Радио Судного дня

Поезжай.

Где еще можно встретить по утрам Ивана, как не рядом с кофейным автоматом? Впрочем, он любит, когда его называют Ив.

– Привет отпускникам!

За две недели в Тае Ив загорел и стал еще больше похож на актера Питера Эггерса в сериале «Год 1790-й». Шведский нуар в московском офисе – это мой младший коллега и как бы лучший друг Иван Рогов. Если такой мизантроп, как я, вообще способен иметь друзей. Густая шевелюра коньячного цвета отлично подходит к его небритому квадратному подбородку.

– Салют, салют, – Ив отхлебывает какао и улыбается. – Расслаблялся вчера, старик? Выглядишь как-то неопределенно.

Кофе он не пьет, только какао. На вопрос «почему» отвечает расплывчато.

– Было слегка, – аромат свежесмолотых кофейных зерен окончательно приводит меня в чувство. – Как съездил?

– Отлично. Приезжаю – а тут такие новости.

– Что думаешь?

– Ядерки не будет. Помяни мое слово.

– Обоснуй?

– Сам ты обоснуй.

На его верхней губе – детский коричневый след какао:

– Тренды не те.

Иван Рогов, как всегда, глубоко в тренде. Неслучайно он с головы до ног одет в черный O’STIN: куртка-рубашка, джемперок-водолазка, широкие брюки, замшевые туфли. Свободно, мягко, бюджетно и стильно. Тысяч примерно двадцать навскидку. Статистика, я же говорю, знает все.

– Кстати, Вань, почему мы вообще здесь стоим? Брифинг отменяется?

Мистер Остин разводит руками:

– Жирный с утра у Рукавишникова. Алла сказала. Когда будет, неизвестно. Так что пошли мои фотки тайские смотреть. Заодно и поработаем.

Наш офис устроен по обычному типу человеческого зоопарка. Длинный коридор, и по обе стороны – ячейки на двоих со стеклянными дверями, похожие на душевые кабинки. Чувствовать себя голым на работе – тоже тренд: транспарентность. Приватная сфера – это, пожалуйста, дома, под одеялом. За нее деньги не платят.

– Прикинь, – Ив входит в нашу с ним душкабинку первым. – Прочитал сегодня в новостях. Какая-то австралийская тетка горбатилась в детсаду, заработала burnout и начала выкладывать в сети свое хоумпорно. Теперь за месяц огребает столько, сколько раньше за год.

– Надо и мне попробовать, – говорю. Он смеется.

На стене за спиной Ива – открытки-мотиваторы и прочие шедевры специфической офисной мудрости. «Жизнь нужно прожить так, чтобы было стыдно рассказывать, но приятно вспоминать», – гласит моя личная картинка-упрек. Рассказывать мне скушно, вспоминать – тошно. Но цели себе ставить надо, да. В любом случае, я с упорством идиота каждый год вешаю на своей стене календарь с аквариумными рыбками. Октябрь у нас – светящаяся розовая скалярия, Glowing Pink. Красавица. Ради такой хочется пойти утопиться.

Загорелые пальцы Ива с круглыми ухоженными ногтями ловко скользят по дисплею:

– Вот это наш семинар-отель Центара Резорт Пхукет. Они всегда выбирают для встреч такие не очень пафосные места. Вайб классный, конечно. Но цена, я тебе скажу…

На фото – симпатичные двух- и трехэтажные деревянные домики в местном стиле у самой кромки моря. Похоже на Гурзуф. Длинный пустынный пляж, небольшой изящный бассейн, утопающий в зелени. Верю, что дорого.

– Это, смотри, у них завтраки на выбор: американский, ягодная смесь, континентальный андаманский и Кон Пхукет. Кон Пхукет прикольный: там супчик такой, видишь, потом типа рисовые котлетки и такие как бы суши в свежих листьях. Притом супчик каждый день разный.

У Ива определенно талант фотографировать еду.

– Вот это наш первый день. Вот я в третьем ряду. Вот входит Садх с ассистенткой.

Длиннобородый индийский старец в тюрбане и длинном одеянии.

– Это кто, если не секрет?

– Садхгуру. Не слыхал, что ли?

Освежаю память:

– Которого Герман Греф в 17-м году приглашал выступать в Сбере?

– Он самый. И в Давос мотается регулярно.

– Учит мировое правительство медитировать?

– Да ну, брось. Садх – крутейший бизнес-тренер. Такой реально серьезный мужик. Я год откладывал, чтобы попасть на этот семинар. И еще кредит пришлось взять.

Со свиным рылом да в калашный ряд. Пардон, с открытым и честным лицом простого русского парня.

– И чему он учит, если не секрет?

Ив откладывает телефон, и на лице его образуется выражение человека, которому по знакомству доверили государственную тайну:

– «Внутренняя инженерия», новый дизайн счастливого человека. Этого в двух словах не расскажешь.

– Попробуй в трех.

Ив глядит на меня как на третьеклассника, который просит учителя объяснить ему принцип квантовой неопределенности:

– Понимаешь, старик, – наступает будущее. Реальное будущее! Новый мир, понимаешь?

– Не очень

– Кароч, Садх говорит, вся эта туфта скоро кончится. Ну, там пару годков еще подрыгаемся, и все. Потом проснемся однажду утром, а тут опаньки – на дворе полная перезагрузка. Все, прошлое отменили, cancel culture, пипец. А мы – нихера не готовы! Неперезагруженные, старые, отстойные. Поэтому Садх учит: кто хочет в будущее, начинать должен прямо сейчас. Завтра будет поздно. А я, старик, очень хочу в будущее.

Со свиным, говорю же, этим самым… нет, просто пожимаю плечами:

– Новым человеком хочешь стать?

– Может, и хочу – а что? – Ив как-то по-детски поджимает губы. – Не я один, между прочим. Во, смотри, какие там люди были. – Ив прогоняет по дисплею несколько фото. – Это наша Ханна, такая, знаешь, очкастая блондинка-отличница с первой парты. Банк «Сосиетэ Женераль», Швейцария. Этот фрик с синими волосами – Чарли из Силиконовой долины. Энтони – эксперт Блумберга по криптовалютам. Тадеуш – журналист, а Сол – этот с бородой мужик – знаешь, кто?

– Понятия не имею.

– «Моссад», – свистящим шепотом сообщает Ив.

Мелькают лица незнакомых и неинтересных мне людей. Хоть «Моссад», хоть детсад – пусть развлекаются, как хотят.

– Так что за новый человек такой? – возвращаюсь к теме, которая меня, в принципе, совершенно не интересует.

– Да хрен его знает, старик, если честно, – Ив убирает телефон. – Там семь ступеней, я пока только на третьей. Не просекаю всего. Но фишка в том, что мы все должны измениться. Перезапуск человека как вида, понимаешь? Потому что этот наш вид, как он есть, зашел в тупик. Садх четко говорит: или трансформация, или вымирание до 2045 года, когда наступит всеобщая сингулярность.

– Понятно. А как это все функционирует, твой Садх объясняет? Или там совсем другой порядок цен?

– Ну, он там такой философский рэмблинг завернул… – Ив закатывает глаза к потолку. – Садх говорит, что человек – это река. Такая большая полноводная река. Красивая и чистая. А по ней плывет всякое… Иногда лебедь белая, но как правило – обычное говно. Река себя отождествляет с тем, что по ней плывет. И здесь – главная фишка, от которой вообще все в жизни зависит. Если ты себя отождествляешь с какой-нибудь ржавой консервной банкой – так ею всю жизнь и проплаваешь. А надо – с белой лебедью. Найти в себе что-то такое, ради чего стоит жить. И жить ради этого.

– Ошеломил…

В стеклянных дверях нашей душкабинки появляется крупнокалиберная дама в пестром пончо с кистями и тяжелыми мужскими чертами лица:

– Мальчики, брифинг. Константин Валерьевич вернулся.

Голос у секретарши Аллы вполне соответствует внешности. А пончо ей идут.

Жирный когда-то играл в гандбол. В витрине у него за спиной зачем-то до сих пор пылятся кубки, вымпелы и мяч с подписями. Их владелец больше всего сам напоминает мяч – основательно подобмякший после многолетних пинков. Дверь в его кабинет – толстая, деревянная. Начальник у нас по статусу имеет право быть непрозрачным.

Стараюсь отодвинуть стул потише, сажусь как обычно – в хвостовой оконечности бесконечно длинного стола. Отче, я согрешил по всем одиннадцати заповедям, а еще я боюсь начальства. Жирный не в духе, уткнул глаза в бумажки перед собой.

– Ну, господа-товарищи, имею честь сообщить вам актуальную новость…

Тяжкий вздох, пауза. Мы, все шестеро сотрудников отдела, внимаем напряженной сценической тишине и привычно не ждем ничего хорошего. Нам всем, кроме себя любимого, я уже давно раздал прозвища на радиоязыке. Перезрелая кобыла Аллочка – Блоколада, белая веганская мышь Кристина, которую все зовут Шушечка, у меня – Бромирка, носатая и лупоглазая каланча Натэлла – среди коллег Одновошка – Редофилия. Ваня, за его неравнодушие к женскому полу, – Вводораз, а Жирный как руководящее лицо – Хрипочёс, Тюкохек и Кругоконь в зависимости от настроения.

Сейчас он – явный Тюкохек.

– Перед вами – свежеиспеченный пенсионер, – мрачно объявляет явный.

Подумаешь, новость. Но он ее, конечно, разыграет по Станиславскому.

– Теперь – мотыгу в зубы, и марш на огород, Константин Валерьевич. Картошечку там копать, морковочку. Брюковку. Кириенко так прямо и сказал: пора вам, говорит, Константин Валерьевич, на заслуженный отдых…

Весь год он только об этом и бубнил: как мне все надоело, хочу на огород. К брюковке.

– Никому старики не нужны. Пинком под зад, и точка. Опыт никому не нужен. Возраст не уважают. Давай, старый хрен, собирай манатки. Вам, молодежи, не понять. Вроде, уже устал, сил нет, на покой хочется. А как объявят тебе покой, так вдруг думаешь: эх, черт, сейчас как раз бы поработать еще годика два-три!

Вздох, пауза. Жирный обводит нас долгим требовательным взглядом, ища сочувствия и понимания. Наши лица в служебном порядке выражают искомое. Жирный сопит, мнется, шелестит бумажками, играет желваками. Наконец, выцеживает сквозь зубы:

– Короче говоря, с нового года в отделе будет новый начальник.

Вот это и есть обещанная новость. Ладони тотчас мокрые, сердце истошно колотится о грудную кость. Опустив глаза, стараюсь следить за дыханием. Вдох-выдох, вдох-выдох. Раньше помогало. Сейчас он назовет мое имя.

– Я Рукавишникову говорю: «Только не со стороны, пожалуйста. Нам в отдел чужаки не нужны. Мы – одна команда, знаем друг друга давно, сработались. Пуд соли вместе съели». Правильная позиция?

– Правильная, – басит за всех Алла. – Как-нибудь и сами справимся.

Сейчас он назовет мое имя.

– Вот именно. Поэтому я и говорю Рукавишникову: не нужны нам чужие. Есть свои отличные кадры. Людям надо расти, развиваться. Старики уходят, что ж тут поделаешь. Пора и честь знать. Отработал свое – теперь давай на картошку. Как нас студентами при Союзе на картошку гоняли. Кто-нибудь из вас на картошку ездил, молодежь?

Отрицательно мотаем головами, издаем нечленораздельные звуки. Дышу. Испарина на лбу. Он назовет мое имя, все разом обернутся. Терпеть не могу, когда на меня смотрят сразу столько глаз. Еще со школы. «Поляков, к доске!» Сейчас Полякова вызовут к доске. Потом отпустят.

– Во-во. Помню, как мы на станции ночью вчетвером вагон разгружали. Выдали вилы – и вперед. До кровавых мозолей. Зато потом мышцы были – во!

Он сгибает руку, демонстрируя якобы бицепс.

– Все здоровые были, не то что сейчас, хлюпики. Ладно… В общем, говорю Рукавишникову: чтоб без чужих. Он: хорошо. Кого предлагаете? Я говорю: вы, Сергей Станиславович, моих людей хорошо знаете, решайте сами. А я руки умываю. Мне на старости лет не надо, чтоб плевали в спину. Ладно… в общем, называет он имя…

Бум-бум-бум-бум-бум – сердце. Струйки пота, голова горит. Давай уже, старый черт, давай. Все и так его прекрасно знают, зачем этот театр?

– В общем… – Жирный сопит и громко шевелит бумажками.

Ну, не тяни же!

– В общем, с нового года отделом будет руководить Ваня Рогов.

Тадаммм! В Марка Полякова случайно попала маленькая баллистическая ракета, слегка отклонившись от курса.

– Что? – хрипло переспрашивает Ив.

Похоже, к своему счастью он совсем не готов.

– Я подчеркиваю, – Жирный тычет коротким указательным пальцем в потолок. – Это не мое решение. У меня лично фаворитов нет. Но Рукавишников четко назвал имя. Два раза он не повторяет. И все. И давайте мне тут без дискуссий. Идите работайте.

– Константин Валерьевич, но… – снова подает голос Ив, но Жирный обрывает:

– Идите работайте, я сказал.

Чтоб ты сдох, сволочь. Как я об этом скажу Марине?

Усилием воли заставляю себя встать. Колени распрямились, хорошо. Выпрямилась спина. Теперь развернуться – вот так. Нога, делай шаг. Другая, делай шаг. Еще один, еще один. Дверь близко, сердце страшно колотится, пот стекает со лба, щиплет глаза. Вот был бы позор получить инфаркт прямо здесь. Знаю, что на меня смотрят, как на побитую собаку. Чувствую взгляды кожей, пялюсь в пол, еще шаг, еще. Теперь только и разговоров будет, как не повезло Полякову. Он-то думал, что ему уже ковровая дорожка постелена, а тут бах – и мордой в лужу. Бедный, бедный Поляков. Лучший специалист в отделе, это все знают. Со всеми вопросами – только к нему. Исполнительный, трудолюбивый, вежливый. Всегда поможет. На все дни рожденья первым сдает. Не повезло Полякову, бедняга он. Хотя лидерских качеств в нем, конечно, нет. И вообще, странный какой-то. Нелюдимый. На корпоративах почти не пьет. Пришел на работу, в угол забился и сидит. Типа, много работает. Так мы все здесь много работаем, или как? Нет, на лидера Поляков явно не тянет. Ванька Рогов – совсем другое дело. Хотя молодой, конечно, опыта маловато. На десять лет младше Полякова. Ни одной юбки не пропустит. Да и специалист так себе. Но опыт – дело наживное. А человек он хороший, мы его любим…

Как я скажу об этом Марине?

Ив берет меня под локоть, тащит за собой:

– Пойдем кофе попьем. Поговорить надо.

Хорошо, что он меня тащит, – я бы сейчас, наверное, упал. Попьем кофе, да. Маленькая баллистическая ракета была, к сожалению, оснащена ядерной боеголовкой. От Марка Полякова осталось мокрое место, да и то вскоре высохнет. В черепе лупят колокола, подмышки текут струями. Очень похоже на ковид, которым я переболел в 20-м. Дубль два?

Он втискивает меня в переполненный лифт:

– Старик, не бери в голову. Просто не бери в голову.

Куда мы едем? Тесно, кружится голова. Едкие запахи чужих парфюмов выжирают кислород до последней молекулы. Как я скажу об этом Марине? Меня, наверное, сейчас вырвет. Обрывки разговоров – битым стеклом в ушах:

– И тут он, представь, начинает меня так конкретно агрессировать.

– А ты?

– Я его послала.

…

– Таро – это отстой, говорю тебе. Самое крутое сейчас – Родномыслие.

– Актуальенько так.

…

Это правда, что ли, насчет ракеты?

…

Душегубка останавливается на третьем этаже. Оказывается, мы все хотим в кафетерий.

Ив тянет меня как бычка на веревочке. Усаживает за дальний столик в углу.

– Сейчас кофейку возьму, никуда не уходи.

Сквозь овальную светло-салатовую поверхность столешницы проступает лицо Марины и отвратительно складывается в гримасу презрения:

– Если ты повар, иди работай в ресторан.

Какая же ты все-таки сука!

Цветные размытые пятна – силуэты людей вокруг. Звуки – шум. Просто шум.

Отвлечься.

Через силу вытаскиваю телефон. На форуме за 22-е число ничего. В чатике – обычная срань:

«Грумеля не будет, его походу приняли. Видать, опытных радиопиратов быстро крутят, а детей с говенной аппаратурой глушат белым шумом».

Если ты повар, иди работай в ресторан.

«Можешь срать на 27 МГц, пативены не приедут».

Если ты повар, иди убейся головой апстенку.

Ив возвращается с двумя полными чашками. Садится, пристально глядит мне в глаза:

– Старик, ты мне веришь?

– Угу.

– Ты мне доверяешь как другу?

– Угу.

– Я здесь ни при чем, клянусь тебе. Могу чем угодно поклясться.

– Не надо.

– Старик, слушай сюда, – он берет меня за руку и резко переходит на полушепот. – Я валить хочу отсюда, понял? Чем скорее, тем лучше. Я там со многими серьезными людьми законтачился. Хороший data scientist всегда востребован. Смотри, какой план. Я становлюсь завом и продвигаю тебя с крейсерской скоростью. Даю тебе лучшие проекты. Ты же классный спец, ас. А потом, когда почва будет готова, выкладываю тебя Рукавишникову на блюдечке с голубой каймой. Через год – ты на моем месте. Так что все норм, старик. Своих не бросаем. Оки-доки?

Надо же, как ты быстро почувствовал себя завотделом, пушистик. Глазками сидишь блестишь.

– Оки.

– Договор?

– Договор.

Пожимаем руки. Почему я раньше не замечал, какие у него холодные, противные пальцы?

– Ладно… – Ив выдыхает, откидывается на спинку стула. – Как говорится, арцы – и в воду концы. Блин, такой стресс сразу после отпуска. Я там с этой Ханной швейцаркой чуток закрутил. Нормальная в целом баба, но не кончает. Фак ми, фак ми – а толку ноль. Прикинь, русскую классику читает. Знаешь, что она мне сказала? Типо, такое впечатление, что у вас в России все решения принимает Достоевский. Понял? Ну, мы с ней там по всему дискурсу плотненько прошлись. Ты, говорит, в постели как Иван Карамазофф… А ты – «Сосиетэ Женераль». Сосиетэ, кароч, а-ха-ха!

Он всасывает с шумом свое какао:

– Марк, ну ты че такой кислый, а? Все ж норм. Мы с тобой вдвоем отдел на уши поставим. Хочешь, Алку уволим? Зачем нам эта старая кляча в попоне? Возьмем девочку молоденькую, с жопой, с сися́ми…

Я делаю вид, что судорожно закашлялся, и дергаю рукой. Полчашки кофе выплескиваются на рубашку, обжигают грудь. Иначе этот пакостный разговор не прекратить. Продолжаю старательно кашлять.

«…а если ты гребанй клоун – иди работай в цирк!»

– Старик, что с тобой?

– Не знаю, – хриплю. – Вроде, заболел. Температура.

– Дуй к врачу, я прикрою, – Ив встает, смотрит на часы. – Берешь больничный на неделю, ложишься в постель и отдыхаешь. Ты нам нужен живой и здоровый.

– Угу. Руки помой: может, я ковидный.

– А, может, я – трипперный, – Ив подмигивает мне и размашисто хлопает по плечу.

Невыносимо холодит клейкое пятно на рубашке. Пойти для начала замыть в туалете. На меня люди смотрят.

Первое, что сделает Ваня, – уволит не Аллу, а меня. Зачем ему подчиненный, чья компетентность в пять раз выше собственной? А на мое место действительно возьмет молоденькую девку. Которая хорошо умеет сосиетэ.

N'est-ce pas clair?

Из зеркала на меня печально глядит унылый, больной и замученный Андрей Мягков. Ну, или почти. Как дела на том свете, Андрей Васильевич? Снимаетесь? Дают роли? Нам тут тоже, знаете, роли дают без передыху, только успевай заучивать. Одна лучше другой, и все конченые лузеры. Вам знакомо, правда? Когда меня отец бил по пьяни, он все приговаривал: «На тебе, на тебе, чтоб человек из тебя вышел». Вот он и вышел, человек.

Дверь туалета распахивается, и надсадно дышащая груда низкорослого студенистого мяса проносится за моей спиной в кабинку, словно скачет настоящий кругоконь. Жирному надо.

Сейчас это произойдет. Сейчас я буду слышать все звуки. Ему никуда не деться. Он будет громко срать и знать, что я все это слышу. Он будет молиться и ждать, когда за мной хлопнет дверь, чтобы, наконец, начать. Сейчас он сидит на толчке, изо всех сил стиснув мышцы сфинктера, и ждет, когда я уйду. А я не уйду, пускай меня даже вырвет. Я не уйду и выслушаю все до последней ноты: и пердеж, и кряхтенье, и хлюпанье крупных кусков кала в воду. Он будет знать, что я стою здесь и все слышу, и у него ноль шансов. Если меня вырвет, к моим услугам – большая белая раковина от Vigour.

…Живи, гад. Поворачиваюсь, быстро выхожу и громко хлопаю дверью. Живи.

5.

Почему так пусто на парковке?

Обычно подземелье нашего бизнес-центра кишит в это время кишмя, как муравейник, но сейчас – ни души. Ряды застывших машин, уходящие вдаль, низкий потолок, серые бетонные стены с пятнами сырости. Холодный, замогильный свет ярких люминисцентных ламп. Медленно бреду к моему «Пегасу», озираясь по сторонам. Странное чувство, как в каком-нибудь триллере. Сейчас откуда-нибудь должен внезапно появиться человек… в черном лоснящемся дождевике до пят… с низко надвинутым на глаза капюшоном. Что за тень – там, впереди, за колонной? Мне показалось? Что там отбрасывает тень?

Останавливаюсь, озираюсь. Почему же никого нет? Это нарочно, это так все подстроено?

Тень на черно-сером бетонном полу у колонны видна отчетливо. Что-то ее, значит, отбрасывает – но что? Или – кто? Тень неподвижна – значит, там должен быть какой-то предмет. Просто предмет, говорю я себе, просто неживой предмет, какая-нибудь вещь, совершенно безопасная и безвредная. До тени далеко, мой «Пегас» стоит на противоположном конце парковки, еще шагать и шагать. Два, три, четыре шага – тень не шевелится. Хорошо, значит, можно идти дальше. По-прежнему ни души. Отчетливо слышно над головой ровное гудение и потрескивание люминисцентных ламп. Свет как в покойницкой.

Что это? Мне чудится или тень действительно пошевелилась?

Надо взять себя в руки, надо просто взять себя в руки. Тень не шевелится, это предмет, предмет. Неживая вещь.

Стиснув зубы, иду дальше. Вот она, эта колонна, уже в двух метрах. Вон стоит у стены мой синий «Пегас». Сейчас я спокойно прохожу мимо колонны, сажусь в машину и уезжаю отсюда к чертовой матери. Тень не шевелится.

Еще шаг, еще. Поравнялся с колонной. Ровно один шаг – и я наступлю на тень. Поверну голову и посмотрю вправо. Увижу неживой предмет, вещь. И пойду садиться в машину. У меня жар, я болен. Мне срочно нужно к врачу.

Наступаю на тень, заставляю себя повернуть голову и посмотреть.

Человек в черном лоснящемся дождевике до пят с низко надвинутым на глаза капюшоном стоит у колонны не шевелясь.

– А-а-аа!!

Мой вопль мячиком скачет меж толстых и сырых бетонных стен. За колонной нет никого. Никого и ничего. Ничто здесь никогда не отбрасывало тень, и не было никакой тени. Я болен, у меня жар и галлюцинации. За спиной появляется и быстро усиливается, надвигаясь, густой страшный гул. Это поезд, который пытался недавно раздавить меня, беспомощного, во сне. Тело цепенеет, я снова не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Гул все сильнее и ближе. Поезд уже здесь. Мне конец. Сейчас мне конец.

Оборачиваюсь, собрав последние силы. Огромный армейский внедорожник, покрытый маскировочными пятнами, с ревом и рокотом вкатывает на парковку.

Что он здесь делает? Что происходит?

Внедорожник, деловито порыкивая, как дикий зверь, устраивается на свободном месте, затихает. Пятеро военных в камуфляже молча выходят, аккуратно прикрыв двери. Сомкнутым строем направляются к выходу, топоча тяжелыми черными берцами. Эхо многократно умножает их топот, словно марширует целая рота.

Что происходит? Неужели действительно началось? Бизнес-центр оцеплен? Никого не пускают на парковку? Прилет «Томагавков» по Москве?

Руки дрожат, озноб по всему телу, кружится голова. Сесть за руль в подобном состоянии невозможно. Надо выйти наружу. Надо просто выбраться отсюда наружу.

Военные стоят у въездного шлагбаума, курят, болтают. Прохожие, машины, дома. Ничего не происходит, все как обычно. Я должен успокоиться, успокоиться.

Подхожу как школьник:

– Извините, ничего не случилось?

– Нет. А что должно было случиться?

– Извините.

Быстро иду дальше. Не хватало, чтобы меня заподозрили в подготовке теракта.

Я хочу пить. Мне нужен большой стакан воды или апельсинового сока. Наверное, я обезвожен. Я сяду где-нибудь в покое, попью и приду в себя. Я возьму такси и поеду к врачу. Мне пропишут лекарство. Я буду пить лекарство и выздоравливать. Просто дайте мне сейчас стакан апельсинового сока со льдом. Мне нужно на ту сторону. Где сок и покой. Кафе «Му». Я там уже был, там хорошо.

Визг тормозов:

– Куда ты лезешь, козел, под колеса-а-аа?!!

….........................................................................................................................................................шум

Гул нарастает. Он все ближе и ближе.

Бездонное, бессмысленное и равнодушное синее небо над головой. Небо слепит глаза, и они слезятся. Где-то в непостижимой выси – крохотные силуэты черных птиц.

Гул нарастает.

Изумрудно-зеленая стрекоза совершает надо мной задумчивый круг и медленно садится на грудь. У нее огромные глаза необычной формы. Я люблю твои глаза, стрекоза.

Гул все ближе.

Стрекоза смотрит на меня не мигая и тихо шевелит крыльями.

Рельсы начинают мелко трястись.

Не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Стрекоза смотрит не мигая и шелестит крыльями.

Рельсы подо мной трясутся сильнее.

Мама! Мама-а-аа! Мамочка-а-аааа!

Стрекоза делает легкий взмах и отрывает от моей залитой кофе рубашки свое тонкое изумрудное тело. Гул разрывает барабанные перепонки:

– Я хочу жить, мама, мама-а-аа!!

Сквозь веки – матовый белый свет, источник его определить трудно. Меня легко покачивает. Сгибом левой руки ощущаю странный предмет, воткнутый под кожу.

– Кажется, пришел в себя. В травматологию везем?