С.Л.О.В.О. : Долг серебром

Он махнул рукой и пошёл к кабаку — пить и есть то, что горловские ему приготовили.

А я стоял на берегу, сжимая в руке кошель, и думал.

Город... Вдвое дороже... Семьдесят-восемьдесят за пуд.

Перекат. Бурлаки. Пять гривен. Новый клык.

Горлов. Штраф на слободу!

Цифры складывались сами собой, а в голове уже рисовалась новая схема!

Мой заработок это ещё далеко не двадцать рублей. Но это уже — не пыль.

Это — оборотные средства.

Домой я вернулся в темноте.

Мать ждала меня у ворот. Увидела кошель — и чуть не упала.

— Это... это что?

— Пять рублей, мам. Серебром.

Мать опустилась прямо на землю, у ворот. Прижала руки к груди. И даже не заплакала — просто смотрела на кошель, будто это было не серебро, а чудо господне.

— Господи... — шептала она. — Господи, Демидушка... Да откуда ж...

Я помог ей подняться, отвёл в избу и усадил на лавку. Высыпал серебро на стол. Мелкие тонкие монетки тут же рассыпались по доскам, блестя в свете лучины.

Первые настоящие деньги.

Мы сидели над ними долго. Мать гладила монеты пальцами. Я пересчитывал, раскладывал по кучкам.

И тут в ворота постучали.

Тяжело... По-хозяйски.

— Корнёв! Открывай! Именем мира!

Мать побелела.

Я сгрёб монеты обратно в кошель и вышел во двор.

За воротами стояли трое. Впереди был староста. Пожилой, грузный мужик, с окладистой бородой и посохом. А по бокам от него — двое десятников. Здоровые мужики с дубинками.

— Корнёв, Демид, — начал он медленно. — Мы пришли по жалобе откупщика Горлова. Торговля на пристани мимо пошлины. Утром ты должен явится на суд в земской избе. Вырученное серебро — под арест.

— Это моё серебро, — тут же помрачнел я. — Честное. Вырученное при свидетелях.

— Утром и разберутся, какое оно там у тебя — буркнул староста. — Отдавай.

Десятники шагнули ко мне.

Я посмотрел на них, на старосту, который так и не смог посмотреть мне в глаза.

Да, не горловские это люди — мирские. И пришли они по жалобе, по закону.

Горлов знал, куда бить. Опять...

Я медленно протянул кошель.

Староста взял его, взвесил на ладони — и передал десятнику.

— Утром, не забудь — повторил он. И ушёл.

Ворота закрылись.

Я обернулся.

Мать стояла в дверях избы. Белая, как стена. Одной рукой держалась за косяк. Другой — за сердце.

Ровно полчаса деньги были моими...

Глава 7. Волостной суд

Я сидел за столом и смотрел на лучину.

Правёж. Слово я слышал впервые, но чужая память услужливо подбрасывала картинки: площадь перед земской избой, мужик, привязанный к столбу, и пристав, который методично, с оттяжкой, лупит его палкой по голеням. А вокруг — толпа народу. Кто-то жалеет, кто-то смеётся, кто-то просто молчит.

Чёртовы средневековые коллекторы.

— Мам, — сказал я. — Иди ко мне.

Она подняла на меня красные глаза.

— Иди, иди. Сядь.

Она пересела ко мне на лавку. Я взял её руку — всю в мозолях и цыпках — и сжал в своей.

— Никакого правежа не будет, — сказал я. — Слышишь? Никакого. Я ничего не украл. Никого не обманул. Лишь продал свою рыбу купцу. На камнях, а не на пристани. Честнее не бывает.

— Так ведь Горлов же... — прошептала она. — Против Горлова кто пойдёт? Тиун у него за столом сидит... Староста его кашу ест...

— Вот и посмотрим чего стоит их каша.

Звучало это, должен признать, увереннее, чем я себя чувствовал.

Потому что в целом мать была права. Суд здесь — это точно не суд в моём понимании. Здесь нет адвокатов. Нет кодексов на полке. Нет прецедентов, нет апелляций, нет Конституционного суда. Есть лишь тиун, который наверняка сидит у Горлова за столом. И есть Горлов, который этот стол накрывает.

А у меня — что?

Моё слово. Моя рыба. И полное незнание местных законов.

Я ведь даже не знал, что такое «пристань» с точки зрения здешнего права. Не знал, что облагается пошлиной, а что — нет. Не знал, как тут вообще судятся, кто кого может свидетелем звать и чем всё это кончается, кроме батогов.

Идти на переговоры, не зная правил игры — это как играть в карты, не зная, какие масти козырные. Можно выиграть, конечно, но только если очень повезёт.

А на своё везение я не рассчитывал никогда.

Мать задремала у меня на плече только за полночь. Я осторожно уложил её на лавку, укрыл тулупом и вышел во двор подышать.

И тут в ворота тихо поскреблись.

Я открыл калитку.

За ней стояла Алёна. В тёмном платке, натянутом почти на глаза, и с большим свёртком, прижатым к груди.

— Тихо — шепнула она, проскальзывая во двор. — Мачеха спит. А ворота у нас скрипучие, еле выбралась...

— Ты чего пришла? Ночь на дворе!

— Затем и пришла, что ночь. Днём бы меня не пустили.

Она развернула свёрток.

В нём оказалось две книги. Вернее, одна книга — толстая, в кожаном переплёте с медными застёжками — и свиток, перевязанный выцветшей лентой.

— Судебник, — шепнула Алёна. — Отцов список. Он его в Городе за большие деньги переписывать заказывал, у приказного дьяка. Каждую страницу берёг. — Она положила ладонь на свиток. — А это — уставная грамота волости. Какие пошлины, с чего, сколько и кому положено. Отец без неё ни одной сделки не заключал.

Я смотрел на неё и не находил слов.

Ну Алёна... Да это же тот самый кодекс, которого мне не хватало!

— Если мачеха узнает...

— Не узнает, — отрезала Алёна. — До рассвета верну. Ну? Так и будем во дворе стоять?

Мы сели за стол. Я запалил новую лучину, пододвинул её поближе. Алёна раскрыла книгу.

Я заглянул на страницу — и чуть не застонал от разочарования.

Вязь. Одна сплошная вязь. Буквы, налезающие одна на другую, хвосты, титлы, завитушки, сокращения... Это была не та чёткая печатная кириллица, которую я знал ещё со школьных времён. Это была скоропись... Рукописная, торопливая, писанная дьяком, который, судя по всему, ненавидел свою работу.

Так что я не мог прочитать ни строчки.

— Не разберёшь? — Алёна покосилась на меня.

— Ни слова.

— Ну и ладно. — Она пододвинула книгу к себе. — Я читать буду. А ты слушай. Ты ж у нас умный стал — вот и думай.

И она начала читать.

Медленно, нараспев, водя пальцем по строчкам. Её тихий голос в тёмной избе звучал почти как молитва. Иногда она запиналась на сложных словах, морщила лоб, шевелила губами — но каждый раз продолжала.

А я слушал и запоминал.

Не всё подряд, конечно, а выхватывая лишь самое главное: определения, исключения, оговорки. Искал, где есть дыра. Где лазейка. Где противник ошибся, а ты — можешь ударить.

— Погоди, — остановил я её минут через двадцать. — Вот это ещё раз. Про пристань.

Алёна вернулась к началу абзаца.

— «А пристанское имати с того товару, что с судов на пристань выносят, и что на пристани продают, и что с пристани на суды кладут. А пристань та — помост и мостки, где суды приставают...»

— Помост, — повторил я. — Помост и мостки. А берег?

Алёна моргнула. Пробежала пальцем по строчкам.

— Про берег тут ничего нет. Кому это надо? На берегу крутом ни стол ни поставишь, ни встанешь нормально. На мостках удобнее.

— Ничего, — медленно повторил я, пропуская последние её слова мимо ушей. — Ни слова...

Я схватил уголёк из печи и начертил на столешнице первую строчку.

«Пристань = помост. Берег пристань».

Бумаги бы пачку... Хоть одну тетрадь в клеточку. Или блокнот с логотипом какой-нибудь очередной фармкомпании, которыми у меня в московском офисе были забиты все ящики. Я бы сейчас за обычный блокнот, не раздумывая, отдал половину своей рыбы!

— Дальше, — сказал я. — Что там про пошлину? С чего её не берут?

Алёна полистала грамоту. Долго искала, водя пальцем по свитку.

— Вот... «А что купит гость себе в дорогу на прокорм, хлеба или рыбы, или мяса, или иного какого припасу, а не на продажу, — с того тамги и пристанского не имати».

Я замер.

— Ещё раз.

— «...с того тамги и пристанского не имати». Демид, ты чего?

Припас в дорогу... Не на продажу. Пошлиной не облагается.

«Это не торг, гость. Это я тебе припас в дорогу!» — вот что я крикнул тогда на берегу… И слышали меня все...

Я ведь тогда даже не думал о законе. Просто ляпнул, чтобы привлечь внимание и выманить купца от горловских зазывал. Но если подумать...

— Это хорошо, — пробормотал я. — Это очень хорошо...

Я снова застрочил угольком. «Припас товар. Припасы не облагаются налогом».

— А что такое сыск? — спросил я.

— Сыск? — Алёна нахмурилась. — Ну, это когда воевода из Города своих людей присылает. Дознаваться. Ежели кто на тиуна или на старосту жалобу подаст, что они неправо судят. Или посулы берут.

— Посулы?

— Ну, подарки, что ли. — Она полистала Судебник. — Вот. «А судьям и тиунам посулов не имати. А который возьмёт посул и неправо осудит — и на том взяти втрое, а его от суда отставити и в вину великую положити».

Ага.

По-нашему: уволить, оштрафовать и посадить.

— Отлично, — почти ласково промурлыкал я. И записал: «Сыск. Взятки.».

Мы сидели так ещё долго. Очень долго. Лучина прогорала и гасла, а я запаливал новую. Алёна же мне читала — сначала бодро, потом всё тише, потом с запинками, потому что у неё начинали слипаться глаза. А я слушал, думал и чертил углём на столе стрелки, квадраты и кружочки.

К третьим петухам на столешнице красовалась моя схема защиты. Корявая, угольная, местами размазанная рукавом. Но — схема.

Где-то в середине ночи я поймал себя на том, что мы сидим плечом к плечу. Совсем близко. Её тёплое плечо прижималось к моему, а растрёпанная прядь волос щекотала мне щёку, когда она наклонялась к книге.

Я не отодвинулся. Она тоже.

— Демид, — тихо сказала она, когда за окном начало сереть. — Ты справишься?

Я посмотрел на угольную схему на столе.

— Посмотрим.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно. — Я повернулся к ней. — Я не знаю, справлюсь ли. Но сделаю всё, что могу. А дальше — как народ рассудит.

Алёна посмотрела на меня своими тёмными глазами. Долго. Потом кивнула, быстро собрала книги в свёрток и выскользнула за калитку.

А я остался сидеть над угольными каракулями, пытаясь запомнить их наизусть.

Утром у земской избы собралась вся слобода. Снова.

Только теперь — не ради камня и смотрителя, а ради моей весьма скромной персоны.

Слух разлетелся за ночь... Ещё бы, Корнёвского щенка судят! Мальчишка Горлова умыл, Касьяна ушатом окатил, Степана в вире искупал — а теперь сам Горлов его на правёж ведёт. Такое представление пропустить никто не мог... В деревнях в целом мало развлечений.

Так что изба была набита битком. Люди стояли в сенях, висели на подоконниках, толпились у открытых дверей. Всё вокруг пропахло потом, луком и чьими-то портянками.

За длинным столом в глубине избы сидели судьи.

В середине — тиун. Толстый, рыхлый мужчина в дорогом кафтане, который явно был ему тесен. Лицо красное, лоснящееся, по вискам стекают капли пота. Он то и дело промокал лоб рукавом и обмахивался свёрнутой бумагой.

Справа от него — староста. Тот самый, что ночью забрал у меня кошель. Он сидел прямо, смотрел перед собой и, кажется, очень старался не смотреть на меня.

А по краям стола — двое целовальников.

Ерофей — тот самый великан с медным крестом на груди, который заверял мою сделку с Горловым. Он сидел неподвижно, как гора, и смотрел на всех одинаково сонно.

И ещё один. Лукьян. Сухой жилистый старик с острой бородкой и цепкими глазками-буравчиками. Он, в отличие от Ерофея, не дремал. Вот он смотрел на всех. Внимательно, остро, оглядывая каждого по очереди.

Сам же Горлов сидел у стены, на отдельной лавке, будто почётный гость. Вальяжно, закинув нога на ногу. Его красные сафьяновые сапоги блестели. Рука, которую на днях скрутило откатом, лежала на колене, и пальцы её чуть заметно подрагивали.

А рядом с ним, развалившись, сидел Касьян. В свежей рубахе — на этот раз небесно-голубой. Сидел и лыбился, глядя прямо на меня.

Хмылься, хмылься, гадёныш... Ушат-то ты помнишь.

Я встал посреди избы, на свободном пятачке перед столом. Слева от меня, у стены, сгрудились рыбаки. Матвей стоял впереди них, скрестив руки на груди, и хмурился так, что его брови сошлись в одну линию. За ним — ещё человек пять из артели.

Моя же мать осталась дома. Я её не пустил. Ни к чему ей это видеть.

Тиун прокашлялся, развернул бумагу и начал читать. Голос у него был высокий, гнусавый и какой-то... противный.

— По жалобе откупщика соляного Луки Савельича Горлова... На Демида Корнёва, сына боярского... В том, что оный Демид в двадцать седьмой день июля торговал копчёной рыбой на пристани у Малого Яра мимо пошлины пристанской и тамги, чем учинил убыток откупу и казне государевой... — Он перевернул лист. — Вырученное серебро — пять рублей сорок копеек — в казну отписать. А самому Демиду за неуважение к порядку — пять батогов. Для острастки. Чтоб другим неповадно было.

По избе тут же прокатился гул. Кто-то ахнул. Какая-то баба в сенях запричитала.

Тиун свернул бумагу и посмотрел на меня поверх неё. С ленивым превосходством, как кот на мышь.

— Ну, малой? Что скажешь? Признаёшь вину?

Вся изба уставилась на меня.

Они ждали. Я видел это по их глазам. Ждали, что мальчишка сейчас упадёт на колени, заплачет, начнёт просить пощады. Будет бить поклоны, умолять, обещать, что больше никогда...

Касьян улыбнулся шире. Горлов чуть приподнял бровь.

А я выпрямился. Насколько позволяла моя больная нога.

— Не признаю, — сказал я.

Гул в избе стих, будто его ножом отрезали.

— Не... признаёшь? — Тиун моргнул. Явно такого не ожидал.

— Не признаю. И прошу дозволения говорить. По Судебнику и по уставной грамоте волости.

Лукьян, тот самый жилистый целовальник, вдруг подался вперёд. Глазки-буравчики уставились на меня с явным интересом.

Тиун покосился на Горлова. Горлов чуть заметно пожал плечами: мол, пусть говорит. Чего уж там.

— Ну... говори, — разрешил тиун.

Я сделал глубокий вдох.

Ну что ж. Начнём, господа бандиты.

Я вдруг поймал себя на мысли, что это уже не первая моя защита. В прошлой жизни я выступал в арбитражных судах раз двадцать. Правда, тогда у меня был адвокат, а сейчас — босые ноги, драная рубаха и наспех заученные урывки из местного законодательства.

— Меня обвиняют в том, что я торговал на пристани, — начал я. — Так?

— Так, — кивнул тиун.

— А что такое пристань? — спросил я. И сам же ответил: — По уставной грамоте волости, пристань — это помост и мостки, где суда пристают. Так ведь?

Тиун замялся. Покосился на старосту. Староста лишь пожал плечами.

— Ну... так, — неохотно признал тиун.

— А я торговал не на помосте. Я разложил холстину на камнях берега. В трёх шагах от помоста. — Я повернулся к рыбакам. — Матвей! Ты видел, где лежала моя холстина?

Матвей шагнул вперёд. Посмотрел на тиуна. Потом на Горлова. Потом снова на тиуна.

— Видел, — сказал он твёрдо. — На камнях лежала. Ниже помоста. Я за Демидом все последние дни приглядываю, как его из реки вытащили.

— И я видел! — Подал голос кто-то из рыбаков за его спиной.

— И я!

— На камнях, точно!

Четыре голоса... Пять. Тиун нахмурился.

— Камни там — всё одно пристань, — проворчал он.

— Нет, — спокойно сказал я. — Не одно. В грамоте прямо прописано: «помост и мостки». Про берег — ни слова. Про камни — ни слова. Если камни — тоже пристань, тогда и весь берег — пристань. И каждая баба, что с мостков бельё полощет, должна тамгу платить. Так, что ли?

По избе прокатился смешок.

Тиун аж побагровел.

— Ладно. Пусть так. Пусть не на пристани. Но торговал-то! Мимо пошлины!

— А вот это — второе — сказал я. — Что я продал?

— Рыбу! Копчёную! За неё налог платить положено!

— Я продал гостю припас в дорогу. — Я сделал паузу. — И при людях об том объявил. «Это не торг, гость. Это припас тебе в дорогу». Слыхали ведь? Свидетели есть.

— Слыхали! — крикнул кто-то из рыбаков.

— А что сказано в уставной грамоте про припас? — Я говорил чётко, чеканя каждое слово. — «А что купит гость себе в дорогу на прокорм, хлеба или рыбы, или иного какого припасу, а не на продажу — с того тамги и пристанского не имати». Припас пошлине не подлежит.

Тишина.

Тиун открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Гость её в Городе продаст! — наконец выпалил он. — Все твои пятнадцать пудов! Какой это припас?! Он её перекупщикам сдаст!

— Может, и сдаст — пожал плечами я. — А может, и сам съест по дороге. Это его дело, не моё. Продал я её как припас — так и в слове нашем записано, и при людях сказано. Куда гость её повезёт — то его забота. А коли он в Городе её продаст — пошлину с перепродажи он сам там и заплатит. Я за это ответственности уже не несу.

Я развёл руками.

— Или ты, тиун, хочешь сказать, что я должен платить пошлину за то, что купец, может быть, когда-нибудь сделает в другом городе? Так по этой логике и с хлебопёка надо брать — вдруг кто его каравай кому потом продаст?

Изба грохнула.

Хохотали все. Рыбаки, бабы, мужики, мальчишки на подоконниках. Даже кто-то в сенях взвизгнул от смеха.

А Ерофей...

Великан Ерофей медленно, очень медленно кивнул, одобрительно и как-то тепло глядя на меня. Его гулкий голос на мгновение заглушил смех:

— Парень дело говорит. И всё верно. Он не врёт, и тому я свидетельству. Припасы тамге не подлежат.

Лукьян рядом с ним тоже кивнул. И снова уставился на меня своими глазами-буравчиками.

Тиун стал красным, как варёный рак. Он промокнул лоб, потом шею, потом снова лоб. Поёрзал на лавке.

И посмотрел на Горлова.

Я прищурился.

И почувствовал.

Не увидел — именно почувствовал. Как тогда, с Мухортовым, только сильнее. Будто опустил ладонь в воду — только вместо воды был человек. Тиун... Его кровь металась под кожей, как рыба в садке. Частила, сбивалась, захлёбывалась. Стоило Горлову на него взглянуть — и пульс подскакивал вдвое. Стоило Горлову отвернуться — и кровь немного успокаивалась.

[Внимание!]

[Активирован навык: Водослух 3 ур.]

Водослух. Видимо, он и правда слышал теперь не только реку...

И тиун боялся Горлова. Боялся до дрожи. Так боятся не просто важного человека. Так боятся того, кто держит тебя за яй... (Т.е. очень крепко держит).

За что?

Ответ был очевиден. Ещё Алёна говорила: «Староста и тиун у Горлова за столом сидят».

Посулы.

Я сделал шаг вперёд. Встал прямо перед тиуном. Посмотрел ему в глаза.

— Тиун, — сказал я негромко. Но в тишине избы мой голос прозвучал отчётливо. — А поцелуй крест.

Тиун моргнул.

— Ч-что?

— Поцелуй крест. Перед Ерофеем. Перед всем миром. Что ты подарков от откупщика Горлова не брал.

Тишина в избе вдруг стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом.

Ерофей медленно повернул голову к тиуну. Лукьян подался вперёд ещё сильнее. Староста побледнел и вжался в лавку.

А тиун...

Тиун побелел. Резко, мгновенно — будто из него разом выпустили всю кровь.

Я знал, о чём думает этот гад. Об этом мне вчера ночью рассказала Алёна: кто с Правом — тот ложно креста не целует. Откат тут же свалит его с ног, если он поцелует крест. А может, и чего похуже сделает. А если и нет у него Права — всё одно. Клятвопреступление.

Это — позор на всю волость и на всю жизнь. Это — анафема, если узнает поп. А на Руси это, наверное, даже похуже батагов было.

— Я... — Тиун облизнул губы. — Я... не стану... Это... Не по чину мне... Ты кто такой, чтоб тиуну указывать?!

— Я — сын боярский. И имею право требовать справедливости суда. — спокойно ответил я. — А ты — судья. А коли судья чист — ему крест целовать не страшно.

Тиун молчал.

А по избе уже прокатился тихий шёпот.

Брал, Тиун...

Значит, взаправду брал...

Я дал этому шёпоту прокатиться по всей избе, а потом сказал спокойно, почти буднично:

— Ну раз ты не хочешь... Тогда я, по своему праву, пишу челобитную воеводе о сыске. По сговору тиуна с откупщиком. — Я сделал паузу, повышая голос, чтобы меня было слышно и на улице. — По Судебнику за посулы твёрдо сказано — втрое взыскать и от суда отставить.

Слово «сыск» упало в наступившую тишину, как камень в колодец.

Тиун дёрнулся так, будто его ударили.

Сыск. Люди воеводы из Города. Дознание. Расспросы. Опись имущества. Откуда кафтан, откуда серебро, откуда новая крыша на избе. Втрое взыскать. От суда отставить. В вину великую!

Тиун посмотрел на Горлова.

Горлов же теперь равнодушно смотрел в стену. Будто Тиуна и не было вовсе.

Я увидел, как Тиун понял: Горлов его не прикроет. Горлов умоет руки, и если начнётся сыск — тиун будет отвечать один.

И в этот момент Тиун сломался.

Он ударил ладонью по столу. Раз. Другой. Так, что подпрыгнула чернильница.

— Довольно! — взвизгнул он. — Довольно! Дело... дело пустое! — Он повернулся к старосте. — Серебро вернуть! Немедля! А жалобу... жалобу откупщика — оставить без последствий!

Староста, не глядя ни на кого, достал из-под стола мой кошель и протянул его мне через стол.

Я молча взял его.

В избе кто-то ахнул. Потом кто-то хлопнул в ладоши. А потом рыбаки за моей спиной вдруг грохнули хором что-то нечленораздельное — не то «ура», не то «во даёт!».

Я обернулся к Горлову.

Он сидел всё так же у стены. Только теперь лицо у него было белым, а губы сжаты в тонкую нитку.

Он проиграл мне. Проиграл при всех тех людях, которых он годами держал в кулаке.

Он поднял на меня глаза.

И я понял: этого он мне не простит.

Никогда.

Касьян рядом с ним уже не ухмылялся. Он смотрел на меня с такой ненавистью, что, не будь мы на людях — наверняка сжёг бы меня на месте.

А Лукьян, жилистый целовальник с глазками-буравчиками, вдруг тихо хмыкнул. И, проходя мимо меня к выходу, негромко, почти неслышно сказал:

— Добрый стряпчий из тебя выйдет, малой. Ежели доживёшь — приходи ко мне следующей весной. Возьму тебя к себе в учение.

Я в ответ молча кивнул и вышел из избы на солнце.

За спиной у меня шептались. Я слышал лишь обрывки:

— ...Корнёвский-то, а?..

— ...Тиуна-то как, тиуна!..

— ...Горлов белый сидел, видали?..

— ...отцова кровь, боярская...

Рыбаки шли следом за мной. Матвей — шагал рядом, плечом к плечу. Остальные — чуть позади, заключив в своеобразный почётный караул.

Я остановился у плетня. Прислонился к нему спиной. И ноги у меня вдруг стали ватными — адреналин отпускал.

И тут перед глазами разом вспыхнуло:

[Демид Корнёв, уровень 3]

[Вес Слова: 5]

[Нагрузка: 4/5]

[Свободные очки: 2]

[Навыки: Водослух 3 ур., Крепкие лёгкие 1 ур.]

[Неисполненный долг: 2]

Нагрузка — четыре из пяти. Горлов, Зотов, Неисполненный долг. Есть даже место для ещё одного слова. Прогресс!

Я открыл кошель и пересчитал монеты.

Пять рублей и сорок копеек — Мухортовы. Пятнадцать копеек — Кузьмины, что остались после каравая. Три копейки — Мокеевы. Всё на месте

Я закрыл кошель. Посмотрел на небо. На солнце, которое поднималось над слободой.

Сегодня я всё же победил.

Но это была победа в бою, а не в войне.

Пять с половиной рублей против двадцати рублей. Восемь дней. Ни соли, ни покупателей, ни выхода на рынок.

Победа есть.

А спасения — нет.

Тем же днём. Контора Горлова.

Тиун ушёл, не проронив ни слова. Даже не поклонился. Просто выскочил из конторы, как побитая собака, на ходу натягивая шапку.

Горлов смотрел ему вслед.

— Свинья, — тихо бросил он в закрывшуюся дверь.

И больше ничего.

Он долго сидел неподвижно за столом. На столе перед ним лежали всё те же берестяные листки с отметками.

А теперь ещё и это.

Мальчишка. Тощий хромой мальчишка в драной рубахе!

При всём миру, при целовальниках, при старосте — вывернул наизнанку его, Горлова, тиуна! Как перчатку.

Сыск. Мальчишка знает Судебник и знает его хорошо, как и уставную грамоту.

Вот только откуда?

Горлов сжал больную руку в кулак. Пальцы слушались плохо. Это ведь тоже был мальчишка... Косвенно, но мальчишка.

Нет. Так дело не пойдёт.

Он посидел ещё немного. Подумал. Вспомнил.

Касьян. Глупый, горячий Касьян со своей дохлой коровой. Свалил ведь её у ворот Корнёвых. Мальчишка тогда ещё и Мокею её продал.

Но корова...

Дохлая корова лежала у ворот Корнёвых. Это видела вся слобода.

Горлов медленно улыбнулся.

Он придвинул к себе чернильницу, взял перо и чистый лист. И начал писать, выводя каждую букву.