Радио Судного дня

– А раньше по-другому было, Арсений Петрович?

– Раньше? Да при чем тут раньше… Раньше мы точно знали, чем все кончится: совок рано или поздно сдохнет. А теперь? Вы, например, знаете? Знаете, кому сдыхать надлежит?

– Нет.

Арсений отхлебывает чаю:

– Именно! И никто не знает. Нет самого предмета для знания. Исчез гносеологический объект. Остались бессмысленные фрагменты, которые сталкиваются друг с другом в хаотичном движении. Дворник сегодня метлу забыл на улице – а назавтра из этой метлы вырос ядерный гриб. В мире сокрушилось что-то очень важное, нарушились естественные причинно-следственные цепочки. Хаос – это вам не в бирюльки играть.

Раскрасневшись, старик долго и тяжело успокаивает дыхание. Молчу и я. Двадцать лет назад он тоже кашлял – но не так. О своих лагерных годах Арсений вспоминал мало, обрывками. Много – и почти без пауз – говорил о другом, обо всем на свете. О «Мастере и Маргарите». О японском джазе. О том, что шпаги мушкетеров непригодны в реальном бою. Сравнивал Эсхила и Софокла. Цитировал Бисмарка. Подробно описывал процедуру мумификации Владимира Ильича. Ругал на чем свет стоит фортепианный концерт Скрябина. Объяснял шизоанализ Делеза и Гваттари. Доказывал, что на Западном Кавказе процветал египетский культ Осириса. Объяснял, как готовить китайские черные яйца. Это самое малое из того, что мне удалось запомнить. Точнее, я запомнил главное – то, что Арсений твердил постоянно, как заклинание, тыча себя пальцем в грудь:

– Жить надо внутри, понимаете – внутри! Пестовать внутреннего человека. Все, что вокруг, снаружи – мертвечина, дрянь, тлен. Все сгниет, все разрушится. Там, – на этих словах он обычно с ненавистью смотрел в окно – ничего путного нет. Ни-че-го! Только здесь, все здесь, внутри. Не научитесь так жить – пропадете. Сгниете вместе со всеми. И вспомните потом мои слова – ой как вспомните! Да поздно будет.

Да, Арсений Петрович, двадцать лет – это много. И все эти годы я день за днем мучительно делал одно-единственное: пытался доказать себе и миру, что я не лох. Юный падаван из Череповца перепер вашу полечку на свой лад. И все играет ее и играет, все уняться не может…

Старик уже не кашляет, блестит глазами. Под пергаментной кожей впалых щек бугрятся крупные желваки, разглаживая морщины:

– Я себе устроил тут такую, знаете ли, машину времени. Или аквариум, если угодно. Мой мир, как хочу, так и ворочу. Думал, пронесет. Умру спокойно, как чеховский персонаж, в своем надежном футляре. Ан нет! Знаете, это ведь был не хулиган с камнем. Это постучался его величество Хаос. Он здесь. Он везде. Вот, читайте, – трясущейся рукой протягивает мне замусоленный планшет. – Читайте!

«В октябре  резко выросло  число сообщений, передаваемых по так называемой «радиостанции Судного дня» – частоте УВБ-76. Об этом свидетельствуют логи эфира, которые ведутся в Telegram-канале «УВБ-76 логи». Согласно им, в текущем месяце станция выходила в эфир 46 раз. Рекордное количество – 25 сообщений – на УВБ-76  прозвучали  12 октября. Тогда с 9:09 до 16:41 по московскому времени в эфире передали слова «огрубение», «дитя», «сучение», «буйнакск», «оптошум», «приплод», «сортостаж», «елецобаза», «штатогном», «менрошарж», «комиссар», «жадюга», «длиннущий», «хрущоплоб». Особенными были передачи в 16:25 и 16:36: в обоих случаях прозвучало сразу больше одного слова».

– Что, по-вашему, может означать это дикое наречие? – интересуюсь настолько вежливо, насколько вообще могу.

– Язык Хаоса! Он говорит с нами. Шлет нам свои послания.

– И что он хочет нам сообщить?

Старик супит брови, оглядывается по сторонам и порывисто тычет мне в ухо шершавые губы:

– Ждите скоро. Скоро!

– Верите в конец света, Арсений Петрович?

– А вы нет? – вперяет он в меня неприязненно-льдистый взгляд, от которого я мягко ухожу на дистанцию:

– Не знаю. В наше время трудно верить во что-то определенное.

…Года два подряд я ходил к нему чуть не каждую неделю, а то и чаще – садился в кресло-качалку, пил чай и слушал, слушал. После пятого курса, сессии и женитьбы свободного времени становилось все меньше. Помню, в одну из последних наших встреч тогда (я уже распрощался и вышел) ко мне подлетела на углу, едва не сбив с ног, взлохмаченная девица на шпильках, сунула в нос ксиву хорошо известного желтого листка:

– Вы его хорошо знаете? Вы родственник? Часто к нему ходите?

Следом за тем мне в зубы ткнулся диктофон:

– Он не общается с журналистами. Принципиально. Никому не дает интервью. Скажите, как вы познакомились с Арсением Петровичем Иорданцевым?

После того, как новенький JVC сглотнул мою косноязыкую белиберду, девица выкатила на меня округлившиеся от неслыханной тупизны глаза:

– Как? Вы не знаете? Это же тот самый Иорданцев, которого лично Андропов после Бульдозерной выставки в 1974 году приказал…

Арсений снова возбужденно кашляет – отрывисто, сухо, с треском, по-нехорошему, тяжело дышит, хватаясь, как за соломинку, за впалую грудь:

– Это не просто условный Хаос, как у какого-нибудь Хайдеггера. Это сущность, понимаете – сущность! Библия называет ее «князем, господствующим в воздухе». Он же – «князь века сего».

«Князь Эфира», – проносится в голове, и перед глазами встает Грумель в черном прорезиненном дождевике до пят с низко надвинутым на лицо капюшоном:

КНЯЗЬ ЭФИРА, РАДИОБОГ.