я кивнул и поплёлся в свою комнату.

Перед сном я достал из кармана свою трёшку – ту самую, новенькую и хрустящую, которая теперь снова принадлежала мне. Она уже не казалась такой волшебной. Просто бумажка с цифрой три. Я вздохнул и спрятал её в ящик стола, где хранил свои самые ценные вещи – компас с треснувшим стеклом и значок «Орлёнок».

Уже лёжа в постели, я думал о том, что мир финансов оказался сложнее, чем я предполагал. И что настоящий бизнесмен, наверное, должен не только уметь заключать выгодные сделки, но и знать, когда остановиться.

«Завтра, – подумал я, засыпая, – снова полезу на чердак. Там точно ещё что-то есть».

ГЛАВА 5. Жажда

На втором этаже, в квартире по соседству с нашей, обитало семейство Корневых. Они занимали одну большую комнату. Крохотная прихожая была отгорожена шкафами, в ней едва помещался старый комод с треснувшим зеркалом, отражавшим входящих в искаженной, словно водной перспективе.

Глава семейства, Нина Петровна, была женщиной крепкого телосложения с удивительно подвижными, словно живущими собственной жизнью руками. Её фигура – полная, но не расплывшаяся – говорила о той природной основательности, которая в народе именуется «кровь с молоком». Ей было около пятидесяти, хотя выглядела она старше из-за преждевременно поседевших волос, которые она всегда собирала в аккуратный, туго затянутый пучок на затылке. Эта причёска придавала ей строгий, почти учительский вид, но стоило ей улыбнуться – и лицо мгновенно теплело, разглаживались морщинки вокруг глаз, а в самих глазах появлялся тот особый, участливый свет, который отличает людей, посвятивших жизнь заботе о других.

– Тётя Нина, а почему вы такая седая? – спросил я однажды с детской прямотой, когда она расчесывала свои длинные, до пояса волосы – редкое зрелище, так как обычно она их прятала в пучок.

Она усмехнулась, не обидевшись:

– А это, Саша, от чужой боли. За каждого, кого вылечила – по седому волоску. Вот и набралось.

– И за меня тоже? – вдруг спросил мой брат Максим, который как раз недавно переболел.

– И за тебя есть, разбойник, – она потрепала его по макушке. – Три волоска, как раз по числу уколов.

Более двадцати пяти лет тётя Нина проработала медсестрой в районной поликлинике на улице Кирова – обшарпанном двухэтажном здании, куда стекались больные со всего города. Она принимала в процедурном кабинете, и через её руки ежедневно проходили десятки пациентов – от младенцев до стариков. В её глазах навсегда запечатлелась та профессиональная внимательность, которая свойственна медикам, привыкшим искать признаки болезни в каждом движении, в каждом оттенке цвета кожи, в каждом вздохе. Этот взгляд – цепкий, оценивающий, но при этом не холодный, а заботливый – она невольно обращала на всех окружающих, включая соседских детей.

Всякий раз, встречая меня во дворе или на лестнице, тётя Нина окидывала быстрым взглядом с головы до ног, и я знал, что она замечает всё: и царапину на локте, и бледность, и синяк под глазом после драки с соседским мальчишкой.

– Что шмыгаешь? – могла спросить она, подозрительно прищурившись. – Зайди-ка вечерком, я тебе капли дам. И рубашку заправь, простудишь поясницу.

Она разговаривала с нами так, будто мы все – её собственные дети. И мы привыкли к этой манере настолько, что даже не пытались спорить. Сопротивляться заботе тёти Нины было так же бессмысленно, как пытаться остановить дождь, – всё равно по-своему сделает.

Я запомнил тот февральский день, когда мой младший брат Максим слёг с воспалением лёгких. В тот вечер Максим вдруг раскраснелся, стал дышать часто и хрипло, каждый вдох давался ему с таким трудом, словно грудь сдавили железными обручами. Его кашель – глубокий, надрывный, похожий на лай старой собаки – разносился по всему дому.

– Мамочка, больно, – хныкал Максим, прижимая ладошки к груди. – Тут огонь какой-то…

Я стоял рядом с его кроватью, не зная, чем помочь, но чувствуя, что должен что-то делать. Протянул ему стакан с водой:

– На, попей.

Он сделал глоток и тут же закашлялся с такой силой, что вода выплеснулась на одеяло. Его лицо исказилось от боли, глаза наполнились слезами.

– Ничего, ничего, – бормотала мама, меняя ему мокрую рубашку. – Скоро пройдёт, сейчас травяной чай попьешь…

Но в её голосе звучал страх, который она пыталась скрыть. Я видел, как дрожат её руки, когда она поправляла подушку под головой Максима.

Мама металась, не зная, что делать – до больницы было далеко, телефона в доме не было. И тут в дверь постучали. На пороге стояла тётя Нина в домашнем халате, накинутом поверх ночной рубашки, с пуховым платком на плечах. В руках она держала потертую кожаную сумку, какие носят врачи.

– Слышу, малыш совсем раскашлялся, – сказала она просто, входя в комнату. – Давай-ка, посмотрим, что там.

– Нина Петровна, вы словно с неба свалились! – выдохнула мама. – Я как раз думала, бежать к вам или…

– Где там бежать, сами пришли, – отмахнулась тётя Нина, направляясь прямиком к кровати Максима. – Так, герой, что ж ты это удумал болеть в такую пору? Весна на носу, а ты хвораешь…

Максим попытался улыбнуться сквозь слезы:

– Я не хотел, тётя Нина, само как-то…

– Оно всегда «само», – кивнула она понимающе. – Ну-ка, давай рубашечку задерём, послушаем.

Её появление было подобно прибытию медицинского десанта. Спокойно, но решительно она открыла свою сумку и достала стетоскоп с потёртой резиновой трубкой. Приложив холодный металлический диск к груди Максима, она долго слушала его дыхание, прикрыв глаза и слегка наклонив голову, словно настраиваясь на далекую радиоволну. Затем измерила температуру ртутным градусником, который держала под мышкой мальчика ровно пять минут, отмеряя время по своим наручным часам.

– Крупозная, – вынесла она вердикт, выпрямляясь. – Ставить пенициллин надо, и срочно. У меня с собой есть.

– Это опасно? – шепнула мама, отведя её в сторону.

– Без лечения – очень, – так же тихо ответила тётя Нина. – Но мы не дадим ей разгуляться. Только действовать нужно быстро. И топить лучше посильнее, чтоб сухо было и тепло.

Я видел, как мама побледнела ещё больше, но тут же кивнула и бросилась к печке, чтобы подбросить дров.

Тетя Нина достала из сумки стеклянный шприц в металлической коробочке, явно принесённый из больницы, и пузырёк с мутноватой жидкостью.

– Неси кастрюльку кипятить, – скомандовала она маме таким буднично-деловым тоном, словно речь шла о приготовлении обеда. – И полотенце чистое давай.