С.Л.О.В.О. : Долг серебром

— Ну опя-а-ать?! Да что ж ты мне все свои сделки в трактире-то...

А Фрол...

Фрол застыл с открытым ртом. Я увидел, как от нашей сцепленной ладони вверх по его руке пробежала золотая искра...

И глаза у него вдруг стали ясными.

Муть из них вдруг ушла, а дрожь в пальцах — стихла. Он моргнул. Раз, другой. Потряс головой.

— Это что ж ты со мной сделал, малой? — шёпотом спросил он. — У меня... у меня в голове чисто. Как после бани. Я ж со вчерашнего обеда пил...

А я и сам не знал, что сделал.

Печать, похоже, выжгла из него хмель... Слово требовало ясной головы — и само её устроило.

Удобно... Надо бы это запомнить.

[Обязательство 10. Фрол: поднять и починить струг за сутки и вести его в Город с грузом Демида Корнёва. Струг — пополам (две равные доли собственничества). Срок починки: сутки]

А следом, красным:

[Внимание!]

[Нагрузка 10 при Весе Слова 9!]

[Перегрузка!]

Висок уже привычно прострелило болью.

Ну конечно, опять.

Я утёр нос рукавом, пока Фрол не заметил.

— Пошли — сказал я. — Время идёт.

Деньги я забрал у матери ещё до трактира.

И теперь эти гривны уходили одна за другой.

Фрол знал, где что брать. Смолу — бочку с половиной — у дегтяря на краю слободы. Паклю — у баб, что льном занимались. Гвозди и нагели — у кузнеца. А доски...

— Доски у меня есть — сказал Фрол, когда мы вышли от кузнеца. — Восемь штук лиственничных. Под сенником у сестры закопаны. Горлов их не нашёл.

— Восьми не хватит.

— Не хватит. Но остальное — сосна. Сосна на борт пойдёт, если просмолить как следует. До Города доживёт, а там посмотрим.

Ещё купили хлеб артели — на два дня, на всех, кто будет работать. Ещё взяли квасу и луку. Соль у меня, слава богу, своя была.

К тому моменту, как солнце поднялось над лесом, в кошеле у меня осталось восемнадцать копеек меди.

Пять рублей сорок копеек — как не бывало.

В прошлой жизни это называлось «капитальные затраты». Вкладываешь всё, что есть, в основные средства и молишься, чтобы вложения окупились.

Молиться я, впрочем, не стал. Некогда было.

До Спаса оставалось всего пять дней.

Ещё до полудня на кладбище судов собралась вся артель.

Мужики, бабы, мальчишки, старики. Кто с топором, кто с лопатой.

Пахом пригнал двух Кузнецовских лошадей. Матвей командовал мужиками. А над всем этим, как воевода над полком, стоял Фрол.

Он больше не был тем лохматым пьяницей из угла трактира. Голос у него оказался — как у Ерофея, только злее. Руки — быстрые, точные. Он знал каждую доску в этом струге по имени.

— Катки под нос! — орал он. — Брёвна ровные, без сучков! Ровные, я сказал, Гаврила, ты что, кривого от ровного не отличишь?! Верёвки — за кормовой упруг! Лошадей — на берег! На счёт три! Раз! Два! Взяли!

Струг вздрогнул, захлюпал илом, застонал, как живой!

И медленно, нехотя, пополз из грязи на катки.

Народ ахнул. Кто-то закричал «ура». Но Фрол даже не обернулся.

— Ещё! Взяли!

К полудню струг ровно стоял на катках, килем вниз. Мужики уже срывали с нижнего борта гнилую обшивку. Доски отваливались кусками, сочились чёрной водой и воняли так, что бабы зажимали носы.

— Фрол! — крикнул я. — Лиственницу — на нижний пояс, к килю! Сосну — выше! И на шпангоутах...

— На чём?! — Фрол развернулся ко мне так резко, что Гаврила рядом с ним выронил топор.

— На шпангоутах. Ну, на рёбрах этих...

— Упруги, малой! — заорал Фрол на всё плотбище. — Упруги! Не шпингаты твои! Где ты слов-то таких набрался, у немцев, что ли?!

Мужики заржали. Я тоже засмеялся — и тут же пожалел об этом.

Потому что мир вокруг вдруг качнулся.

Сильно, будто кто-то выдернул из-под меня землю. Я схватился за край лодки, на которой сидел, но промахнулся и сел прямо в ил. Из носа хлынула кровь. Перед глазами всё поплыло, а уши заложило...

Перегруз...

— Малой!

Кто-то схватил меня за плечо. Я поднял голову — и увидел над собой перепуганного Фрола.

— Ты чего это? — спросил он тихо.

— Ничего... Голова... Сейчас пройдёт...

— Пройдёт — язвительно согласился Фрол.

И одним движением подхватил меня под мышки, поднял, как мешок с паклей, и понёс.

— Эй! Пусти! Мне досчитать надо расходы!

— Сосчитал уже — буркнул Фрол. — Лиственницу — вниз, сосну — вверх. Без тебя всё знаю.

Он отнёс меня в тень под старой перевёрнутой ладьей, бросил на кучу сухого мха и рогожи.

— Спи.

— Не буду я спать!

— Будешь. — Фрол навис надо мной, огромный, как медведь. — Ты, малой, людей пугаешь. Бабы крестятся, мужики шепчутся — мол, кровью Корнёв истекает, помрёт, а с ним и лодки наши. Мне такого на плотбище не надо. Спи три часа. Я тебя сам потом разбужу.

— Фрол...

— Спи, говорю! Слово даю — разбужу.

И ушёл.

Я хотел было встать...

Но мох был мягкий, тень — прохладная, а глаза закрылись сами собой.

Разбудил он меня, как и обещал, через три часа. Пинком по пятке.

— Вставай, малой. Тут к тебе гость пришёл.

Я сел. Голова была ясная, а кровь больше не шла. Перегруз никуда не делся — я чувствовал его, как тяжёлый мешок на плечах — но теперь этот мешок можно было хотя бы нести.

Мир же вокруг меня за три часа здорово переменился.

Струг всё также стоял на катках, но нижний борт у него был уже наполовину новый. Светлые сосновые доски чередовались с тёмно-рыжими лиственничными, и всё это было похоже на лоскутное одеяло. Под бортом в котле булькала смола, и над плотбищем висел густой, сладковатый, дёгтярный дух.

А у края плотбища стоял тот самый гость...

Горловский скупщик. Тот, что на торгу предлагал мне купить у меня по копейке за корзину копчёной рыбы. В руке у него был мешочек. Он подкидывал его на ладони, и мешочек весело звенел.

Вокруг него уже собрались мужики. Не все, но человек пять-шесть.

— ...так я и говорю — вкрадчиво тянул скупщик. — Лука Савельич зла на вас не держит. Кто от Корнёва отступится — тому серебро. Прямо сейчас. Не после Спаса, не «как в Городе продадим», а сейчас, прямо в руку. За тот улов, что ещё в реке. Ловите — и несите к нам, как раньше. По честной цене.

По честной цене. По копейке за корзину, ага...

Мужики переглядывались. Большинство отворачивалось. Но двое...

Братья Сидоровы — я узнал их по рыжим бородам, одинаковым, как у близнецов. Они смотрели на мешочек.

Колеблются.

Ещё чуть-чуть — и пойдут. А за ними потянутся и другие. Так всегда бывает. Первые двое — самые трудные. Потом — ручеёк.

Я встал. Отряхнулся. И пошёл к ним — не торопясь, громко шаркая босыми ногами, чтобы все слышали.

— Дед! — позвал я на всё плотбище, не глядя на скупщика. — Матвей!

Матвей поднял голову от котла со смолой.

— Чего?

— Напомни-ка людям — сказал я громко. — У кого теперь их лодки в залоге?

Тишина.

Матвей выпрямился. Вытер руки о фартук. И ответил — так же громко, глядя прямо на братьев Сидоровых:

— У Корнёва. — Он помолчал. — Продадите его — Печать треснет. А лодки к Горлову вернутся. А с ними — и вы. Обратно в кабалу.

— А Печать, ежели порушишь — подал голос Гаврила, не отрываясь от доски — так ещё и откатом приложит, что Горлову и не снилось. Слыхали небось, как его самого скрутило? Руки до сих пор не подымает!

Братья Сидоровы переглянулись.

Старший сплюнул под ноги скупщику.

— Иди-ка ты, мил человек, со своим серебром — сказал он. — Нам тут струг конопатить надо.

Скупщик побледнел, потом покраснел, а затем сунул мешочек за пазуху и, ни слова не говоря, пошёл прочь.

Я проводил его взглядом.

И тут заметил.

Наверху, на краю яра, стоял Евсей. Он смотрел вниз.

Долго смотрел.

А потом развернулся и ушёл.

Докладывать, надо думать.

Ну и пусть докладывает.

Той же ночью. Стан Чумака в камышах разлива.

Костёр горел в яме, обложенной дёрном — так, чтобы с реки его было не видно. Дым стлался низко над водой и уходил в камыши.

Вокруг сидело десятка полтора людей. Кто чинил сеть, кто точил нож, кто просто спал, завернувшись в рваный армяк.

Чумак сидел у самого огня.

Жилистый, сухой, будто свитый из верёвок. Через всю левую щёку — от виска до подбородка — тянулся старый белый шрам. В правом ухе поблёскивала серебряная серьга. Он неторопливо ел печёную рыбу, снимая мясо с костей длинными тонкими пальцами.

Из камышей бесшумно вынырнула лодка. Из неё выбрался щуплый парень в мокрой рубахе.

— Атаман.

— Говори, Ерошка.

Голос у Чумака был тихий. Настолько тихий, что парню пришлось подойти ближе.

— С тракта я. Из Малого Яра. В трактире у Кузьмы сидел, слушал. — Ерошка присел у огня, протянул к нему руки. — Там струг из гнили подняли. Весь день всем селом конопатили. К Спасу повезут копчёное в Город. Пудов под сотню, говорят.

— Кто везёт?

— Малой какой-то. Корнёв. Он Горлову должен. На заставе-то его рыбу не пустят — вот он рекой и надумал. — Ерошка помолчал. — А с ними купеческая девка. Кузнецова, вроде. Вместе с ним рыбу повезёт, говорят.

Чумак перестал жевать.

— Кузнецова — повторил он негромко. — Это которая Саввы-то дочь?

— Она, самая атаман. Купеческая.

— Боярская, дурень, — всё так же тихо поправил Чумак. — Кузнецовы — род старый. Боярский. — Он снова принялся за рыбу. — Тем дороже за неё выкуп.

У костра кто-то хохотнул.

Чумак доел. Аккуратно сложил кости на лист лопуха. Вытер пальцы о траву.

— Купца пощипать — дело — сказал он. — Девку — отцу сдадим за выкуп. Без крови, коли можно. Боярская кровь — она потом нам дорого встаёт.

— А коли нельзя?

Чумак посмотрел на спросившего. Тот сразу опустил глаза.

— Ждём на разливе — сказал Чумак. — Вверх по Перекату они бечевой пойдут, медленно. А как выйдут на разлив — гружёный струг ползёт, как вошь по стене. Возьмём голыми руками.

Он поворошил угли палкой. Искры взлетели вверх и погасли в темноте над камышами.

— Пудов под сотню... — задумчиво повторил он. — И боярская девка. Хороший нынче Спас будет, братцы.

***

Плотбище не спало и ночью.

Фрол велел жечь костры — по одному у кормы, у носа и у каждого борта. При их свете мужики продолжали работать. Стучали молотки. Шипела смола в котле. Пахло дёгтем, паклей и потом.

Я сидел у маленького костерка чуть в стороне, на краю плотбища. Выспавшийся днём, я теперь не мог уснуть, а перегруз давил ровно и тупо, как зубная боль. Так что я просто сидел и смотрел на огонь.

Алёна пришла ко мне с узелком.

Села рядом. Развязала узелок — хлеб, лук, кусок копчёного леща. Нашего.

— Ешь, — сказала она. — Мать твоя передала. Сказала, ты с утра ничего не ел.

— Ел.

— Врёшь.

— Ну... Почти ел.

Она фыркнула и сунула мне хлеб в руку. Я послушно откусил.

Мы помолчали. Где-то у струга Фрол орал на кого-то за кривой шов. Костёр трещал.

— Дай руку — вдруг сказала Алёна.

— Зачем?

— Дай, говорю, голова дубовая.

Я протянул ей руку. Ладонью вверх.

Она вытянула свою — и остановила в вершке от моего запястья. Не касаясь. Чуть прищурилась.

И мои пальцы вдруг сжались в кулак.

Сами. Без моего на то желания. Будто кто-то дёрнул за невидимые ниточки, протянутые к каждому суставу.

Я уставился на свой кулак.

Попробовал разжать — он разжался... Легко, как обычно.

— Это... ты? — тихо спросил я.

Алёна опустила руку. Пальцы у неё мелко дрожали.

— Я — сказала она. — Ткачество это. Дар Ткача — так матушка его звала. От неё и достался. Нити видеть — это полдела. А можно ещё и... дёрнуть за них. Чуть-чуть. Не сильно. Шагов на десять, не дальше. — Она сжала дрожащие пальцы. — И потом трясёт. Как сейчас.

Ткачество...

Ну вот. Ещё одно слово в копилку.

— А раньше ты так не умела?

— Раньше — нет. — Алёна помедлила. Потом сунула руку за ворот рубахи и вытянула шнурок.

На шнурке, рядом с простым медным крестиком, висел маленький серебрянный медальон с выбитым узором — какие-то переплетённые линии, похожие не то на ветви, не то на нити. Посредине — гладкий мутный камешек.

— Матушкин — тихо сказала Алёна. — Я его с девяти лет ношу. Сколько себя помню он — просто железка. А весной... — Она сжала медальон в кулаке. — Весной он проснулся. Стал тёплым. Иногда — горячим. И я начала видеть нити. А потом — и... Вот дёргать научилась.

— Поэтому ты и боялась камня на смотринах.

— Поэтому. — Она кивнула. — Позапрошлым летом он молчал. А нынче бы засветился.

— И ещё — Алёна вдруг заговорила быстрее, будто боялась передумать. — В ту ночь... Когда ты в реке тонул. Мне видение было. Не во сне — наяву. Будто кто-то позвал. Я потому и встала, вышла на берег... И увидела нить.

— Мою?

— Твою. — Она подняла на меня глаза. — Только она была не как у людей, Демид. У людей нити тянутся к людям. К матери, к отцу, к друзьям, к должникам. А твоя... Твоя уходила в воду. В темноту. Далеко-далеко. Будто тебя кто-то держал с того конца — и не отпускал.

Я молчал.

В горле вдруг стало сухо...

— Я по ней и пошла — тихо закончила Алёна. — Вдоль берега. К заливу. А там — ты. На бревне лежишь.

Костёр трещал. Где-то у струга Фрол снова на кого-то орал.

А я сидел и думал о том, кто мог держать меня с того конца.

«Я... я должен перед одним человеком извиниться...»

Моё неисполненный долг.

— Алёна — сказал я наконец. — Ты не спрашиваешь меня о моих странностях. Я не спрашиваю о твоих. Ты молчишь о своём, я — о своём. Мы партнёры. Так ведь?

Она долго смотрела на меня. Потом кивнула.

— Партнёры — повторила она, будто пробуя слово на вкус. — Чудное слово. Немецкое, что ли?

— Что-то вроде того.

Она улыбнулась.

А потом положила ладонь мне на руку.

Утро первого августа пришло к нам с колокольным звоном.

Медовый Спас. Маковей. Первый Спас из трёх — до моего, Яблочного, оставалось ровно четыре дня.

Церковь звонила с самого рассвета. Бабы понесли святить мёд и мак. А к полудню двор Корнёвых превратился в ярмарку.

Не знаю, кто это придумал. Наверное, мать. А может, Матвеева жена. А может, оно как-то само получилось. Только вдруг во дворе выросли столы — доски на чурбаках, — и на этих столах появилось всё и сразу.

Мёд. Сотовый, в рамках. Жидкий, в горшках. Тёмный гречишный и светлый липовый.

Маковники — пироги с маком, пышные, румяные, с хрустящей корочкой.

Блины. Каша с мёдом. Кисель. Квас.

И рыба копчёная. Первая из коптилен — на пробу.

— Это вам за струг — сказала Ефимова, ставя на стол очередной горшок. — Мужики сутки не спали.

— И тебе, барчук, — добавила бабка Феня, подсовывая мне маковник. — На-ка. А то совсем истощал. Кушак-то еле держит!

Я послушно откусил и застонал от удовольствия!

Мак... Мёд... Тёплое, мягкое тесто, которое буквально таяло во рту! Сладость — не магазинная, а настоящая, густая, пахнущая липой и летом.

ВОТ ЭТО ЕДА...

Я съел один маковник. Потом второй. Потом бабка Феня сунула мне третий, а мать поставила рядом миску с мёдом, и я макал в него хлеб, обжигаясь и облизывая пальцы.

Вокруг же гудела артель. Мужики хлопали друг друга по плечам. Бабы смеялись. Кто-то затянул песню — нестройно и весело, перевирая слова. Гаврила плясал вприсядку и падал. Мальчишки таскали со столов маковники и прятались с ними под телегами.

Фрол сидел в углу двора, с кружкой кваса. Я видел, как ему кто-то протянул брагу — и он молча отодвинул её.

А я сидел посреди всего этого и думал, что в Москве у меня ни разу не было такого праздника.

Корпоративы были. Банкеты были. Фуршеты с канапе и шампанским по пятнадцать тысяч за бутылку были.

А такого — не было.

Ни разу.

К полудню я наконец открыл коптильни.

Все шесть. Отцовскую, четыре времянки и амбар.

Рыба висела рядами — золотая, сухая, с тёмной лакированной кожицей. Я снимал её с крючьев, нюхал, ломал на пробу. Мать шла следом и складывала всё в корзины. Бабы взвешивали.

Восемьдесят семь пудов.

Восемьдесят семь! Даже чуть больше, чем я считал!

Вот это, я понимаю, производство.

А потом мы спускали струг.

Фрол — на носу, орёт так, что вороны снимаются с яра. Лошади Пахома тянут с берега. Струг ползёт по каткам, скрипит, стонет...

И с шумным всплеском садится в воду.

Тишина.

Все смотрели на струг, а он сам мирно покачивался на воде.

Уродливый, правда... Ох, какой же он был уродливый! Один борт — чёрный, старый, лиственничный. Второй — лоскутный, светло-жёлтый от свежей сосны и рыжий от лиственницы, весь в каких-то чёрных потёках смолы. Старой мачты не было — Фрол поставил временную, из молодой сосны. Руль — новый, ещё белый.

Но он держал воду!

— Держит — сказал я Фролу.

— Держит — хрипло согласился он. — Пополам, малой. Как уговаривались.

Струг свели вниз по течению — к берегу под двором Корнёвых, поближе к коптильням. Там, у мостков, где вода уходила в тёмную яму вира, его и поставили на якорь. Отсюда грузить — рукой подать.

Мать спустилась к воде. Посмотрела на струг. Перекрестилась.

— Господи... На этом — через Перекат?

— На этом, мам.

Она перекрестилась ещё раз. И пошла наверх — накрывать столы для второго захода.

К вечеру артель гуляла уже вовсю.

Сверху, со двора, доносились песни, смех и топот — кто-то снова плясал. Гудок пиликал что-то развесёлое и бесконечное. Пахло мёдом и дымом.

А я был в трюме.

Один.

Мне нужно было проверить днище перед погрузкой. Каждую доску и каждый шов. Восемьдесят семь пудов — это не шутки, и если где-то пропустим течь — до Переката не дойдём, утонем прямо в виру.

Так что я ползал на четвереньках по днищу, клал ладонь то на одну доску, то на другую и слушал.

Сухо. Сухо. Сухо. Вот тут — чуть влажно, надо будет Фролу сказать. Сухо...

И вдруг Водослух дёрнулся.

Снаружи. Под бортом.

В воде.

Там был пульс!

Частый, напряжённый и сдавленный! Совсем рядом! В двух шагах от меня — только по ту сторону доски.

Я замер.

Пульс поплыл вдоль борта. К носу. Туда, где от струга уходил в воду якорный канат.

Я рванулся наверх, к люку, ударился головой о бимс, выругался...

И увидел...

Из чёрной воды у самого носа высунулась рука. В руке — нож. Он лёг на якорный канат и в два быстрых движения перепилил его.

Канат лопнул... Конец плеснул по воде и ушёл в глубину.

Рука исчезла.

А струг вздрогнул.

Палуба под моими ногами качнулась. Медленно и лениво, будто нехотя, струг развернуло носом по течению.

И он пошёл...

Наверху всё так же пели. Гудок пиликал. Кто-то смеялся.

А струг — пустой и лёгкий — несло на камни.

Глава 11. Набор смертников

Думать было некогда.

— ФРОЛ! — заорал я так, что голос у меня вмиг сорвался. — СТРУГ!

И прыгнул за борт.

Вода в виру была холодная и злая. Она тут же закрутила меня, потащила вниз и вбок — туда же, куда тащила струг.

[Активирован навык: Водослух 4 ур.]

Река раскрылась.

Яма вира — глубокая и круглая, как чаша. Обратная струя ходит по её краю, под берег и снова в глубину. У дальнего же её края, под самыми камнями — воронка. Туда, на дно, уходит вода — и всё, что в ней плавает.

А вот и пульс!

Он никуда не делся и частил прямо подо мной, в двух саженях. Человек, задержавший дыхание, уходил по дну вдоль берега. Быстро и умело — по-рыбацки, держась за коряги. Ещё немного — и вынырнет где-нибудь под ивами, а там поминай как звали.

Ну уж нет, родной...

Я нырнул следом.

Темно. Ничего не видно — только муть и пузыри. Но мне и не нужно было видеть. Водослух рисовал всё сам: очертания дна, коряг. И человека — светящийся контур, как в компьютерной игре.

Я догнал его у самой коряги. Вцепился в рубаху на спине.

Он рванулся, развернулся и махнул наугад ножом. Лезвие свистнуло у самого моего лица. Я отпрянул, но рубаху не отпустил.

А потом сделал то, ради чего нырял.

Я упёрся ногами в корягу, оттолкнулся и потянул его за собой — не вверх, к воздуху, а вбок. К камням. К той самой маленькой злой воронке, что крутилась под берегом.

Он не понимал, куда я его тащу. Он вообще ничего не видел — для него то вокруг была только чёрная муть. Потому он бился, лягался и крутил головой, ища воздух.

А воронка уже взяла нас в оборот...

Нас закрутило. Мир под водой поехал по кругу, как карусель. Вверх — вниз — вбок. Вода давила на уши и на грудь. В лёгких у меня начало жечь.

У него видимо тоже... Только вот он сидел под водой с самого начала. А я — нет.

Я почувствовал, как его пульс сорвался, заскакал, захлебнулся! Он дёрнулся раз, другой — и выпустил изо рта воздух. Целый пузырь, большой и серебристый. И следом неизвестный выронил и нож. Я увидел, как он, кувыркаясь, ушёл вниз, в чёрную глубину.

А у меня в груди уже не жгло, а горело.

Держаться... Ещё чуть-чуть... Воронка выплюнет нас под камни, там мелко, там...

[Навык повышен: Крепкие лёгкие 2 ур.]

Вдруг в груди будто открыли второй клапан. Огонь в лёгких не исчез — но отступил, стал терпимым. Я мог держаться. Ещё немного, но мог.

И воронка, наконец, выплюнула нас!

Я нащупал ногами дно, рванул своего пленника вверх и вытолкнул его голову из воды. Затем я вынырнул и сам.

Воздух!

Мы оба хрипели, кашляли и плевались водой. Он уже не дрался — просто висел у меня в руках, как мокрая тряпка, и судорожно хватал ртом воздух.

Я развернул его к себе лицом.

Тощий... Востроносый... С глазками, как у хорька.

Стёпка.

Ну конечно! Кто же ещё.

— Демид! — донеслось откуда-то сбоку.

Я обернулся.

По виру, загребая веслом, неслась моя же отцовская лодка. На носу стоял Фрол с багром наперевес. На вёслах грёб Ерёма, артельный силач, здоровенный, как Ерофей. А за ними, совсем рядом, медленно разворачивался струг.

Фрол, не раздумывая, перегнулся через борт, зацепил багром струг за носовую уключину и навалился всем весом. Ерёма упёрся вёслами. Струг дрогнул, скрежетнул бортом по крайнему камню — у меня аж сердце сжалось от этого звука — и встал.

В вершке от камней.

— Держу! — заорал Фрол. — Держу, зараза! Ерёма, конец мне! Конец давай!

С берега уже бежали люди. Кто-то сбрасывал с плеч рубаху, готовясь нырять, кто-то тащил верёвку.

Я выволок Стёпку на камни и сел рядом. Ноги меня не держали.

Вокруг тут же собралась толпа: мужики, бабы, мальчишки. Кто-то узнал Стёпку — и по толпе пошло недоброе гудение.

— Стёпка Рябов!

— Канат резал, гадёныш!

— Да в омут его! В вир! Пускай там с раками договаривается!

Двое мужиков уже потянулись было к Стёпке, а тот сжался на камнях, закрыв голову руками.

— Стоять. — громогласно крикнул я.

Мужики остановились.

Я подождал, пока откашляюсь. И прислушался к себе.

Система молчала.

Значит, нарушения нет...

Тут же я понял почему. Струг то пока не мой. Он Фролов — до Города, до самого раздела. А Стёпка, получается, резал канат у чужого судна.

Хитро. Знали, куда бить? Или повезло?

— Кто велел? — спросил я Стёпку, встряхивая его за грудки.

Он молчал и трусливо трясся.

— Кто велел, я тебя спрашиваю?! Горлов?! Евсей?! Или отец твой?!

Стёпка поднял на меня глаза.

— Сам ты... сдохнешь, — прохрипел он. — Всё одно сдохнешь! Касьян к ночи с конными придёт... Груз — по заставе брать. А струг твой — на дрова! Вот так!

Ага... Диверсию значит устроить мне удумали?

Я посмотрел на небо. Солнце уже клонилось к лесу. У нас часа три до темноты. Может, четыре.

— Свяжите его — бросил я. — И кликните Ерофея. И старосту.

— Да в вир его, Демид! — не унимался кто-то. — Чего с ним возиться?!

— В вир — это вы потом сами в холодной воде сидеть будете — жёстко отрезал я. — А мне вы на струге нужны.

Мужики переглянулись. Нехотя, но всё-таки повязали Стёпку.

Ерофей пришёл быстро — видно, сам был где-то неподалёку. За ним, отдуваясь, притрусил и староста, а двое десятников — следом.

— Об чём звали? — прогудел Ерофей, глядя на связанного Стёпку.

— Стёпка Рябов — сказал я громко, чтобы слышали все, — при свидетелях перерезал якорный канат у Фролова струга. Струг понесло на камни. Это порча чужого судна. Свидетелей — полберега. Забирай его, Ерофей. Пусть посидит у тебя, пока суд не решит, что с этим разбойником делать.

Ерофей перевёл взгляд на старосту. Староста — на десятников. Десятники молча подхватили Стёпку под руки.

— Порча судна это серьёзно... — прогудел Ерофей. — Тем паче при свидетелях. — Он кивнул. — Садите в холодную его.