Радио Судного дня

– Квартирка будет у вас что надо, – наш водитель крепко печатает снег кривыми медвежьими лапами. Его широкая сутулая спина почти полностью закрывает от меня серое угрюмое здание. – Три комнаты, отопление паровое, газ, все шик-модерн. Обои там надо еще кое-где подклеить, так это мы мигом, только скажите.

– А где Алексей Павлович? – спрашивает мама спину. – Он должен был нас встретить.

– Понятия не имею, – погоны водителя делают движение вверх-вниз. – Сейчас выясним. Комаров!

Подлетает запыхавшийся солдатик:

– Товарищ старший прапорщик!

– Срочно найди мне капитана Полякова. У него тут жена с сыном вселяются.

Солдат склоняется к тов. старшему прапорщику и незаметно щелкает себя по нижней челюсти.

– Все равно найдите и доложите.

– Есть!

Поднимаемся по узкой темной лестнице. Пахнет табачным дымом, борщом и стиральным порошком. На лестничной клетке первого этажа курят две женщины в накинутых на плечи пальто. Пепел они стряхивают в привиченную к перилам проволокой жестяную банку.

– Здрасьте, – дымят женщины в нашу сторону. – Поляковы?

– Здравствуйте, Поляковы, – отвечает мама.

– Ваша вторая от конца по правой стороне, – указывает одна из женщин сигаретой вверх. Запомнилось крупное золотое кольцо-бочонок на отекшем безымянном пальце.

– Спасибо.

– Когда обмывать позовете?

– Скоро, наверное.

Коридор длинный, пустой, стены выкрашены темно-зеленой масляной краской. В некоторых местах она пузырится и отпадает. Еще по коридору бродит чья-то рыже-черно-белая кошка.

– Кис-кис-кис, – говорит мама, но кошка не обращает на нас никакого внимания, усаживается, задирает кверху лапу и принимается тщательно вылизывать себе пах. Это не кошка, а кот.

В двери нашей квартиры торчит ключ с пластмассовой номерной биркой. Я волнуюсь и предвкушаю момент, когда войду в первую в своей жизни собственную комнату. Щелкает замок. Тяжелый, застоявшийся запах чего-то противно-кислого, как из пятилитровой кастрюли с мочеными яблоками.

– Проветрить надо, – мама беспомощно и обреченно оглядывается по сторонам. – А вот и твоя комната, Марик.

Клетушка размером с добрую кладовку кажется мне в тот момент огромной. Может быть, потому, что на дворе солнце, и поток теплого света заливает бетонный коробок ощущением внезапного счастья.

– Здесь кровать встанет, – говорит мама из-за спины. – Сюда письменный стол. Папа нам еще полочки повесит, учебники будешь ставить. Ты же у меня без пяти минут первоклассник.

На лестничной клетке грохочут шаги, слышно пыхтение: солдаты заносят мебель.

– Это в зал несите, в зал, – доносится мамин голос. – Все в зал. Осторожнее, пожалуйста.

Я достаю из-под пальтишка свернутое в трубочку сокровище, с которым не расставался всю дорогу от вокзала в Череповце. Это Рэмбо на плакате – папин подарок ко дню рождения. На той квартире Рэмбо висел прямо напротив кровати. С ним я просыпался, и он же охранял меня во сне. Об этом я просил Рэмбо каждый вечер, когда натягивал до подбородка одеяло и закрывал глаза:

Рэмбо-Рэмбо, помоги,

Тебя боятся все враги.

С тобой я буду засыпать,

Плохие сны ты будешь от меня отгонять.

Прикидываю, куда мне повесить плакат, чтобы его было хорошо видно с кровати. Никогда не забуду этот момент.

Внезапно я понимаю, что к новой квартире нельзя привыкать, – иначе опять очень больно будет расставаться. Это не дом, понимаю я, это – на время. Все шесть лет, сколько себя помню, мы переезжали и переезжали. И каждый раз я плакал, потому что дом оказывался ненастоящим, временным. Солнце прячется за тучу, свет меркнет. Вокруг – линялые исцарапанные обои в дурацкий цветочек, низкий потолок с разводами пятен сырости. Это не дом, и домом никогда не станет. У меня вообще нет дома, думаю я. Слезы наворачиваются на глаза, и бережно упакованную трубочку плаката я снова прячу под пальтишко.

– Ты чего ревешь, Марик? – удивляется мама, заглядывая мне в лицо. – Неужели так понравилось?

По-моему, ей хочется плакать.

Куда ты подевался, Леденец? Вот так всегда: только-только начнешь с кем-нибудь говорить по-душам, отвернешься на миг, хлоп – а его уже ищи-свищи. До чего же хочется обнять родного человечка, прижаться к нему покрепче всем телом и заплакать. Я так устал быть бездомным у себя дома. Я хочу хоть кому-нибудь сказать, как это тяжело, как невыносимо, когда негде по-настоящему приютиться, сбиться с кем-то в один теплый дышащий комок и просто молчать, молчать, греться друг о друга и радоваться. Ведь так жутко, ну разве не жутко, когда все порознь и всё порознь? Разве так надо? Разве так хорошо? Почему же мы… такие? Кто нас к такому приучил, кто нас испортил?

– Жень, можно к тебе?

В четырнадцать лет без стука уже нельзя.

– Что, пап?

– Ничего. Просто.

– Давай, только быстро, лан? У меня сейчас стрим.

Так я обычно стучусь к Жирному: «Давайте, только быстренько. У меня видеоконференция через две минуты». Хотя никакой конференции у него, конечно, нет. Старый бездельник играет онлайн в танчики и пьет коньяк. Через две минуты у него пенсия.

Женину комнату обставляла наша мама. ИКЕА, но не самого дешевого пошиба. Помню, как она тыкала пальцем в страницу каталога и твердила продавцу:

– Мне надо, чтобы у дочки все было как здесь, один-в-один.

Мне надо. Мадам в своем репертуаре.

Кровать-двухэтажка, белый лак. Сверху спим, снизу – письменный столик с вертящимся пластиковым креслом. Наверх ведут крутые ступеньки, под которыми треугольником встроены полки. Лестницу охраняет рассевшийся на полу огромный плюшевый медведь – папин скромный вклад в девочкино счастье. С потолка свисает белый ребристый шар лампы «Хавсфйэдер» – помню, как мы с Женькой хохотали, пытаясь выговорить это слово. У нее, кстати, в итоге получилось.

– Что, пап?

Вместо «Хавсфйэдера» комнату освещает сейчас интерьерная подсветка для стриминга –разноцветные светодиодные ленты, крупно облепленные ватой. Впечатление, что паришь в облаках, – неплохо, даже на мой старомодный вкус. На столике – кольцевой светильник в пятьсот люмен, в центр которого крепится смартфон. Удобная штука.

– Жень, как в школе?

Папа – это человек, который приходит портить настроение. Потому что у него самого оно давным-давно безнадежно испорчено.

– Ой, давай не сейчас, лан?

– А когда?

– Потом, потом. Ну, пожалуйста!

На ней огромные розовые наушники, золотистая курчавая шевелюра рассыпается по плечам. Женька – Золотая Кудряшка. Вся в маму. Не понимаю, зачем Марина стрижется под мальчика, у нее ведь были роскошные волосы. Сто лет назад.

А зачем она свою короткую мальчиковую стрижку еще и красит в цвет спелого баклажана, не понимаю уже совсем-совсем. Лысая голова-баклажан – это, наверное, модно.

– Ухожу, ухожу.

Осторожно прикрываю дверь. Наша дочь – восходящая звезда ТикТока. Кто против, будет иметь дело с ее матерью. Ребенку позарез требуется experience of success, точка. А что нужно ее невротичному отцу-неудачнику… кого это волнует?

Тебя это волнует, Леденец? Вряд ли.

– Ты что здесь делаешь?

Из спальни выходит злая Марина с планшетом в руке:

– С рыбками общаешься? Ну-ну…

– Да нет… а что? Что-то хотела?

У нее красные, усталые глаза, окруженные сиреневыми тенями.

– Кофе мне сделай, если не трудно. Только в турке, не растворимый. Сидеть еще долго, мозги слипаются.

– Так заканчивай уже на сегодня…

– Мне самой пойти сделать или на колени встать?

– Иду, иду, не нервничай.

– Мама, кстати, пишет, – оборачивается она уже почти из спальни. – Хайфу опять обстреляли.

– Они в порядке?

– В порядке, – вздох, пауза, еще вздох. – Отец на все плевать хотел, ходит в море купаться каждый день. Не понимаю, как так можно.

– Привет передевай от меня.

В последний раз мы у них были еще до пандемии. Ближайшим летом выбраться не получится точно.

– Передам, – сказала и ушла.

Так примерно каждый день. Точнее, вечер.

«Последний бастион современного человека – это его нора», – приходят на ум слова из какой-то давно прочитанной книги, название которой я уже не в силах восстановить. Но ведь и в норе-то достанут!

Знобит, потею, спать как назло не хочется, болит башка. Еще один иван-чай с алтайским медом. Перемещаюсь с чашкой в гостиную, включаю телевизор:

– Существуют четыре признанных классическими сценария ядерного конфликта, – спокойным академическим тоном говорит, обращаясь к собеседникам, крепкий пожилой мужчина в клетчатом пиджаке. – Их принято называть МАО – Major Attack Option. По сценарию МАО-1, противник атакует районы базирования шахт с боеголовками, места дислокаций ракетных войск стратегического назначения, военные базы и аэродромы. Сценарий МАО-2 предполагает удар по крупным промышленным центрам. Третий сценарий конфликта – несколько десятков ядерных ударов конкретно по Москве, чтобы сломить боевой дух армии. И, наконец, сценарий четвертый – хаотичные ядерные удары по территории России.

– Можно потише сделать? – раздраженно доносится из спальни.

Выключаю говноящик к чертовой матери. Леденчик, хочешь я расскажу тебе историю из жизни?

Отец, пьяный и страшный, раскачиваясь, сидит на стуле посреди комнаты. Мать, кутается в кофту, забилась в угол дивана с газетой в руке. Совсем нечем дышать: табачный дым можно резать ножом. Отец вливает в себя водку из горлышка и скрипит стулом:

– Читай!

– Лешенька, я уже пять раз читала, – стонет мать. – Я больше не могу.

– Читай еще! – ревет отец. – Давай: газета «Правда», 29 августа 1988 года. Заголовок: «Прощание с РСД-10». Подзаголовок: «Специальные корреспонденты «Правды» передают с полигона Капустин Яр».

Мать тяжко вздыхает и принимается за чтение. Я совершенно ничего не понимаю, но некоторые фрагменты помню дословно. Не знаю, в кого у меня такая хорошая память.

«…Да, нелепо звучит словосочетание – «чудо-оружие», варварски, по-людоедски. С другой же стороны, это оружие, если рассматривать его как продукт человеческой мысли, как инженерное сооружение – действительно «чудо», вполне современное, красивое, если хотите. Мы радуемся за счастливую девочку, увидевшую собственными глазами уничтожение ядерной ракеты, но и стараемся поставить себя на место офицера, сломавшего то, чему он отдал всего себя. Триумф разума и трагедия профессионала, свет и тьма, извечная борьба двух начал, раздвоение личности… В этом вот, думается, глубинная диалектика ликвидации целого класса страшного оружия. При одном, конечно, условии: если обеими сторонами дело делается честно, без кукиша в кармане в виде «компенсаций» и «довооружений». Как бы это ни было горько (с точки зрения простого подсчета убытков), но человечество должно было начать освобождаться от погибели на колесах, в пусковых шахтах, на железнодорожных платформах. На глазах у  С. Гальченко  и его сослуживцев  РСД-10  «родилась», и на их же глазах умирает….»

– Они по нам вдарят! – орет отец и что есть силы швыряет бутылкой о стену. Град мокрых осколько сыплется матери на голову. Я громко плачу и боюсь. – Как пить дать вдарят! Хера с два они уничтожат свои ракеты. Хана нам, Светка, всем нам скоро хана.

Пьяные слезы текут по его небритым, впалым щекам. Я ненавижу, ненавижу, ненавижу громкие резкие звуки. И с ядерной войной у меня сложились свои непростые отношения, Леденчик.

Знаешь, сколько раз я ее об этом спрашивал? «Мама, зачем мы с ним живем, если он нас бьет?» Она плакала, плакала, плакала в ответ: «Куда нам идти, сынок? Кому мы с тобой нужны?»

Когда это заканчивалось – а однажды ведь все заканчивается – отец засыпал на диване в «зале», а мы с мамой забирались в спальне под одеяло, прижимались друг к другу тесно-тесно, дышали и молчали. Наступала драгоценная, теплая, добрая тишина, которую мы лелеяли и пестовали как самое дорогое, что только есть в жизни. Мы с мамой умели молчать вдвоем – и тишина брала нас в свои теплые мягкие ладони, согревала, хранила, спасала, давала надежду. Потом я вырос – и это тоже кончилось, как кончается, к сожалению, вообще все на свете. Такие дела, милый мой Леденец.

Парацетамол, снотворное, чистить зубы, отбой. Этот идиотский день нужно в конце концов кончать.

А наушник выпал после того. Как могло быть иначе?

Марина уснула. Рядом – невыключенный планшет с фотографией залитого голубым сиянием софитов звероподобного внедорожника. Аккуратно выключаю, забираюсь под одеяло. Марина спит на правом боку, далеко, спиной ко мне, немного подергиваясь всем телом. Наверное, ей снится «Хавал». Прижиматься к ней совершенно не хочется.

Снотворное подействует часа через пол. Какой-то голос мерзким высоким тенорком бубнит из подкорки: преломление, преломление, преломление, преломление… И шуршит заезженной пластинкой.

Однажды я действительно рехнусь с этим баззом. Спать.

…Синее бездонное небо слепит глаза. Щурюсь, моргаю. Ни облачка – лишь какие-то птичьи силуэты едва различимо мелькают в недосягаемой взгляду высоте. Видимо, разгар лета: мягкие волны горячего воздуха доносят издалека горьковатые ароматы степных трав. Непривычная, почти пугающая тишина нарушается лишь вкрадчивым звоном цикад да стрекозиным жужжанием. Я лежу на спине и почему-то не могу пошевелиться. Делаю огромное усилие, чтобы двинуть хотя бы пальцем, но не могу. Чувствую тело необычно глубоко – кажется, до мельчайшей клеточки. Живое и теплое, оно недвижимо, как камень. Лежать неудобно: что-то жесткое давит исподнизу. Спустя некоторое время, понимаю, что лежу на рельсах. Кака я здесь оказался, зачем – неизвестно. Время тянется медленно – кажется, вообще остановилось. Ни мыслей, ни чувств, ни желаний. Наверное, это то состояние, к которому я стремился всю свою жизнь. Наверное, я даже счастлив. Внезапно откуда-то издалека доносится новый вибрирующий звук, словно бы летит большая стрекоза. Он не беспокоит, лишь медленно просачивается в пространство, не обращая на себя внимания. Ветерок приносит легкую прохладу с далеких невидимых полей. Как жаль, что я не могу встать и отправиться туда. Вибрирующий звук становится громче, незаметно переходя в сдаавленный гул. Что за ерунда, лениво думаю я, откуда взялась эта стрекоза, что ей здесь надо. Еще сядет на лицо, будет щекотать. Или того хуже – это шмель или какой-нибудь майский жук. Но жужжащих летунов не видно, а звук все есть и есть, и делается громче. Кожей спины ощущаю некую странную перемену, словно бы гул проникает под кожу. И не только туда, но куда-то еще, гораздо глубже – в самое сердце моей безмятежности. Настроение делается тревожным – и вдруг я понимаю, что подо мной вибрируют рельсы. Это шумит и гудит поезд, который быстро и нетвратимо движется в мою сторону. Изо всех сил пытаюсь пошевелиться, но не могу. Вибрация рельс проникает в мышцы, кости, костный мозг. Меня трясет, все сильнее и сильнее. И все ближе и ближе гул. Теперь я уже отчетливо угадываю в нем быстрый, очень быстрый перестук колес. Если б только могло, сердце выскочило бы из окаменелой груди и побежало прочь. Безмятежное синее небо равнодушно взирает на происходящее, ветерок овевает стуйки холодного пота, стекающие со лба. Почему я не могу пошевелиться, что со мной такое? Поезд все ближе, ближе. Рельсы уже не вибрируют, не дрожат, но дико трясутся подо мною. Накрывает темный ужас. Жить, жить, жить – молотом колотит сердце о грудную клетку, пытаясь пробиться наружу. Гул становится невыносимо громким, заполняя собой все пространство. Давит на барабанные перепонки, как при взлете самолета. Я больше не могу дышать. Жить, жить, жить! Грохочет страшный гром, разъяренные рельсы словно бы пытаются сбросить меня, как опостылевший груз, но не могут. Жить! Жить!!!

…Пробуждение в горячей луже собственного пота. Это буквально. Мокрая насквозь пижама омерзительно прилипла к груди, к бедрам. Простыня подо мной – чистый энурез. Тяжелое, сбивчивое дыхание, громко колотится сердце: похоже, у меня жар. Ломит кости, выкручивает суставы. С трудом сажусь на кровати. Пропитанная потом пижама неприятно холодит тело. Встаю, трогаю мокрый лоб тыльной стороной ладони, как делала когда-то мама: есть температура или нет? Не пойму. Марина во сне переворачивается и кладет руку на мокрое место, где я только что лежал. От меня, что называется, в постели осталось мокрое место. Марина ничего не чувствует и продолжает спать. Ее будильник прозвонит около восьми. Плетусь в душ, срываю с себя пижаму. Горячая вода понемногу приводит в чувство. Что со мной, что это было? Кажется, я только что видел самый страшный сон в своей жизни. Надо измерить температуру и разбудить дочь: ей в школу.

Открываю дверь ванной – на пороге заспанная и удивленная Женя:

– Пап, ты что там делаешь так долго?

– Как долго?

– Ты на время смотрел? Я стучу, стучу…

Смотрю на время, ахаю, кофе, бутерброд на скорую руку, парацетамол. Если что, придется брать больничный. Впрочем, среднестатистический Саша обычно гриппует на ногах.

В голове продолжают гулко колотить молотком, словно дробя какие-то камни: преломление, преломление, преломление…

Наушник, судя по всему, выпал до того, как я услышал эту дрянь.

4.

Вылизанный до блеска и сверкающий полированным металлом лифт бережно и беззвучно несет меня с восемнадцатого этажа на минус первый. Среднестатистическому Александру такую ипотеку, конечно, не потянуть: ему ведь не повезло со спутницей жизни. Среднестатистическую россиянку зовут Лена, ей около сорока. Лена живет с мужем и ребенком, у нее два мобильника, она ездит на Ладе Гранта, работает продавцом или учительницей. Лена получает около сорока тысяч в месяц, бизнесом не занимается, треть заработанного хранит дома наличкой. Работает она с девяти до пяти, с полшестого до полвосьмого готовит и убирает. Ужинает в половине восьмого с семьей, ложится спать в половине двенадцатого. Потребляет восемь с половиной килограмм овощей и семь с половиной кило мяса в месяц, в неделю выпивает пару бутылок вина. Около трех часов в сутки сидит в телефоне. Среднестатистическая россиянка Елена утверждает, что в последние годы стрессовых ситуаций у нее практически не случалось.

Наверное, неплохо было бы жениться на Леночке.

На минус первом кипит жизнь: разъезжаются соседи. Большинства из них я не знаю вовсе. Каждое утро впечатление, что по ошибке лифт привез меня на чужую парковку. Впрочем, ощущение такое, наверное, не только у меня. Не могу себе представить, сколько народу обитает в нашем двадцатипятиэтажном человейнике. Я не люблю людей, избегаю смотреть им в лица. Ничего хорошего в них все равно не увидишь. Последнее на моей памяти человеческое лицо было у охранника в «Ашане» на Ходынском бульваре, куда я зачем-то, не помню, ездил в прошлом году. Охранник был похож на Сильвестра Сталлоне.

Мой «Хромой Пегас» смиренно и сонно ждет меня в стойле номер 214. Вполне, думается, подходящее название для Пежо 301, год рождения 2015. Я брал его пять лет назад уже с пробегом, сейчас мы с Пегасом наскакали почти двести тысяч. Синий металлик ему к лицу, а насчет хромоты – автоветеринар плачет по нашему скакуну давным-давно. Стоило бы, наверное, и поменять – но жаль. Я ведь и сам с пробегом, и карбюратор постукивает – так что же, и меня на замену? Спасибо, но мы еще, наверное, покатаемся.

Улица встречает стеной дождя, который, кажется, со вчерашнего дня и не думал прекращаться. Дворники елозят в сплошном потоке, как ласты у тюленя, – кажется, с их помощью только и плывем. Крейсерская скорость – пара узлов в час. Что такое творится с погодой? Размытые силуэты машин слева и справа напоминают потекшую акварельную картинку. Надсадные огни фар не могут прорубиться сквозь водопад и лишь беспомощно подсвечивают его громокипящую мощь. «А если этот дождь никогда не перестанет?» Хорошенькие дела. Ближайшая пробка – спустя пять минут, чего и следовало ожидать. Стоим все, как в ангаре автомойки, наслаждаемся бесплатной услугой.

А что, если этот дождь никогда не перестанет?

Привычно развязным голосом девица у радиомикрофона щебечет:

«Певица *** приостановила свои выступления. Об этом сообщает  Телеграм-канал Mash. «Нежелание *** выступать может быть связано с ее здоровьем. Возможно, из-за перебора с пластикой», – говорится в сообщении. По словам близких артистки, она разорвала рабочие отношения даже со своим продюсером».

Интересно, мы уже созрели для того, чтобы нас смыло новым Потопом, или еще предстоит немного потрудиться? Представляю себе: в струях дождя появляется высокая сухощавая фигура с зонтом. Это Ной. Импозантный пожилой господин с длинной седой бородой и ниспадающими на плечи снежно-белыми волосами. Практически Гандальф из «Властелина Колец». Подходит к моей машине, вежливо стучится в лобовое стекло. Открываю. Ной аккуратно складывает зонт, садится. От него пахнет свежестью и чистой водой.

– Этот дождь уже никогда не перестанет, – сообщает мне Ной, заглядывая в глаза. – Точнее, вам не суждено будет дожить до его конца. Через сорок дней и сорок ночей на земле не останется ни одного живого человека. Но вы мне нравитесь, вы и ваша семья. Для вас я готов сделать исключение. Пойдемте со мной в ковчег. Конечно, условий круизного лайнера я гарантировать не могу. Будет немножко тесно, и запах тоже… ну, вы понимаете, я нами поплывет целый зоопарк. Но это же лучше, чем просто утонуть, разве не так? Притом круиз совершенно бесплатный. Что скажете?

Что бы я сказал, если честно?

– Отец, куда вас подвезти?

Внезапно голос перепуганной радиодевицы меняется на тревожный-зловещий:

Передаем срочное сообщение. Сегодня в период с 5:00 по 7:00 российские войска атаковали предприятия и критическую инфраструктуру противника ракетами различных типов, сообщает пресслужба Минобороны. По неподтвержденным данным, с полигона в Астраханской области была запущена межконтинентальная баллистическая ракета РС-26 «Рубеж», способная нести ядерный боезаряд. Новость, которую активно распространяют зарубежные паблики, российская сторона пока не комментирует. Межконтинентальная баллистическая ракета «Рубеж» имеет дальность до 6000 километров, суммарная мощность четырех элементов боеголовки составляет 1,2 мегатонн. Слово нашему военному эксперту…

Меж обоих висков в моей голове – перекладина, к которой подвешен огромный колокол. Мегатонный звон разламывает череп изнутри:

ПРЕ

ЛОМММММ

ЛЕЕ

НИ-И

ЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕ

!!!!!!!!!!!!!!

Высокий человек в черном, до пят, дождевике с капюшоном медленно переходит дорогу в туго натянутых струях ливня прямо передо мной.

Ладони покрыты холодным потом, дрожат, соскальзывают с баранки. Сердце колотится, как дизель-электроход. Схожу с ума или ковид?

Фигура в черном плаще с надвинутым низко капюшоном останавливается. В желтом свете фар хорошо видно, как потоки дождя стекают по блестящему нейлону. Медленно поворачивает голову в мою сторону, но лица не вижу. Радио, скомканно окончив новости, продолжает музыкальную программу:

Твоя песенка спета,

Колонки молчат.

Я сделала больно

И покинула чат.

Твоя песенка спета. Этот дождь для всех нас уже никогда не перестанет. Все намеченные цели поражены. Ракета «Рубеж» сделала больно и покинула…

Чат чат чат чат…

Человек в черном громко барабанит в стекло. Прихожу в себя, полуавтоматически жму рычажок «открыть окно».

– Мужчина, с вами все в порядке?

На меня глядит озабоченное женское лицо. Кажется, я тебя знаю. Ты – Лена. Ты ездишь на Ладе Гранта.

– Мужчина, что с вами?

– А? Что вы сказали?

– Почему вы стоите? Вы нам всем мешаете. Вам нужна помощь?

Кто-то резко выдергивает шторку между мозгом и глазами. Дождь брызжет едва-едва. Слева и справа спокойно едут машины. У женщины немного заспанные раскосые глаза. Карие.

– Простите… кажется, уснул, пока в пробке стояли.

– Вам точно помощь не нужна?

– Нет-нет, спасибо. Еду, уже еду.

У меня жар. Я уснул за рулем и увидел сон. Я не сумасшедший. Климат в Москве умеренно континентальный. Для него характерна четкая смена времен года. Самый теплый месяц – июль, самый холодный – февраль. В год выпадает  600-800 мм  осадков, большая часть – в летние месяцы. Я прекрасно помню все цифры.

Я не сумасшедший!

Точно?

Аккуратно притормаживаю – вот, все же получается! – точно вписавшись в случайное парковочное место. Нужно перевести дух, две минуты.

Что это сейчас было?

Это было… не знаю, как описать. Смысл в том, весь ужас в том, что мысли вдруг тебя не слушаются. Тот, с кем подобное никогда не случалось, не поймет никогда. Столкнуться с таким настолько страшно, что лучше уж, наверное, сразу смерть.

Климат в Москве умеренно континентальный. Для него характерна четкая смена времен года. Ведь теперь все хорошо, да? Все прошло?

Наверное. Кажется, да.

Можно ехать? Я ведь на работу опаздываю.