С.Л.О.В.О. : Долг серебром

И Стёпку повели наверх.

А я остался сидеть на камнях. Мокрый, дрожащий и злой.

— Уходить надо, малой — сказал Фрол, садясь рядом. — Ты же слыхал? Касьян с конными скоро будут.

— Слыхал.

— А струг у нас ещё не гружён.

— Значит, будем грузить.

— А якорь? — Фрол кивнул на вир. — Якоря-то у нас теперь нет.

Я посмотрел на тёмную воду вира.

— Где именно он утонул?

— Да кто ж его знает... Там, у носа наверное, где и стоял. Глубоко там, малой. Сажени три, не меньше. Мужики в вир не полезут — поток вмиг закрутит.

Я поднялся.

Опустил ладонь в воду. Водослух послушно развернул передо мной дно. Яма... Коряги... Ил... И в иле, у самого края ямы — что-то тяжёлое.

— Держи лодку — сказал я Фролу.

И нырнул в холодную воду ещё раз.

Темно. Холодно. Обратная струя тянет вбок. Но лёгкие у меня теперь были словно в два раза больше, и я легко на одном дыхании добрался до дна, нашарил в иле железную лапу, ухватился за обрывок каната и, упираясь ногами в дно, потянул всё это на себя.

Якорь вылез из ила нехотя.

Наверх я его тащил уже вдвоём с Ерёмой, который, не раздумывая, сиганул за мной следом. Когда мы вынырнули у лодки, Фрол только присвистнул.

— Ты, малой, не рыба ли часом?

— Корнёвы — мы такие — прохрипел я, сплёвывая воду.

Ерёма весело загоготал, а Фрол уже вязал к якорю новый канат.

До Спаса оставалось четыре дня. До темноты — три часа.

Грузили товар мы всей слободой.

Цепочкой — от коптилен до мостков. Бабы, мужики, подростки, даже старики. Короб из рук в руки, из рук в руки — и на струг. Коробы мы сплели ещё вчера, на скорую руку, из ивняка, и выстлали лопухом.

Вскоре все восемьдесят семь пудов оказались на корабле.

Я стоял на мостках и считал короба.

Фрол командовал укладкой.

— Нос грузи тяжелее! — орал он из трюма. — Нос, говорю! На бечеве корма должна быть лёгкой, иначе рыскать будет, как пьяный! Тяжёлое — вперёд, к мачте! Лёгкое — назад!

— А бечеву куда? — спросил я.

— На мачту. Повыше. Чтоб по кустам на бечевнике не цеплялась. — Фрол высунулся из люка. — Ты что, малой, бечевой никогда не ходил?

— Не доводилось как-то...

— Ну, доведётся. — Он хмыкнул. — На Перекате всему научишься. Если доживёшь.

Ободряюще, ничего не скажешь...

Где-то посреди погрузки к нам пришла Алёна.

Не одна. За ней двое Кузнецовских дворовых тащили сундук. Небольшой, но тяжёлый — мужики аж гнулись под ним. Кованый, с железными углами и висячим замком размером с мой кулак.

— Это ещё что? — спросил я.

— Отцово серебро — спокойно ответила Алёна. — На дела в Городе. Отец, уезжая, велел к Спасскому торгу привезти. У него там свои уговоры. А раз уж всё одно плывём... Чтобы и не прихватить сразу?

Сундук мы водрузили на палубу у кормы. Струг от того чуть заметно осел.

Дьявол, лишний вес... Пуда два, не меньше. А на Перекате каждый пуд — это лишний рывок на лямке.

А ещё — лишний повод для лихих людей.

Я открыл было рот, чтобы предложить убрать сундук, но тут же его закрыл.

Это её отец, её серебро и её дела. А я — партнёр, а не хозяин. Хорош я буду, если начну указывать боярской дочке, что ей возить на собственном судне... Ну, на Фроловом. Ну, на нашем. Неважно!

— Ставь ближе к мачте — только и сказал я, вздыхая. — На корме и так будет тяжело.

Алёна чуть приподняла бровь. Похоже, ждала спора. Не дождалась — и, кажется, даже слегка этому расстроилась. Воистину — женщинам лишь бы поспорить с мужчиной...

Под конец Фрол велел расставить вдоль бортов вёдра, и у каждого — по полной бочке речной воды.

— Это ещё на что? — удивился Гаврила.

— У Касьяна может быть огонь — мрачно сказал я.

Гаврила посмотрел на вёдра, потом на меня, а затем заржал.

— Ну, барчук... Ну, голова!

К корме привязали мою отцовскую лодку. На буксир. На Перекате она пригодится — завозить якорь, перевозить людей. Да и вообще — без лодки на реке как без рук.

К закату струг был гружён.

Сидел он низко. Тяжело. Вода плескалась у самых бортов. Но вес он держал.

А вот с людьми было хуже.

Я стоял на мостках и смотрел на артель.

Мужики стояли передо мной полукругом. Молчали. Смотрели себе под ноги.

— Мне нужны люди, — сказал я. — Человек пять. На шесты, на вёсла и на лямку. До Города и обратно.

Тишина...

Никто не вышел.

Я их понимал. Впереди — ночь, перекат, Касьян с его конными, бурлаки, которые неизвестно, станут ли вообще нас тянуть. А дальше, на разливе — наверняка есть лихие люди. Про них по всей слободе уже шептались.

А здесь — дом. Жена. Дети. Маковники на столах.

— Кто пойдёт? — спросил я ещё раз.

Тишина.

Где-то наверху мычала корова. Какая-то баба тихо всхлипнула.

— А бурлакам-то чем платить будешь, малой? — вдруг громко, на весь берег, спросил Матвей. — Ты ж всё серебро на струг спустил.

Ну спасибо, дед... Удружил.

— Решу на месте — сказал я.

— Решит он... — хмыкнул кто-то из задних рядов.

Я посмотрел на них. На их лица — усталые и обветренные.

Что я могу им дать? Денег нет. Рыба — в трюме, и она уже продана в счёт долгов. Обещания? Обещаний у них и от Горлова было вдоволь.

А что у них есть такого, чего они хотят больше всего на свете?

— Кто пойдёт со мной — сказал я медленно — получит свою кабалу назад. Ту, что вы третьего дня на меня писали. Целиком. Вернёмся — порву её при вас. И вернётесь вы вольными. Без долгов. Ни мне, ни Горлову, никому.

Тишина вдруг стала совсем иного толку...

Я увидел, как многие переглядываются. Как шевелят губами. Как кто-то толкает соседа локтем.

Вольными и без долгов... Когда они в последний раз такими были? Пять лет назад? Десять? Никогда?

— Я пойду — вдруг сказал Матвей.

— Ты-то куда, дед? — ахнула какая-то баба. — Старый уже!

— Старый, да не дохлый — огрызнулся Матвей. — Отец его меня на Перекате бечевой водил. Теперь я его сына поведу!

Следом шагнул Ерёма.

— И я — сказал он. Голос у него был неожиданно тонкий для такой туши. — Мне кабала вот где сидит. — Он хлопнул себя по шее.

— Ну, раз Ерёма идёт — значит, и я — весело сказал Гаврила, выходя вперёд. — Кто ж ему песни-то петь будет? А без песни на лямке — тоска смертная!

Трое есть.

Ещё бы одного...

А потом я заметил Пахома.

Он стоял чуть в стороне — рядом с Алёной. Он не выходил вперёд. Не говорил ни слова. Он просто стоял рядом с ней — и не уходил.

Я подошёл к нему.

Пахом посмотрел сначала на меня, а потом на Алёну.

— Я при барышне — сказал он, пожимая плечами.

Я посмотрел на тех, с кем мне предстояло плыть...

Матвей. Ерёма. Гаврила. Пахом. Фрол. И Алёна. И я.

Семеро.

Ну прямо отряд супергероев...

[Обязательство 11.]

[Матвей, Ерёма, Гаврила: идут со стругом до Города и обратно. По возвращении — кабалы возвращаются им назад, долги прощены.]

[Срок: до возвращения]

А следом, без паузы, вспыхнуло красным:

[Внимание!]

[Нагрузка 11 при Весе Слова 9!]

[Перегрузка!]

Висок опять прострелило болью, но на этом всё и закончилось.

Привыкаю, что ли? Или просто уже всё равно?

Наверное, и то и другое.

Уже в сумерках ко мне подошла мать.

Я сидел на корме струга и смотрел, как гаснет закат над лесом. Мужики заканчивали крепить груз. Фрол проверял руль. Алёна сидела у мачты, на своём отцовом сундуке, и молчала.

Мать спустилась ко мне по мосткам. Встала у самого борта.

Ничего не сказала.

Просто перекрестила меня. Раз. Другой. Третий.

А потом сунула мне в руки узелок.

— Пирог — тихо сказала она. — С вязигой.

Я взял узелок. Хотелось ей что-то сказать... Что-нибудь ободряющее. Что-нибудь вроде «не волнуйся, мам, всё будет хорошо».

Но не смог.

Она посмотрела на меня, будто запоминала.

— Корнёвы слово держат — сказала она. — Вернись.

И ушла наверх не оборачиваясь.

Я же так и сидел на корме, да держал в руках тёплый узелок.

Потом развязал его. Отломил кусок пирога.

Тесто — пышное, ещё тёплое, чуть сладковатое. А внутри — вязига. Сушёная хорда осетровая, разваренная, мягкая, вперемешку с рисом и луком. Я в прошлой жизни о ней только в книжках читал.

Вот это пирог...

Я ел и смотрел на берег.

И у меня вдруг защипало в глазах.

От дыма, наверное... От коптилен же ещё тянуло...

Наверное.

Факелы появились на яру, когда уже совсем стемнело.

Сначала один. Потом три. Потом шесть.

И конский топот. Тяжёлый и частый, приближающийся.

Наверху, во дворе, всё разом стихло. Кто-то вскрикнул. Кто-то побежал прочь.

— Касьян — мрачно сказал Фрол.

Шестеро конных вылетели на край яра. Факелы в руках, кони храпят, переступают с ноги на ногу. А впереди всех — на высоком сером жеребце — Касьян.

Он посмотрел вниз и улыбнулся.

— Именем заставы! — крикнул он. — Груз со двора, где падёж! Стоять!

Наверху, у плетней, уже собиралась вся слобода. Факелы, лучины, испуганные лица. Мать — у самых ворот.

Я встал. Подошёл к носу. Там, у мостков, струг держал швартов — толстый пеньковый канат, намотанный на сваю.

Рядом лежал топор.

Я взял его в руки.

— Застава — на трактах, барин — прокричал я громко, так, чтобы меня слышали все: и Касьян, и его конные, и слобода у плетней. — Это же — река. Грамоту читай, неуч!

Касьян перестал улыбаться.

— Это ты то мне грамоту читать будешь?!

— «По трактам и по дорогам»! Про реку там ни слова!

И я ударил топором по швартову.

Канат тут же лопнул.

— Шесты! — заорал Фрол. — Отваливай!

Матвей, Ерёма и Гаврила упёрлись шестами в мостки. Струг дрогнул и медленно, тяжело пошёл прочь от берега.

А Касьян дал коню шпоры.

Серый жеребец прыжком слетел с края яра вниз, по тропе, к самой воде. Касьян прямо на скаку вскинул руку.

И на его ладони вспыхнул огонь.

Яркий, рыжий и злой, величиной с кулак. Касьян размахнулся — и швырнул его прямо в меня.

Я успел только поднять руку.

Огонь ударил мне в предплечье. Рукав рубахи тут же вспыхнул и затлел. Боль была такая, будто к коже приложили раскалённую сковороду!

Я тут же заорал от боли и сунул руку в бочку с водой, что стояла у борта.

Зашипело! Пошёл пар. Боль немного отступила.

А я, вынимая руку из бочки, зачерпнул полную кисть воды.

И, развернувшись, плеснул ее в Касьяна.

Он стоял уже на самом краю мостков, в двух шагах от борта. Не успел ни отскочить, ни закрыться. Вода ударила его в лицо и в руку, на которой уже разгорался второй огонь!

Огонь зашипел и тут же погас.

— Второй раз, барин! — Проорал я.

Серый жеребец, ошалев от холодной воды, взвился на дыбы. Касьян, мокрый и ослепший, не удержался в седле и со всего маху полетел с мостков в мелководье.

Плюх!

Наверху тут же засмеялась вся слобода.

Касьян забарахтался в воде, отплёвываясь и ругаясь. Его конные растерянно топтались на тропе — не знали, то ли хозяина вытаскивать, то ли струг ловить.

А наш струг уже уходил прочь.

Перед глазами вспыхнуло:

[Внимание!]

[Условия обязательства 1 нарушены людьми кредитора — повторно.]

[Зафиксировано.]

[Свидетели: 52!]

Ну что, Лука Савельич. Как там твоя рука? Сейчас, поди, и вторую скрутит...

— Шесты! — орал Фрол с кормы. — Налегай! Налегай, черти!

И струг пошёл вверх.

Против течения. Тяжело, медленно, вершок за вершком. Матвей, Ерёма и Гаврила толкали его с одного борта, а Пахом — с другого. Упёрлись шестами в дно, навалились, прошли вдоль борта к корме — и снова к носу. Раз. Ещё раз. Ещё!

Мимо мостков. Мимо садка. Мимо нашей бани и коптилен.

Мимо всего Малого Яра.

Я стоял на носу, держа обожжённую руку в мокрой тряпке, и смотрел на провожающих нас деревенских.

У ворот нашего двора застыла маленькая фигурка в тёмном платке...

И тут перед глазами снова вспыхнуло:

[Обязательство 10 частично исполнено: струг поднят и на ходу. Нагрузка снята до Города]

[Получен уровень 5!]

[Вес Слова 10]

[Свободное очко: 1]

Тёплая волна прокатилась по телу.

Нагрузка — десять из десяти.

Хоть что-то.

Четыре версты мы шли шестами вверх по течению — это, должен признать, совсем не прогулка по Москве-реке на прогулочном теплоходе.

Мужики менялись на шестах каждые полчаса. Матвей хрипел, но не сдавался и работал наравне со всеми. Ерёма толкал за двоих. Гаврила пытался петь — но на третьей версте выдохся и замолчал. Пахом же работал молча, как машина.

Фрол стоял на корме и только изредка покрикивал: «Левее! Правее! Дно!»

А я сидел на носу, свесив руку в воду.

Водослух я держал активным без перерыва. Река вела меня, как в ту первую ночь. Только теперь я читал её не для себя, а для всего струга разом. Искал, где глубже. Где струя слабее. Где мель. Где коряга.

— Левее, Фрол! Там коса!

— Хорошо!

— Она под водой! Левее!

Фрол ругнулся, но руль переложил. Струг прошёл в вершке от песчаной косы, которой с кормы было совсем не видно.

Алёна же сидела у мачты. Она тоже не спала. Смотрела в темноту — туда, откуда мы пришли. Иногда поглядывала на меня, сверкая в ночи своими тёмными очами.

А с берега всё это время до нас то и дело доносился конский топот.

Далёкий... Он то отставал, то нагонял нас. Огоньки факелов мелькали между деревьями.

Ну и пусть. По реке им за нами не угнаться.

Около полуночи впереди послышался рёв, будто где-то за поворотом ревела огромная машина или водопад.

— Перекат — сказал Матвей, вытирая пот со лба. — Чёртов Перекат... Подошва.

Река сделала поворот — и я наконец увидел первое наше препятствие.

Вверх по течению, насколько хватало глаз в лунном свете, вода кипела. Река здесь не текла — она спадала ступенями вниз, бурля и гудя, словно древнее чудовище.

А у подошвы, на нашем, восточном берегу, виднелся одинокий причал.

Длинный и деревянный, с покосившимися сваями. Совершенно пустой. Ни одного судна у мостков. Только на краю его торчала дубовая кран-балка — ну, журавль по-здешнем.

— Это отцов причал — тихо сказала мне Алёна.

Её голос дрогнул.

Струг неуверенно ткнулся носом в гнилые мостки. Ерёма выпрыгнул первым, намотал канат на сваю.

Из темноты, со стороны какой-то сторожки, вышел старик. Сухонький и сгорбленный, с фонарём в руке. Посветил на струг, на людей.

И фонарь у него в руке задрожал.

— Барышня... — вдруг выдохнул он. — Барышня Алёна Саввишна... Господи...

— Здравствуй, дед Онисим — сказала Алёна и спрыгнула на мостки.

Старик кинулся к ней, схватил её руки, начал целовать. Бормотал что-то, всхлипывал. Алёна гладила его по седой голове.

— А где все? — спросил я, глядя на пустой причал. — Где суда?

Онисим поднял на меня мокрые глаза.

— Так нету, барин. Никого нету. Лука Савельич все суда к своему помосту перетянул, в Малый Яр. Там теперь все ночуют, там и платят пристанское. А тут... — Он махнул рукой. — Тут один я. Сторожу...

Вот оно что...

Ещё одна дыра, которую проделал Горлов в местной экономике.

А чуть дальше, выше по берегу, за причалом, горели костры.

Перекатная слобода.

Низкие избы, хаотично лепящиеся по склону. Сети на кольях. Лодки на берегу. И у самого большого костра — люди. Человек двадцать. Все как на подбор широкоплечие, в рваных рубахах, с обмотанными тряпками плечами.

Бурлаки.

Я пошёл к ним.

Вежливо, не торопясь.

Бурлаки сидели вокруг костра. Варили что-то в котле. При моём приближении разговоры смолкли.

Во главе костра, на чурбаке, сидел старик. Седой, широкий, как пень, с бородой, заплетённой в косицу. Старшина, надо полагать. Даже без слов было понятно, что он тут главный.

— Доброй ночи — сказал я. — Я — Демид Корнёв из Малого Яра. С первым светом мне нужна проводка вверх через Перекат. Сколько возьмёте?

Старшина не встал.

— Корнёва не тянем — пробубнил он.

— Почему это?

— Горлов не велел. — Старшина пошевелил палкой угли. — Да и платить тебе, малой, нечем. Слыхали мы.

Бурлаки вокруг костра хмыкнули.

Позади меня зашуршали шаги. Подошла Алёна.

— Я — Кузнецова. Это отцов причал. Отец мой со слободой всегда в ладу был. Неужто вы...

Старшина наконец поднял глаза и устало посмотрел на неё.

— Отец твой нам не указ, барышня — сказал он. — Когда Горлов нас штрафом за горло держит. Не обессудь, но не поможем мы вам.

Алёна побелела, но ничего не ответила.

А я вдруг услышал конский топот.

Совсем близко... Сзади, по береговой дороге.

Я обернулся.

По дороге, вдоль берега, ехали факелы. Шесть штук. Они не свернули к причалу, а остановились чуть выше, на пригорке, у отдельного костра, который, видно, развели для них заранее. Кто-то спешился. Кто-то повёл коней на водопой.

А один — высокий и мокрый, в облепленной грязью шафранной рубахе — подъехал к самому краю пригорка.

— Сиди, рыбак — крикнул Касьян. И весело так крикнул, гадёныш. Почти ласково. — Сиди у костра. Грейся. К утру сам назад скатишься!

И засмеялся.

Г