Радио Судного дня

– Да нет, там легкие ушибы, и все. Температура сорок и два.

– Я так понимаю, острая вирусная инфекция.

– Ковид?

– Может, и ковид. Экспресс-тест с собой?

– Каэшна.

– Тестируй. На месте разберутся. Рвоты не было?

– Вроде, не было.

– Пиши: рвоты не было. Мужчина, вы меня слышите?

Не знаю.

– Зрачки ему посмотри.

– Реакция так себе. Но он здесь.

– Вы меня слышите?

Не знаю.

– Документы у него с собой?

– С собой.

– Медстраховка?

– Есть.

– Отлично. Вы меня слышите? Можете открыть глаза?

Не знаю.

– Тест негатив.

– Выходит, не ковид?

– ПЦР покажет.

– Кстати, сердце его мне не нра. Смотри кардюху.

– Н-да. Не фонтан.

– Чет в последнее время манагеры часто попадаются. Косит их как-то.

– Массовая гибель офисного планктона из-за загрязнения среды обитания.

– Ты их жалеешь?

– Жалею.

– И я жалею. Но вообще-то мне пох.

6.

– Марк Алексеевич, вы меня видите?

– Да.

– Отчетливо видите?

– Да.

– Или размыто?

– Нет.

Четыре стены, потолок, окно. Второй кровати нет. Рядом со мной на стуле – мужчина в бирюзовом халате, пестрой шапочке и белой ffp-маске с круглым фильтром. Большие очки в угловатой ретро-оправе тысяч примерно за двадцать, не меньше.

– Вы хорошо меня слышите?

– Да.

– Вы слышите эхо или какие-нибудь другие странные звуки?

– Нет.

– Кроме нас видите кого-нибудь в комнате?

– Нет, не вижу.

– Вы знаете, где вы находитесь?

– Знаю.

– Где?

– В больнице. Инфекционное отделение.

– Почему вы так решили?

– У меня вирус.

Слова легко складываются в предложения. Я нормально вижу и слышу. В комнате, кроме нас двоих, никого нет. Я не сумасшедший.

Врач закидывает ногу на ногу и принимается что-то быстро записывать.

– Доктор, что со мной?

Он делает еще несколько записей, откладывает ручку:

– У вас метапневмовирусная инфекция.

– То, что раньше было – «птичий грипп»?

– К сожалению, да. Вирус мутировал и теперь поражает человека. Встречается довольно редко, но вам не повезло. Особенности, среди прочего: высокая температура и – хотя и нечасто – галлюцинации, бред. А вот симптомов ОРВИ у вас не наблюдается. Это, судя по всему, вариант Б: быстрое интенсивное течение, но и быстрое выздоровление. Осложнений быть не должно. Теоретически.

– Я бредил?

– Бредили.

– Что я говорил?

– Вы постоянно упоминали какой-то банк с французским названием. Можете вспомнить?

– Могу. Но это не имеет значения.

Он делает несколько пометок.

– Как хотите. С вашими родными мы уже связались. К сожалению, в инфекционное отделение их пропустить не могут. Но ваша супруга…

– Что супруга?

– Успела устроить скандал. Очень хотела к вам.

– Да вы что?

– Честное слово. Она у вас решительная дама.

– Да.

Силюсь улыбнуться, но мышцы лица слушаются плохо.

– Она вам оставила пакет: фрукты, йогурты и так далее.

– Спасибо. Мой телефон здесь?

– Конечно.

Он вкладывает мне в руку телефон.

– И что теперь?

– Полежите недельку у нас. Понаблюдаетесь. Возможен рецидив.

– Бред, кошмары?

– Не исключено. Если что – вот тревожная кнопка, жмите не стесняйтесь. А, пардон, кем работает ваша супруга, можно спросить?

– Районным прокурором.

– Тогда все понятно. Ну, поправляйтесь, спите. Я еще зайду попозже.

Телефон в ладони: прохладный, округло-мягкий по углам:

«Привет, Марусенька! Ну ты нас напугал, кошмар какой-то. До сих пор руки дрожат, не могу камеру спокойно навести. Просто шок. Я если б знала, мы бы тебя сразу к Тамарке в клинику положили. Я тут была уже у вас, разгон всем дала. Они ни в какую: его нельзя трогать, нельзя трогать, ля-ля-тополя. Уфф… Маруськин, ты реально нас с Женькой напугал. Сразу Ваню набрала, он говорит: тебе еще на работе плохо стало. Так ехал бы сразу к врачу или такси взял. Не понимаю, зачем ты в это кафе поперся. Бли-и-ин, Марусик… В общем, ладно. Не переживай, у меня все на контроле, я у этого докторишки телефон взяла. Набери меня, когда сможешь. Или голосовое отправь. Все. Бежать надо. Люблю тебя, выздоравливай. Пока!»

«Пап, привет! Ты как вообще? Мама сказала, ты был без сознания, когда тебя привезли. Я думала, вообще умру от страха. Что у тебя болит? Там про этот птичий грипп такие страшные вещи пишут в интернете. Ты, главное, пей побольше, ладно? Ты же сам мне всегда говорил: когда гриппуешь, надо много пить. Так чтоб много пил мне, ясно? Обещаешь? Ой, ты знаешь, мне правда так страшно стало… Пап, ты ж смотри, ты понял, да? Через неделю мы тебя домой ждем. Пап, я тебя очень-очень люблю. Очень-очень! Ты у нас самый лучший. А что ты нам приготовишь вкусненькое, когда тебя выпишут? В общем, вот так. Сейчас буду стримить, поспрашиваю, что вообще от птичьего гриппа помогает. Ну, пока-пока!»

Родненькие мои… голосовое:

«Привет… спасибо… не бойтесь, все у меня хорошо. Доктор хороший… нормально все. Не переживайте… буду много пить… и есть. Спать хочется… в общем, потом… да… до созвона, девочки… спасибо… люблю…»

От-править. Если я правильно попал пальцем в синий треугольник – ушло.

Родненькие мои, простите меня.

Я ведь думал, вы меня не любите. Думал, живем как рыбы в аквариуме – каждый плавает порознь. А вы – вон какие. Вы любите. Вы со мной. Вы не бросите. Вы… вы…

Слезы текут по щекам.

Простите меня. Я выздоровлю, я выберусь отсюда, вы меня заберете – ведь вы меня заберете, как маленького, правда? Мы приедем домой, все вместе, и мы так прижмемся-прижмемся друг к другу, собьемся в теплый живой комочек и будем вместе дышать и молчать, дышать и молчать, и жить дальше, все вместе, долго-предолго…

Мягкие шаги. Поворачивать голову не хочу – или не могу, не знаю. Тело чувствую, но оно тяжелое и тупое, как бревно. Глаза не открываются. Жду, когда шаги приблизятся и займутся мною.

– Как самочувствие?

– Ничего.

– Сейчас вам капельницу поменяю. Лежите спокойно, не шевелитесь. Это не больно. Вот так, хорошо. Прокапаем вас, и скоро поправитесь.

Неприятное чувство в изгибело локтя, больше ничего. У нее мягкие, теплые, ловкие руки. Пахнет от них чем-то домашним. Жаль, не открываются глаза: хотелось бы посмотреть на ее лицо. Ничего, в следующий раз.

– Ну, вот и все, – говорит она.

– Спасибо.

Сестра медлит, и вдруг:

– А я вас узнала.

– Что?

– Я вас сразу узнала. Вы – Макаронный монстр.

– Я… ах, ну да… ну, да.

– Мы вас часто смотрим.

– Спасибо…

– У вас такие рецепты классные! Мы по вам готовим. Я вчера рыбу сделала с брокколи – вкуснятина получилась, пальчики оближешь. Детям очень понравилось, добавки просили.

Мои пятнадцать минут славы. Хорошо, не пятнадцать, меньше. Но мне нравится. Очень нравится.

– Я вот куриные грудки купила по акции, хочу котлеток накрутить. У вас есть какой-нибудь фирменный рецепт?

Память заводится примерно как у нас в гарнизоне зимой заводили полковничий уазик – этой штуковиной, которая вставляется в мотор спереди:

– Да… нужно перекрутить с белой булкой… сдобной… яйцом и сливками. Жирные сливки взять… А потом взбивать смесь миксером. Котлеты воздушные получатся… Добавить муската и кориандра… по щепотке…

– Ой, спасибо большое! Так и сделаю. А вы в каком ресторане работаете?

– В ресторане?

– Вы же повар?

– Нет.

– А кто тогда?

– Я в офисе работаю.

– Вот дела! Ни за что бы не поверила.

– Вот ваша жена наверное радуется! Такого мужика еще попробуй найди, чтоб готовил.

– Да уж.

– Ладно, пойду. Вам еще что-нибудь надо?

– Нет, спасибо.

– Загляну к вам попозже, хорошо?

– Конечно.

Удаляющиеся шаги, тишина, хочется спать.

Дзынь, дзынь, дзынь. Ваня что-то беспрерывно пишет. Пошел к черту.

Отдыхай, счастливый Макаронный монстр!

…Супермаркет, где я только вчера делал покупки. Чисто, сухо, зеркально сияет пол. Никакой воды, и потолок в полном порядке. Только почему-то никого нет. Ни покупателей, ни продавцов на кассе. Куда все вдруг подевались? Раздумываю, тележку мне взять или корзинку. У Марины по плану диетпитание, так что, пожалуй, обойдемся корзинкой. Вытаскиваю темно-красную пластиковую корзинку из высокой стопки, ручка нижней корзинки громко хлопает о кант. Вздрагиваю: никогда не слышал этого звука с такой непривычной отчетливостью. Оглядываюсь по сторонам: в супермаркете по-прежнему никого. Иду в отдел овощей и фруктов, звуки шагов гулко разносятся по проходу, умножаемые эхом. Ассортимент выставочный: все свежайшее. Беру хрустящий пучок ярко-зеленого салата, покрытый хрустальными капельками. Давно не видал здесь такой красоты – надо же, как постарались. Огурцы, увенчанные на конце сухими оранжевыми цветками, манят налитыми пупырышками. Беру один в руку: крепкий, бодрый, холодный. Одного хватит или лучше два? Лучше два. Помидоры «бычье сердце» по-царски возлежат в картонных гнездах – вызревшие, налитые. Подношу к носу: пахнет Крымом, солнцем, отдыхом и счастьем. Такой и есть-то грех. Возьму два. Немного растерянно перехожу от укропа к авокадо, от авокадо – к папайе, от папайи – к апельсинам. Наверняка это свежие поставки из Эдемского сада. Моя корзинка уже полна и благоухает. Нет, такой шанс упускать нельзя: возвращаюсь, чтобы взять тележку. Но где люди? Подхожу к кассе: может, есть какое-нибудь объявление или записка для покупателей? Может, переучет, и меня здесь быть совсем не должно? На кресле кассирши висит старая потертая кофта крупной вязки. Как-то небрежно она наброшена на спинку, как-то уныло сползла вбок – застиранная, растянутая, с рабочими латками на локтях. Что здесь делает эта печальная и усталая кофта, которой явно сто лет и три года? И вдруг мне становится ясно: ее хозяйка не наденет ее больше никогда. Она никогда не вернется в магазин, никогда не сядет за кассу, никогда не запикают под ее пальцами быстрые штрих-коды. Хозяйка кофты умерла. И все покупатели тоже умерли. Умерли вообще все. Случился глобальный вооруженный конфликт, и все умерли. Некому будет накрошить хрусткий салат, нашинковать пахучие огурчики, разъять острым ножом на ароматные дольки драгоценное «бычье сердце». Некому будет резать, и некому будет есть. Это эдемское великолепие больше никому не нужно. Оно так просится на стол – но уже никогда туда не попадет. Медленно бреду безлюдным проходом, скользя глазами по полкам. Больше никогда никому не понадобятся: рис «Селяночка» длиннозерный шлифованный, колбаски «Ближние горки» охотничьи полукопченые, ветчина «Империя вкуса» из индейки, мини-круассаны «Шарлиз» с какао-кремом. Нет даже воров и мародеров, чтобы ворваться сюда, набить тележку доверху и укатить к себе в логово. В супермаркете царит беспощадная тишина. Все, что мы создали, пережило нас. И мне здесь, оказывается, тоже ничего не нужно. Мне не нужно больше ничего, потому что я тоже вместе со всеми умер. Мы даже не успели увидеть ядерный гриб, только очень-очень яркую вспышку. Мы умерли быстро и небольно. Нас теперь нет.

Покинули чат.

Вдавливаю палец до отказа в четырехугольник тревожной кнопки. Мне страшно. Я не могу открыть глаза. Я хочу убедиться наверняка, что жив.

Мягкие шаги ближе, ближе. Останавливаются у самой кровати:

– Что случилось? Вам плохо?

– Плохо.

– Я вам измерю температуру и поставлю укол. У вас 37,5. Так что ничего страшного. Хотите попить?

– Нет. Мне снилось, что я умер. Посидите со мной, пожалуйста.

– Хорошо, но я долго не могу. Мне на пост надо.

– Посидите недолго.

– Хорошо. Но мне правда надо.

Звук придвигаемого стула:

– Когда смерть снится, это к долгой жизни, чтоб вы знали. Так во всех сонниках написано.

– Значит, придется жить долго. У меня голова болит. А температура точно 37,5? Не выше?

– Нет. Отдыхайте, все у вас в порядке. Я попозже приду.

– Значит, не можете посидеть?

– Мужчина, ну что вы, честное слово! Как ребенок маленький.

– Извините.

Тяжелый вздох. Мягкие руки, пахнущие домом и мамой, поправляют на мне одеяло.

– Хотите попить?

– Нет, спасибо.

Снова вздох.

– Побежала я. Сменщица заболела, приходится за двоих.

– Бегите, конечно.

Вздох.

Я жив, и руки целы.

– Поспите. Вам надо много спать.

…Все тот же пустой супермаркет. В корзинке пучок салата, два огурца, два помидора «бычье сердце» и один большой красный перец. Но мне зачем-то нужно на другой конец. Я собираюсь делать какой-то такой салат, для которого мне что-то такое особенное нужно. Не знаю конкретно, что именно, но за этим надо идти далеко-далеко, в самый конец магазина. И почему-то нужно идти очень быстро. Ускоряю шаг, но проход все не кончается и не кончается. Почти бегу, но мне явно не добежать. Останавливаюсь у одного из боковых проходов и вдруг вижу вдали высокую фигуру в черном блестящем плаще-дождевике. Капюшон низко надвинут на лицо. Я знаю: это радиобог Грумель, хозяин супермаркета. Он крупный бандит, лидер ОПГ или еще что-то. По ночам, когда никого нет, Грумель приезжает в свой супермаркет и до утра бродит по проходам. У него бессонница, и у него есть то, что мне нужно.

Мне страшно, но я должен приблизиться к Грумелю и поговорить с ним. Ноги не слушаются, я волочу их с трудом. Долговязая неподвижная фигура в лоснящемся черном дождевике источает жуть. С каждым шагом ужас нарастает, но я продолжаю идти. Воздух сгущается до консистенции воды, я уже не иду, а плыву. Мертвенный белый свет заливает пространство супермаркета, которое превращается в аквариум. Я – маленький Красный Леденец, который, быстро-быстро шевеля хвостиком, плывет в пасть к громадной черной пиранье. Грумель неподвижен, но под его плащом что-то начинает вибрировать и пучиться. Я понимаю: это то, что мне нужно. Это преломление. Я должен подойти и взять его себе.

Нечто под плащом Грумеля пучится и вибрирует все сильнее, и это пучение вселяет в меня темный, неописуемый ужас. Колени делаются ватными, а потом я перестаю чувствовать ноги. У меня больше нет ног, мне нечем идти. Следом за ногами исчезают руки. Я передвигаюсь, изгибаясь одним туловищем. Я – одинокая рыбка Красный Леденец. Мне никогда еще не было так страшно.

Внезапно под черным плащом Грумеля происходит беззвучный взрыв, и лоснящаяся непромокаемая ткань обрушивается на пол. Передом мной – отец. Он трезв, чисто выбрит, аккуратно причесан, на нем новенькая отутюженная военная форма. Сверкают живым золотом звездочки капитанских погон. Таким отца я не видел никогда. Он молчит, не шевелится и буравит меня черными глазами. У него есть преломление.

…

Большая комната называется «зал». Не знаю, почему. Зал для меня обычно – школьный спортзал, но он гораздо больше. Большой раздвижной стол, переезжающий с нами из гарнизона в гарнизон, покрыт праздничной белой скатертью. Это – «мамино наследство», доставшееся ей от бабушки. Скатерть вышита вручную крупными алыми цветами. Цветы называются «гладь», потому что они гладкие и очень красивые. Мама учила меня вышивать гладью, но я не научился, потому что всегда получалось криво. Вот крестиком – другое дело. Я умею вышивать крестиком. Одну салфетку мы вышили вместе с мамой, другую – я сам. Потом она куда-то потерялась. Когда пойду в школу, обязательно научусь вышивать гладью. И, может, даже вышью, как бабушка, целую скатерть.

Вокруг стола сидят пьяные люди, мужчины и женщины. Женщин я уже видел сегодня утром, это наши соседки снизу. Они завили волосы, надели платья с брошками и ярко накрасили себе губы. Мужчины в военной форме – наверное, их мужья. Они сидят уже долго, поэтому порасстегивали кители, под которыми видны потные белые майки-алкашки. Тяжелые раскрасневшиеся лица, мутные глаза, сигареты тлеют в мокрых губах. Горы окурков напиханы в пепельницы, над головами – едкое непроницаемое облако дыма. Гости о чем-то говорят громкими голосами, женщины визгливо смеются, мужчины гогочут, как гуси. То тут, то там поднимаются руки, опрокидывая в рот рюмки. Пустые водочные бутылки стоят на полу, их много. На столе тоже много бутылок, которые еще непочатые. Второй час ночи, я очень хочу спать, но не могу уснуть из-за криков и табачной вони. Сижу на кровати и листаю какую-то книгу с картинками. Встаю, хожу в туалет, на кухню. Мама убирает со стола, вытряхивает пепельницы в помойное ведро, приносит чистые тарелки. Она совсем не пьет.

Отец, покачиваясь, встает, поднимает рюмку. Слипшиеся волосы на лбу, стеклянные слепые глаза, майка в пятнах.

– Ну, т-товарищи… новую квартиру мы, значит, достойно обмыли. Теперь позвольте сказать т-тост… Мы, защитники нашей с-страны, обязаны ее… ее з-защитить… ес-сли что. В-враг… с-совсем близко. Вот. Если не мы, то к-кто… кто защитит? Наши, б-бля… нивы и поля… я вас спрашиваю: кто? Мы… ес-сли надо… мы жахнем, да? Если надо будет… Правильно я говорю?

– Правильно, – отвечают ему женские и мужские голоса.

– Но сс-начала… жахнем еще по одной. Оп-па! – он ловко опрокидывает в заросший черной щетиной рот рюмку. – Хорошо пошла.

Отец опускается на стул, ставит рюмку и заталкивает в рот большой кусок розовой вареной колбасы.

– Ты мужик, товарищ капитан, – говорит ему, надсадно жуя пучок кислой капусты, круглолицый человек с маленькими толстыми ушами. – Предлагаю выпить за мужиков!

– За мужиков уже пили, давайте за женщин, – требует худая и длинноносая, как цапля. – За женщин!

– Не-ее, товарищи, – доносится сквозь слоящийся дым голос отца. – Есть другое предложение. Надо выпить за детей. За наше б-будущее… Которые завтра в-встанут на страже Родины… вместо нас. Если мы не ж-жахнем, жахнут они. Марик, иди сюда.

Мама напряженно смотрит из угла:

– Ну, иди, сынок, раз папа зовет.

Я не хочу к ним идти, но надо. Отец хватает меня за плечи, прижимает к себе. Мне нечем дышать, и я очень боюсь.

– Вот оно, наше б-будущее светлое. Да, Марик? Ты – наше будущее. Будете завтра жить вместо нас. При коммунизме, епт. Просрете все окончательно. Да, сынок? Просрешь Россию? Отвечай: просрешь?

– Нет, – шепчу я.

– Во-оо… сказал, не просрет, молодец. Слово офицера. Ну, с-скажи: кем ты хочешь быть, Марик? В каких войсках хочешь служить? Ракетчиком? Подводником? Летчиком?

Я не хочу быть военным. Ненавижу военных. И от стыда за папу я готов провалиться сквозь землю.

– Я хочу вышивать гладью, – произносят, дрожа, мои холодные сухие губы самую большую глупость на свете.

Приступ звериного хохота заставляет подпрыгивать и звенеть посуду на столе.

– Леша, хватит, ребенку давно пора спать, – мама пытается вызволить меня из отцовых объятий, но он держит крепко, как удав.

– Подожди, подожди, мать… Как ты сказал, гаденыш? Вышивать гладью?

Какой страшный у него голос. Тихий и страшный. Очень-очень тихий.

– Так гладью, значит, да? Ну-ну… иди, сынок. Иди спать…

Мама берет меня за плечи, уводит в мою новую комнату, укладывает в постель:

– Ложись, ложись. Они скоро отгуляют и разойдутся. Хочешь, я тебе почитаю?

Вру:

– Нет, хочу спать.

– Поспи, сыночек… – грустно говорит она и тихонько притворяет дверь.

Выскальзываю из-под одеяла, бросаюсь под кровать, достаю свернутый в трубочку плакат, который так и не повис на стене. Разворачиваю, падаю на колени:

– Рэмбо-Рэмбо, помоги, тебя боятся все враги, Рэмбо-Рэмбо, помоги, тебя боятся все враги, Рэмбо-Рэмбо, помоги…

…

Лешаненадо-лешаненадо-лешаненадо-пожалуйстаненадо!

– С тобой, сука, мы потом поговорим. Вон пошла отсюда!

– Рэмбо-Рэмбо, помоги, Рэмбо-Рэмбо, помоги!

В дымном проеме открытой двери стоит отец со сложенным вдвое офицерским ремнем в правой руке.

– Лешенькапожалуйсталешенькалешенька!

– Вон пошла!

– Рэмбо-Рэмбо, помоги!

Чугунно ступая на негнущихся пьяных ногах, отец приближается ко мне:

– Гладью, говоришь? А Родину кто защищать будет?

– Я буду, папочка, не надо, я буду, папочка…

– Защитничек… подрастающее поколение… Ты у меня сейчас на всю жизнь запомнишь…

– Папочка, не надо…

– Штаны снял, сучонок!

– Папочка… па-па-па…

– Защитничек, значит… гладью, значит…

– Лешенькаямоляютебя!

– Гладью, значит…

Я знаю, что такое преломление. Это когда:

– Больно! Больно! Больна-а-аа-ааа!!!

Темно.

Я начинаю считать углы. Деревянная спинка кровати: четыре с одной стороны, четыре с другой – восемь. Еще одна спинка, у кроватей же их две, тоже восемь, всего шестнадцать. Ножки кровати, четыре штуки, у каждой четырехгранной ножки по два торца, сверху и снизу, четыре на два – восемь, четыре на восемь – тридцать два. Шестнадцать плюс тридцать два – сорок восемь. Если я перестану считать, я стану плакать, а плакать нельзя. Настоящие мужчины не плачут, Рэмбо не плачет. Рэмбо считает углы – много-много углов, их хватит, чтобы успокоиться и уснуть. За эти невыносимые ночи я научился складывать, перемножать и делить в уме трехзначные числа. И терпеть. И не плакать. Делать вид, что у мой папка – самый лучший на свете, и у нас – хорошая семья. Раз нам с мамой некуда деваться, значит, у нас хорошая семья, вот так. И вообще, до свадьбы заживет.

Он меня бил, а я полюбил математику. Вот оно как.

Триста шестьдесят восемь… пятьсот двадцать четыре… одна тысяча шестьсот шестьдесят семь… один миллион сто семьдесят восемь тысяч четыреста шестьдесят один… как много углов в этом мире… как много… углов…

Шаги, шуршание, стуки, голоса:

– Остановка сердца.

– Дефибриллятор быстро.

– Фигасе, метапневмовирус. Кто бы мог подумать.

– Его сестра возле кровати нашла, без сознания. Еще пара минут, и все. Успела.

– Боюсь, не успела.

– Дефибриллятор где?

– Несут, несут.

– Сорок два года. Молодой.

– Шансы есть, как вы считаете?

– Дефибриллятор.

– Готово.

– Разряд!

– Нет.

– Разряд!

– Нет. Продолжаем?

– Разряд!

– По-моему, бесполезно.

– Разряд!!

– Оставь уже.

– Разряд!!!

.....................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................шум

ЛОГ ЭФИРА #2

1.

– Марин, ты спишь?

В полутьме профиль у Марины бледный, почти античный, мраморный. Хорошо после смерти проснуться рядом с красивой женщиной. Тем более, если это – твоя жена.

– Нет, не сплю. Что-то болит?

– Все хорошо. Заснуть не могу.

Нахожу под одеялом ее теплую ладонь, сжимаю крепко:

– До сих пор не могу поверить.

– Я тоже.

Молча лежим, дышим. Марина слегка сжимает мою ладонь, я – ее. Не знаю, который час, но в окне темно. Мне рано не вставать, я на больничном.

– Марусь?

– Что, мышонок?

– Ничего. Просто хочу слышать твой голос.

– А я твой.

Прижимаюсь к ней всем телом, как ребенок, носом утыкаюсь в шею:

– Я у тебя маленький.

– Ты маленький.

– Маленький болел. Маленькому было страшно. Страшно-страшно.

Теплая ладонь осторожно касается моих волос, ерошит слегка:

– Не бойся. Я тебя никому не отдам.

– Никому-никому?

– Никому.

Целую ее в шею:

– Ты же меня не бросишь?

– Нет.

– Правда?

– Правда.

– Правда-правда?

– Правда-правда.

Она, совсем как мама, прижимает мою голову к груди обеими ласковыми руками:

– Спи, спи… маленьким надо много спать.

– И ты спи.

– Постараюсь.

Лежим, закрыв глаза. Не сплю, и она тоже. Спустя некоторое время Марина встает. Слышу, как набрасывает халат, босиком идет на кухню. Щелчок выключателя, стук одной дверцы шкафа, затем другой. Я знаю все стуки моей кухни: она взяла бутылку коньяка и бокал. С легким шелестом открывается и закрывается дверь холодильника – это был, видимо, лимон. Тихонько отворилась еще одна дверца, что-то звякнуло: вынимает блюдечко.

Так и есть: светло-желтый круг от лампы на столе, хорошо уже початая бутылка Meukow с пантерой под семь тысяч, блюдечко с полукружьями лимона. Закутавшись по горло в пушистый розовый халат, Марина меланхолично покачивает бокал в руке. Meukow VSOP очень маслянисто стекает по стеклу: достойное качество. Вынимаю и себе бокал из шкафа, сажусь рядом. В воздухе медленно распространяется тонкий, дорогой аромат.

– Тебе нельзя.

– Чуточку. Повысить давление.

– Ну, смотри.