Радио Судного дня

Она делает маленький глоток, прикусывает краешек лимона.

– Случилось что-то на работе?

– Да нет.

– А что?

– Ничего.

Обычно я покупаю бюджетные «Арараты». Сравнение не в их пользу.

– Мариш, что такое?

Она внимательно смотрит на меня:

– У тебя никогда раньше, до болезни, не было этих галлюцинаций?

Почему мы не можем молчать вместе? Почему нужно обязательно, даже если встать ночью, обсуждать какую-нибудь муторную хрень? Я просто хочу сделать маленький глоток коньяку и закусить лимоном, а вместо этого открываю рот и произношу:

– Нет. А что?

– Ничего. Просто спросила.

– Ничего не просто. Я же вижу.

– Ладно, не просто. Марк, давай ты сходишь к врачу?

– Что?

– Ну… не нервничай. Помнишь, мы делали кампанию клинике «Водяново»? Они нам еще должны остались.

– Помню. Это такой элитарный дурдом под Москвой, да?

– Там главврач Чарский – очень адекватный человек. Давай ты ему покажешься, а?

Большой глоток коньяка обжигает носоглотку:

– Чарский? Что-то припоминаю… У Малахова, на «Пусть говорят»: «Протоколы Чарского». Какая-то темная история. Он же после этого заказал тебе PR-кампанию, да?

– Конкуренты раздули скандал на пустом месте, – морщится Марина, словно куснула лимон. – Чарский классный. Сходи поговори с ним. Просто как с нормальным умным человеком.

– Я, по-твоему, псих?

Марина отворачивается, кутается в халат, словно ее знобит:

– Ничего я не считаю. Я с ним говорила о тебе.

– Зачем?

– За всем, Марк.

– Изумительно. Ну, и что Чарский?

– Сказал, что дыма без огня не бывает.

– И как это понимать?

– Как хочешь, так и понимай.

Коньяк в моем бокале быстро заканчивается. Наливаю еще.

– Марусь, тебе хватит.

– Думаешь, напьюсь и кинусь на тебя с ножом? Или как этот… Джек Николсон в «Сиянии»? «Много работы и никаких развлечений превратили Джека в скучного парня»?

– Прекрати юродствовать, пожалуйста.

– Я не юродствую. Просто не понимаю…

– Все ты прекрасно понимаешь! – резко обрывает она меня. – Я не говорю, что ты сумасшедший. Но у тебя непроработанная травма токсичных отношений с отцом. И из-за нее у тебя в жизни… многое не ладится.

– Ну-ну…

– Что «ну-ну»? Марк, посмотри на себя. Тебе сорок два года, ты классный специалист. И чего ты в жизни достиг? Марк, ты не достиг вообще ничего. А время идет. И главное, что меня пугает: у тебя нет реальных целей, нет амбиций. Ты готов жить и дальше на минималках. То есть, не жить, а существовать. Я серьезно говорила с Чарским. Он считает, что всему виной твоя детская травма. У тебя были травматические, абьюзивные отношения с отцом. И эту боль ты годами носишь в себе, она мешает тебе жить. Что, разве не так? Я не права? Если честно?

– Чего ты от меня хочешь?

– Я хочу, чтобы ты сходил и поговорил с Чарским. Просто сходил и просто поговорил о своих проблемах. Чтобы ты начал заниматься своими проблемами, а не бегал от них, как заяц.

– Это все?

– Да, это все.

– Мне можно идти спать?

– Марк…

Допиваю коньяк, ставлю бокал в мойку, заливаю водой.

– Марк!

– Ну, что еще?

– Можешь забрать сегодня вечером Женьку с китайского? Я очень поздно буду.

– Ну, если ты способна доверить свою дочь такому психу, как я…

– Да ну тебя…

Утро начинается с рассвета: в доме тихо, и тихо в голове. Больной на больничном и может заняться любимым делом.

Камера, мотор:

«Дорогие друзья, рад приветствовать вас на моем канале «Макаронный монстр». Как всегда, с вами ваш друг Марк Поляков. Некоторые считают, что я похож на артиста Андрея Мягкова, и я ничего не имею против.

Сегодня у нас с вами в программе – завтрак экстра-класса. И хайлайтом его будет… представьте себе, яичница. Макаронный монстр научит вас, как приготовить из яиц настоящее чудо, которым вы удивите не только членов семьи, но и гостей. Итак, встречайте: омлет «Пуляр», маленький шедевр французской кухни. Для него нам с вами потребуется очень немного: два яйца, две столовые ложки молока, щепотка сушеного чеснока, щепотка соли и рубленая зелень. Берем две мисочки, острый нож и приступаем к отделению желтков от белков. Добавляем в желтки молоко, тщательно взбиваем веничком и оставляем. Включаем духовку на 180 градусов. Выбирайте режим конвекции, поскольку он дает равномерное запекание. Ставим на плиту глубокую сковороду с железной ручкой, лучше всего чугунную, температура нагрева средняя. Наливаем столовую ложку оливкового масла, даем сковороде прогреться и выливаем желтки. Они у нас с вами должны немножко подсохнуть. Тем временем добавляем в белки щепотку сушеного чеснока, соль и взбиваем миксером до получения воздушной пены. Выливаем пену на сковороду и запекаем минут пять. И вуаля – наш с вами омлет «Пуляр» готов. Осталось только присыпать свежей зеленью, и можно приступать к завтраку в стиле Людовика четырнадцатого. А я прощаюсь с вами до следюущего выпуска и напоминаю, что сегодня для вас готовил Марк Поляков. Хорошего дня и наилучших вкусовых ощущений!»

Теперь можно, наконец, самому сесть и спокойно позавтракать.

Приветствую всех любителей загробных трипов и иных острых ощущений! С вами Марк Поляков, переживший не так давно клиническую смерть с полной остановкой сердца. Что вам сказать, мои дорогие друзья? К сожалению, мне не довелось увидеть ни тоннеля, ни света, ни иных волнующих спецэффектов, о которых долдонят из каждого утюга. Мой личный опыт пребывания по ту сторону не запомнился, если честно, вообще ничем. Более того: этот опыт, увы, меня как человека совершенно не изменил. Я по-прежнему не верю ни в вечную жизнь, ни в насущную необходимость творить добро, ни в то, что некие высшие силы управляют нашей идиотской реальностью. Ваш покорный слуга остается заядлым мизантропом, агностиком и любителем хорошей кухни. Кстати, о птичках: омлет «Пуляр» получился не очень. Полагаю, его следовало бы перед запеканием присыпать тертым сыром, иначе белки выходят слишком уж пресными, и сухой чеснок, признаться, не очень-то спасает.

А вообще-то, друзья… Выходит, там действительно ничего нет?

Ты же сам только что сказал.

Ну… в смысле… а как же тогда?

Что – «как же тогда»?

В смысле… получается…

Не тяни: что там у тебя получается?

А смысл тогда в чем?

Какой смысл?

Смысл вообще всего.

Поясни?

Если там ничего нет, то вообще смысла никакого нет.

Во замолотил. Сам хоть понял, чё сказал?

Не очень. Скорее почувствовал.

Дурака бы ты не валял, а? Смотри, верунком заделаешься с такими мыслями. Крестульку на шею повесишь. Или еще какую хрень.

Да ладно тебе.

Что – «ладно»? Смотри, будете еще вместе с Шушечкой котлетки морковные жрать. А там и присунешь ей в сухую дырочку – чем не вариант?

Иди ты…

Это ты иди. Посмотри, как там твоя жена о твоих орхидеях позаботилась, пока тебя не было. Небось позаливала все к чертовой матери, умелица.

Н-да… Кстати, омлет «Пуляр» получился говно.

Поливка орхов – отдельная тема, о которой можно говорить бесконечно. В землю, как известно, их вообще сажают крайне редко. Обычные магазинные гибриды продаются в коре – крупной или мелкой. Но такой субстрат быстро просыхает и может засаливаться из-за кальция и удобрений. Простеньким фаленопсисам, скажем, кора вполне подходит, но от фаленопсисов я отошел уже довольно давно. Серьезным и взыскательным дамам наподобие зигопеталума или брассии однозначно требуется профессиональная гидропоника. Выбор между керамзитом и эпивебом – вопрос гамлетовский…

Почему я вас так люблю? Наверное, потому, что в вас нет сложного и противоречивого внутреннего мира. Нахер он вам нужен.

Тили-лили-лили-ли. Звонок. Бодрый ванин голос:

– Привет, старик! Как ты там? Все норм?

– Поливаю орхидеи.

– Вот и правильно, поливай на здоровье. Здоровье по нынешним временам дороже всего. А то у нас, прикинь, такие дела… В общем, Жирный того… Мы-то думали все, что он притворяется, дурака валяет насчет пенсии, все дела. А он, прикинь, поехал на дачку, заказал себе машину навоза и решил огород поудобрять. Взял в руки вилы, и сразу хоп – инфаркт. Его соседи прямо в этой куче дерьма и нашли. Ну, привезли в больницу, а там спрашивают: что это с ним такое? В общем, запах… ну, ты понимаешь. Сначала думали, старик в штаны наложил, потом разобрались, конечно. В общем, медицина оказалась бессильна. Рукавишников срочно со мной связался: мол, давай, начинай. Уже приказ подписан. Ну, я вообще, знаешь, так прифигел слегка. Как-то неожиданно все получилось. Теперь вот в прямом смысле навоз за ним разгребаю. Бли-и-ин, такой завал, я тебе скажу! Короче, ты нам нужен, дружище, без тебя в говне закопаемся. Ты меня слышишь?

– Слышу, дорогой.

– Вот и хорошо, что слышишь. Больничный отгуляешь, и давай – ждем на рабочем месте. К бою готов?

– Как штык.

– Маладца! Все, закругляюсь. Маринке привет.

– Передам обязательно.

Может, лучше, пока есть время, поискать новую работу? Как сказал не так давно кое-кто, хороший data scientist всегда востребован.

…А не навестить ли Арсения Петровича?

– Мураками? – плешивый сгорбленный старик с большими волосатыми ушами снова посмотрел на меня, как на таракана, выползшего на свежевымытую к обеду фарфоровую тарелку. – Не знаю такого.

Впрочем, это было давно.

Я приехал в Москву в самом начале нулевых и застал ее еще такой, какой она уже никогда больше не станет. Студенческая жизнь интересовала меня мало, а в плане столичных развлечений я чувствовал себя тупым и унылым провинциалом из Череповца. Денег едва набиралось на скудную еду – а потому я пристрастился к пешим прогулкам по городу. В первое время я незаметно присоединялся к туристическим группам и изучал с ними пространство внутри Садового кольца. Примерно курса с третьего я принялся путешествовать в одиночку. Мало-помалу установились и любимые маршруты.

Мой любимый проходит от метро «Парк Культуры» до «Смоленской».

Теперь здесь один сплошной бесконечный шум. Просто шум, ничего особенного. Которого по прошествии лет даже не замечаешь. А когда-то переминающийся с ноги на ногу неуклюжий провинциал стоял здесь столбом, и ему казалось, что он по крупному несчастью попал в барабан стиральной машины. Которая его, наверное, отстирает и доведет до ума. Или сведет.

В хороших, брендовых стиралках есть полезная функция «контроль уровня дисбаланса». Она не позволяет машине ускакать на мощных оборотах в неизвестном направлении и снижает вибрации, как только чует опасность. В аппарате модели «Москва» такая функция отсутствует. Или отключена по техническим причинам. Это ящик эконом-класса, ребята, – и никакой не хайтек. Хайтек тихий, но очень дорогой. Самый паршивый остров уровня «комфорт минус» у берегов Канады или Финляндии стоит в среднем от 60 тысяч долларов. Это так, к сведению.

А когда-то, друзья, ваш покорный слуга стоял здесь неподалеку у громадины МИДа (за спиной – особняк Слонова) и смотрел вверх. Он никогда не лицезрел таких колоссальных зданий вживую. Самое интересное в своей жизни он видел в череповецком Доме музыки и кино «Комсомолец», где после перестройки крутили зарубежные фильмы. Еще он помнит, как едкий дым с металлургического комбината заволакивает город сплошной пеленой. Железистая вонь щиплет глаза, от нее першит в горле и хочется поскорее спрятаться в тепло. В предутренней сырой мгле Октябрьский вантовый мост через Шексну пышет жаром оранжевых огней. Вода принимает в себя его сочащееся жидким светом отражение, и вот уже целых два Октябрьских моста соединяют, друзья, воедино Индустриальный и Зашекснинский районы нашего славного города сталелитейщиков. Мы с мамой живем в Нифантово, и по воскресеньям вместе ездим в город. Первый автобус отправляется в пять тридцать утра, он-то нам и нужен. Садимся в автобус №47, дорогие друзья, и едем по улице Центральной, любуясь романтическими речными пейзажами. Русская река Шексна берет начало в  Белом озере и впадает в  Рыбинское водохранилище. Местность по берегам ее носит название  Пошехонье. В Шексне утонул  младенец Дмитрий Иванович,  первый сын  Ивана Грозного, в 1553 году. Такие дела, дорогие мои друзья.

На Шексной, друзья, по утрам было очень, очень тихо.

Ехать нам с мамой долго, целый час, и мы коротаем тряску за баснями Лафонтена. Как оно там было бишь? «Il faut, autant qu'on peut, obliger tout le monde:

On a souvent besoin d'un plus petit que soi». Мораль в том, что нам часто нужен в жизни кто-то меньше нас. Маленькая мышка прогрызла сеть, в которую угодил большой-пребольшой царь зверей лев. Беда в том, что меньше нас с мамой на свете, кажется, никого нету. Разве что рыжие усатые тараканы, которыми кишит наша однушка в Нифантово. Тараканы, как их, cafards… но помощи от них не дождешься.

– «Все перетрут терпение и труд – там, где не помогли наскок и сила», – назидательно переводит мама, отчеркивая позабывшим маникюр ногтем последнюю строку: «Font plus que force ni que rage». – Терпение и труд все перетрут, сыночек.

Таким она меня и воспитала: не можешь львом – будь мышкой.

Автобус №47 пересекает Октябрьский мост, минует центр города, и вот уж совсем скоро мы катим по улице Октябрьской, которая ведет нас к вещевому рынку города Череповец. Выходим на остановке «Районный дом культуры» и идем через улицу Исполкомовскую к центральному входу. У нас с вами впереди – долгий и напряженный рабочий день.

…Я стоял у здания МИДа, глядел вверх и чувствовал, как на челе моем высоком крупными синими буквами татуировки проступает слово:

ЛОХ.

С Денежного на Большой Левшинский, скверик с памятником Нансена, сворачиваю в Чистый, дальше, совсем скоро – внутренний двор Дома Танеевых. Меня впервые занесло сюда обвально-внезапным августовским дождем – прибило, как случайный лист, сорвавшийся с ветки в предчувствии скорого неизбежного. Стального козырька хватало как раз на мою тощую фигуру, не особо претендовавшую на место в пространстве. Сразу с трех сторон окруженный стеной водопада, я обреченно созерцал перед самым носом старинный бронзовый колокольчик с длинным шнурком – явно переживший и свою дугу, и лошадок, и сакраментального мужичка, про которого учат где-то в классе восьмом. Пока я вспоминал, кажется, Некрасова, меня больно толкнули дверью сзади и спросили неприятным голосом:

– Обязательно тут стоять?

Обернувшись, я увидел те самые уши, большие, мясистые и волосатые, блестящую пергаментную лысину, покрытую коричневыми пятнами, безбровые надглазья и сами глаза, глядевшие на меня, как на таракана, которому зачем-то приглянулась свежевымытая фарфоровая тарелка. Из-за спины старика тепло пахну́ло школьной библиотекой, зарифмовавшись с Некрасовым, мужичком, колокольчиком и вечным вопросом о том, кому же на Руси действительно хорошо жить.

– Извините, – потупился я. – Дождь.

Старик ничего не сказал, развернулся и зашаркал внутрь. На нем были старые резиновые сапоги почти по колено с заправленными внутрь потертыми брюками. Дверь он оставил открытой.

Я вошел туда, где пахло школьной библиотекой, и где мне предстояло почти прожить следующие несколько лет. Ах да, сугубо для справки: юный падаван из Череповца никогда не бывал в букинистическом магазине. Особенно таком. Впрочем, на его родной планете не существовало никаких вообще. Юный падаван увидел золотые корешки и обрезы, слова на обложках, которые заканчивались на твердый знакЪ, настольную лампу с зеленым стеклянным абажуром, плетеное кресло-каталку – и понял, что всерьез ошибся планетой.

Окончательно он уяснил это для себя после того, как увидел ценники. В начале нулевых они еще были в долларах.

– Я вас внимательно слушаю, молодой человек, – хозяин планеты выполз, шаркая своими резиновыми ботами, из подсобки с дымящейся кружкой чая. Эмалированная, белая, с черным ободком сверху. В Череповце такие тоже водились, да.

От правильного ответа на вопрос зависело, как скоро я снова окажусь под дождем. Бесцветные острые глазки старика оставляли мне один шанс из тысячи. Если вообще. На фарфоровой тарелке делать мне было совершенно нечего – кроме как беспомощно и виновато шевелить лапками.

– У вас есть что-нибудь о Японии? – спросил я, с трудом двигая деревенеющим от скверного предчувствия языком.

Старик прошаркал в дальний угол и молча указал кривым артрозным пальцем на роскошный трехтомник в стеклянном кубе пыльной витрины. До сих пор отлично помню обложку: темно-синий цвет, золотое узорчатое обрамление, странный нечитаемый комок из витиеватых букв золотом сверху, рядом – золотая императорская корона, ниже – сфинкс и парусный корабль, томно уплывающий в не менее золотой закат. Драгметалла было однозначно больше, чем надо. «Путешествiе наслѣдника цесаревiча», – обещало название. Видимо, наслѣдник путешествовал бизнес-классом.

– Можно посмотреть? – задал я совершенно неуместный вопрос, и в ответ на меня снова так посмотрели.

– Эта книга стоит пятьсот долларов, – назидательно произнес старик, словно объясняя непонятливому насекомому, почему ему не место на обеденном фарфоре.

Ты – лох из Череповца, уточнил с издевкой мой внутренний голос. Ты никогда не поплывешь на томном паруснике в золотой закат. Ты никогда не держал в руках пятисот долларов. Иди под дождь. Тебе здесь абсолютно нечего делать.

Собирай свои манатки и иди под дождь.

– Месяц, – произнес мой язык, внезапно отделившийся от тела и разума. – Можно я приду через месяц? Вы можете отложить?

В глазах старика промелькнуло нечто, напоминающее удивление.

– Две недели, – отрезал он и шумно прихлебнул из кружки. – Ровно две недели. У меня одинаковые правила для всех.

– Спасибо, – ответил я с горячностью идиота.

Потому что иначе я повернулся бы, пошел к выходу… и он смотрел бы на меня так. Или еще хуже. Смотрел мне в спину, как бы подталкивая этим своим взглядом, давай, давай, шевели поршнями. Обеденный фарфор, мальчик, – не место для таких, как ты. Иди торгуй в будочку сигаретами.

Ты – не наслѣдник, ты – лох.

И я решил доказать обратное.

Это было очень давно. Даже вспоминать как-то стыдно.

…Сейчас за поворотом появится знакомая вывеска: «У Арсения». Я снова увижу пожелтевшие страницы с ятями и дерну за витой шнурок с блестящим бронзовым колокольчиком. Еще несколько шагов – и замираю. Стекло покрыто паутиной змеящихся зубастых трещин. В самом центре щерится дыра, кое-как заделанная широким черным скотчем. Пальцем тронь – все обвалится, оборвется.

Как у меня сейчас оборвется сердце. Что случилось? Что, черт побери, могло случиться?

За дверью тихо – непривычно тихо. Что могло случиться, черт его трижды побери? Ограбление? Где Арсений?

Дергаю проклятый шнурок снова и снова – звук колокольчика, кажется, слышен уже за три квартала. На такой малиновый звон скоро наверняка сбегутся менты – но за дверью по-прежнему тихо. Темно и тихо. Только страшно щерится острыми зубьями стеклянная Лабуба витрины.

– Арсений Петрович! – кричу и колочу в дверь кулаком. – Арсений Петрович, это Марк, откройте.

Наконец, из глубины долетает кашель – родной, хриплый, привычный. Звякает ключ в замке, на пороге – невысокий сгорбленный старик в подбитой овчиной длинной безрукавке и резиновых сапогах. Все тех же самых.

– Марк! – он улыбается мне навстречу, с трудом скрывая тревогу. – Давненько же вы. Я думал, совсем забыли старика.

– С вами все нормально? – беспокойно оглядываю его с головы до ног. – Вы… целы, все хорошо?

– Лучше не бывает, – ворчит он в ответ, горбится и шаркает внутрь. – А вы давненько уже, Марк. Вот так в следующий разок заглянете, а тут – бутик. Или парикмахерская.

– Простите, – виновато и торопливо бормочу в ответ, оглядываяьс. – Что это было – ограбление? Вам ничего не сделали? Полицию вызывали? Не поранились стеклом?

– Я думал, страховщики, наконец, прибыли, – шаркает Арсений в подсобку. – Уже два дня обещаниями кормят. Чаю хотите?

Выглядит старик неважно. Еще больше сгорбился, прозрачно-голубые слезящиеся глазки совсем потухли. На следующий год ему стукнет восемьдесят.

– Так что все-таки случилось? – продолжаю настаивать я.

– Голубчик вы мой, голубчик… – испещренная пятнами старости ладонь делает в воздухе скользящий жест. – Лучше не спрашивайте.

В подсобке щелкает выключатель, начинает сдержанно шипеть электрочайник.

…Аромат старых книг – лучший на земле. В следующей жизни хочу быть книжным червем и поселиться в каком-нибудь толстом томе с золотым обрезом. Свыше этого по сути нечего и желать. Такое понимаешь далеко не сразу, а по молодости – не понимаешь совсем. А тогда, двадцать лет назад, я просто выложил ему на конторку одну за другой пять мятых стодолларовых купюр, одну за другой. Они воняли рыбой:

Раз…

Два…

Три…

Четыре…

Пять!

Я прибыл к нему ровно две недели спустя, как договаривались. Где вкалывал по ночам и у кого сколько занял, помнится с трудом.

Тогда в ходу была еще серия 1990 года – желтоватая, с маленьким портретом Бенджамина Франклина в овальной рамке. У Франклина был по-смешному советский меховой воротник, жабо и недовольная физиономия директора моей школы № 6 Николая Сергеевича. «Ты не лох, Поляков», – цедили пять провонявших рыбой Николаев Сергеевичей, один за другим ложась на полированную доску красного дерева. – «Ты не лох, ты просто придурок. Зачем тебе антикварные книги за пятьсот баксов?»

Букинист внимательно следил, как лоснящиеся грязные сотки накрывают одна другую и молчал. Затем – не проронив ни звука – пополз в подсобку, провел там целую вечность и вернулся с чаем. Кроме белой эмалированной кружки рядом с долларами встала на блюдечке бокастая фарфоровая чашка с пышными голубыми цветами.

– Присаживайтесь, – сказал он, указав взглядом на плетеное кресло-каталку. – И рассказывайте.

– Что – рассказывать? – на редкость тупо пробормотал я.

– Все, – требовательно и резко ответил он. – Кто вы, откуда. Где учитесь, что читаете, чем дышите.

Так молодой падаван стал учеником мастера Йоды.

Двадцать чертовых лет тому назад…

– Арсений Петрович, вы можете, наконец, по-человечески сказать, что случилось?

Бокастая фарфоровая чашка с пышными голубыми цветами терпеливо ждет меня – совсем как тогда.

– Ограбление? – не унимаюсь я.

– Хуже, хуже, голубчик, – старик долго и старательно прокашливается в платок. Трясутся под латаной жилеткой узкие худые плечи. – Гораздо хуже.

Он действительно сильно сдел.

– Что может быть хуже?

– Прямо среди бела дня швырнули камень в витрину. Просто так, безо всякой причины. Бросили камнем в книги. Просто так. Вы понимаете – просто так!

Он делает глоток и снова принимается кашлять.

– Нашли?

– Да куда там. Какой-то вандал на самокате. Проезжал мимо и бросил. Уму непостижимо!

Привычно усаживаюсь с чаем в родное и скрипучее кресло-качалку у окна.

– Отсядьте, отсядьте! Мало ли что.

– Да что может быть-то? Стекло заклеено.

– Не знаю, не знаю, – он суетливо комкает платок, прячет его в карман жилетки. – От них теперь всего можно ждать.

– От кого?

– Не знаю, не знаю, – продолжает бормотать свое Арсений. – Просто взяли – и бросили камень в книги. Вандалы. Не понимаю, как так можно. Извините, это точно страховщики.

В подсобке глухо звонит телефон, я прихлебываю жидкий чай из пакетика и вспоминаю…

– Мураками? – старик брезгливо дергает ртом. – Из новых, что ли? Я новых не знаю. Жаль время тратить. Вот что в вашем возрасте следует читать.

Мне на колени ложится истрепанная желтая книжка: М. Арцыбашевъ «Санинъ».

– В свое время считалось порнографией, – иронически причмокивает букинист, и его большие волосатые уши слегка пошевеливаются. – Студентам очень нравилось. Через три дня вернете.

– А… это? – перевожу тревожный взгляд на деньги.

– Заберите, – он снова дергает ртом. – Или вам действительно нужно «Путешествие наследника»?

Нет, я бы его и даром, если честно, не взял.

Прошло почти полжизни. Я по-прежнему люблю Мураками и совершенно забыл Арцыбашева.

– Так что случилось, Арсений Петрович?

Как выяснилось, страховщики снова запаздывают: стоят в пробке.

– Хаос нагрянул, вот что. Дело в Хаосе, понимаете?

– Не вполне.

– Мир перевернулся. Раньше он был понятен. Мрачен, но понятен. Был совок. Дубовый, злой совок. И были мы. По другую сторону баррикады. Софья Власьевна хотела нас сожрать, а мы хотели, чтоб издохла она. Все ясно, да?

– Кто такая Софья Власьевна?

Букинист издает короткий мрачный смешок:

– Мы так называли Советскую власть. Так вот: тогда все было ясно, честно и прозрачно. А теперь? Что теперь?

– И что теперь?

– Теперь баррикады нет, понимаете? Разобрали ее и тридцать лет подряд строили новую жизнь – черт-те знает, по какому плану и замыслу, да все ж кое-как построили и зажили. Но человека под нее, эту новую жизнь, построить забыли. Не позаботились о человеке – каким ему быть для светлого будущего. Вот он и завелся сам по себе, как червяк. Теперь спохватились: ой, где ж нам нового человека искать? А его под актуальную задачу, человека-то, наскоро не слепишь… Вот и гоняет по улицам на электросамокатах всякая шваль с камнями за пазухой.