С.Л.О.В.О. : Долг серебром

— Дурень ты, Демидка. Самый настоящий дурень.

— Компаньон — подмигивая поправил её я. — Дурень-компаньон!

Алёна звонко засмеялась, встала, отцепила с пояса связку ключей и положила на стол.

— Отец мне их оставил — сказала она в ответ на мой немой вопрос. — Не Владе. Она всё же родич Горлову.

Вывозили соль мы уже ночью.

Луна висела над слободой — круглая и бледная, как серебряная чаша. Алёна шла впереди с фонарём. За ней — старый конюх Пахом, единственный на всём дворе, кто служил ещё её деду и слушался только отца да молодую хозяйку. Пахом молча вывел из конюшни двух лошадей, молча запряг две телеги и всё также молча, ни о чём не спрашивая, вместе со мной перетаскал мешки из амбара.

Тридцать пудов. С трудом уложились в две телеги.

Вскоре они уже скрипели на весь двор. Я каждый раз морщился — уж больно этот скрип напоминал мне Касьянову повозку с коровой. Но Алёна даже не обернулась. Шла прямо, высоко держа фонарь — будто нарочно.

Будто хотела, чтобы её видели.

Когда мы выехали за ворота, я всё же оглянулся на хоромы.

Окна были тёмные. Все, кроме одного — на втором ярусе. Там, кажется, кто-то стоял. Но, может, мне и показалось.

У нашего двора нас уже ждали.

Матвей сдержал слово. С ним пришли двое его племянников, рыжий Гаврила из артели, ещё пара мужиков, которых я помнил по той ночи с лодкой. И сосед — тот самый, что тогда толкал нашу лодку обратно на берег. Все с лопатами. Кто-то даже с топором.

— Это чего это? — Матвей кивнул на телеги.

— Соль — просто сказал я.

Дед подошёл, развязал один мешок. Сунул руку внутрь. Растёр крупинки в пальцах. Лизнул.

Потом посмотрел на Алёну. На меня. Снова на Алёну…

— Кузнецовская, значит... — протянул он. И перекрестился. — Ну, малой... Ну, ты даёшь.

Мешки мы быстро сгрузили в наш амбар. Пахом молча развернул телеги и уехал. Алёна ушла с ним, сказав на прощание только одно:

— Утром приду.

Компаньон, ничего не скажешь.

А мы взялись за коптильни.

Место я выбирал сам. Склон за нашей баней — длинный, пологий, обращённый к реке. Отец Демида не зря поставил свою коптильню именно здесь: дым по такому склону сам тянется вверх, как в трубу.

Только склон — он разный.

Я опустился на колени, прижал ладонь к земле — и меня тут же замутило.

Водослух на суше... Я уже знал это ощущение — по старому ссыпному двору. Тошнота, тяжесть, будто в животе болтается ведро стоячей воды.

Но сквозь эту муть я почувствовал главное. Слева, ближе к бане — распологался мокрый пласт. Глина, а под ней — тонкая жилка воды, что сочится к реке. Будешь там копать — к утру в траншее будет лужа. А сырой ход — это сырой дым. Рыба в таком не прокоптится, а запарится.

Справа — сухо. Песок и камень.

— Здесь — сказал я, поднимаясь. — Правее. Три хода рядом. Каждый — шагов двадцать вверх по склону.

— А чего не там? — Гаврила кивнул на место у бани. — Там земля мягче. Копать легче.

— Там вода близко.

— Откуда знаешь?

— Да просто знаю.

Гаврила посмотрел на Матвея. Матвей посмотрел на меня. Потом махнул рукой.

— Делай, как малой велит. Он воду чует.

И мужики взялись за лопаты.

Работали они молча и споро, по-артельному. Сначала срезали дёрн — длинными пластами, аккуратно, чтобы потом им же и укрыть. Потом рыли траншеи — узкие, в локоть глубиной, от самого низа склона вверх. Сверху клали жерди, на жерди — дёрн обратно, травой наружу. Внизу, у каждого хода, обкладывали камнем ямку под топку. А наверху, там, где траншея кончалась, — ставили шалаши. Жерди конусом, обвязать лозой, обложить дёрном в два слоя, оставить сверху дыру под крышку.

Отцовский принцип. Длинный ход — холодный дым. Только не из плитняка, а из того, что под рукой.

Времянки, конечно. Простоят месяц-другой, но мне больше и не надо.

— Отец твой так же нас гонял — пропыхтел Матвей, утирая пот со лба. — Как зима — так «давай, Матвей, ход переложим». Как весна — «давай, Матвей, камеру поднимем». Неугомонный он был...

— Хорошо гонял?

— Хорошо. — Дед помолчал, пожевал губами. — Рыба у него была — золото.

К полуночи была готова первая коптильня — с ходом, с топкой и с шалашом наверху. Вторую начали копать уже при факелах.

А меня, наконец, прогнали.

— Иди, малой — проворчал Матвей, отбирая у меня лопату. — Без тебя докопаем. На тебе уж лица нет. Одни глаза да нога опухшая.

— Да я...

— Иди, сказал! Мать баню истопила. Не пропадать же жару.

Спорить с Матвеем было бесполезно. Это я уже усвоил.

Баня у нас была маленькая, топлённая по-чёрному. Стены — все в саже, потолок — в саже, даже воздух, кажется, был в саже. Но жар в ней стоял такой, что у меня на первом же вдохе перехватило дыхание.

Я плеснул на камни ковш воды. Камни зашипели, и белый, тугой пар тут же ударил в потолок.

Я прилёг на полку.

Боже...

Всё тело — каждая ссадина, каждый синяк который оставила мне эта чёртова неделя, — сначала взвыло. Защипало, задёргало. А потом — отпустило. Разом. Будто кто-то вынул из меня все гвозди, которые я носил в себе с той самой ночи на Катуни.

Мать оставила на лавке берёзовый, душистый веник. Я похлестал себя по плечам — неуклюже, одной рукой. Плечо, куда пришёлся обух Степана, уже почти не болело.

А потом лежал. И дышал.

Приятно пахло берёзой, дымом и мокрым деревом.

Где-то за стеной бодро стучали лопаты, переругивались мужики, хрипло смеялся Матвей. Где-то в амбаре лежали тридцать пудов соли. Где-то в Кузнецовских хоромах не спала одна крайне очаровательная девушка.

А я лежал и наслаждался теплом.

Блаженство...

Самое настоящее.

В Москве у меня была сауна. Я ходил туда раз в месяц — и всё равно сидел с телефоном. Отвечал на почту, звонил, отвечал на звонки...

А здесь — ни телефона, ни почты. Только пар, веник и этот тихий, ритмичный стук лопат за стеной.

Сюда бы Максима...

Мысль пришла сама, без спроса. Как всегда приходили мысли о нём.

Мы ведь с ним в баню ходили. Давно как-то. В той, первой жизни — ещё до точек, до франшиз, до всего. В обычную районную баню, за двести рублей. Пили квас из трёхлитровой банки и мечтали, как разбогатеем.

Сюда бы Максима... В эту чёрную баню, на полку рядом. Рассказать ему про соль, про коптильни, про мои приключения и планы. Он бы посмеялся. Назвал бы меня сумасшедшим. А потом сел бы рядом и начал думать со мной, как жить дальше.

Он бы всё простил.

Наверное.

Я лежал и смотрел в закопчённый потолок. И впервые за долгое время мне не хотелось ни о чём думать.

Совсем ни о чём.

Той же ночью. Двор Кузнецовых.

Влада стояла у окна в тёмной светёлке и не зажигала свечи.

Внизу, во дворе, скрипели две телеги, гружённые доверху. Старый Пахом вёл лошадей под уздцы. Рядом шагал хромой мальчишка в драной рубахе. А впереди, высоко подняв фонарь, шла падчерица.

Шла прямо. Не таясь. Будто нарочно.

Влада смотрела, как телеги выезжают за ворота, и медленно перебирала в пальцах жемчуг. Бусина за бусиной. Неторопливо.

Значит вот как...

Девчонка возомнила себя хозяйкой.

Ну что ж...

— Прошка — негромко позвала она.

Из темноты сеней тут же выступил дворовый мальчишка.

— Беги к Луке Савельичу. Разбуди.

— Так ночь же, барыня... Лука Савельич, поди, почивают...

— Разбуди, я сказала. — Голос Влады не стал громче, но мальчишка вздрогнул. — Скажи: девка отцову соль Корнёву свезла. Две телеги. Ночью. Пудов тридцать, не меньше.

— Две телеги... ночью... пудов тридцать... — забормотал Прошка, запоминая. — Бегу, барыня!

И исчез.

Влада снова повернулась к окну. Телег уже не было видно — только удаляющийся огонёк фонаря плясал над тёмной дорогой.

Скоро ты будешь сговорчивее...

Влада улыбнулась.

До Спаса — седмица. А немчин ждать не любит.

***

Из бани я вышел, как новенький.

Ну, почти как новенький. Если не считать ноги, плеча, рёбер и всего остального. Но голова была ясная, а тело — лёгкое, будто его вымыли не только снаружи, но и изнутри.

Я сел на лавку у бани, завернувшись в отцовский тулуп. Ночь была тёплая, но после пара меня всё же слегка знобило.

Внизу, на склоне, горели факелы. Первая времянка уже стояла — тёмный конус шалаша над укрытой дёрном траншеей. Над второй мужики только начинали ставить жерди.

Две коптильни точно будут готовы к утру. Ещё две — к вечеру.

Скоро у меня будет всё.

Кроме рыбы, конечно. Но рыба — это просто. Рыба — это река. А река у меня...

— ДЕМИДКА!

Крик разорвал ночь, как выстрел.

Через плетень, обдирая руки, перевалился соседский малец. Тот самый, что когда-то прибегал за Алёной. Растрёпанный, запыхавшийся, с круглыми от испуга глазами.

— Демидка! — Он упал на колени прямо в траву, хватая ртом воздух. — Горлов!.. Горлов взыскание объявил!

Лопаты на склоне стихли.

— Какое ещё взыскание? — недоумённо спросил я, вставая. Ну да... Не могло же всё идти гладко!

— По всем долгам артели! Разом! — Мальчишка ткнул рукой куда-то в сторону пристани. — Евсей со своими людьми по дворам ходит! Опись пишет! На рассвете лодки и неводы уведут! Все! У всех!

Тишина.

Кто-то на склоне уронил лопату. Она глухо стукнула о камень.

Матвей медленно выпрямился. Факел в его руке дрогнул, и тени на его лице заплясали, как черти.

— И ещё... — мальчишка сглотнул. — Евсей велел тебе передать. Слово в слово. «А без лодок, Демидка, тебе и коптить поди нечего».

Я стоял посреди двора и молчал.

Соль — есть.

Коптильни — будут.

Компаньон — есть.

А рыбы не будет?

Моя лодка — под печатью. Её Горлов не тронет. Но одной лодкой восемьдесят пудов не наловишь. Хоть ты Водослухом всю реку насквозь прослушай.

— У нас долг большой, малой... — глухо сказал Матвей. — На всю артель. Нам их и за три года не собрать.

Красиво, Лука Савельич. Ничего не скажешь...

Я посмотрел на небо. Над лесом, на востоке, было ещё чёрным-черно.

До рассвета оставалось часа три.

Глава 9. Падение артели

Спать я так и не лёг.

Мужики разошлись почти сразу после слов мальчишки. Молча, не глядя друг на друга, будто с похорон. Матвей ушёл последним — постоял у плетня, посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом, словно хотел что-то сказать... Но так ничего и не сказал. Только махнул рукой и побрёл к себе — к лодке, которую на рассвете у него отнимут.

Я же так и остался сидеть на лавке у бани. В отцовском тулупе, с мокрыми после пара волосами и с пустой головой.

Пустой она, впрочем, была недолго.

Внизу, на склоне, догорал брошенный факел. Над первой времянкой темнел шалаш из жердей и дёрна. Над второй торчали голые жерди, как рёбра у дохлой коровы. Лопаты валялись там же, где их и бросили.

Ещё вчера вечером у меня, казалось, было всё. Соль, коптильни, возможности, план. А теперь — всё то же самое. Только теперь без самого главного — без рыбы.

Ну что ж. Давай сводить дебет с кредитом, Артём.

Я встал, подтянул штаны и сел обратно.

Штаны, к слову, были тоже отцовы. Мать ушила их как смогла, но на тощем Демидовом теле они всё равно болтались, как парус в штиль. Держались они на верёвке, и верёвка эта за последнюю неделю порядком мне надоела: при каждом рывке штаны норовили сползти, и я, как дурак, хватался за пояс в самые неподходящие моменты. Вот как сейчас.

Ладно. К делу.

Горлов объявил взыскание по всем долгам артели разом. Зачем?

Чтобы у меня не было рыбы. Это понятно. Удар точный, красивый, и, главное — законный. Кабалы у него, сроки вышли, опись по закону пишется.

Но...

Я прищурился, глядя на догорающий факел.

Мне нужны руки. А значит мне нужна артель.

Что такое долг артели? Это бумага.

А бумагу можно что? Перекупить.

Хотя нет, не перекупить — денег у меня на это сейчас нет. Но ведь можно встать между должником и кредитором? Взять долг на себя... Стать... Как там его? Поручником.

Вспоминаем, что там в местном законодательстве было:

«А будет кто по должнике поручником и крест на том целует — и заимодавцу того поручника не отставливати, а имати долг на поручнике».

Не отставливати...

Я медленно выдохнул.

Горлов хотел отрезать меня от рыбы — и сам вывел на берег всю артель. Людей, которым завтра нечего будет есть и некуда будет деться. А у таких торгов покупатель всегда один — тот, кто первым протянет руку.

Горлов сам дал мне этот рычаг.

Осталось только понять, хватит ли у меня сил на него надавить.

Рассвет лёг на деревню серый, туманный.

На берег я спустился, когда опись уже шла полным ходом.

У мостков, где артельные лодки стояли рядком, как коровы у водопоя, толпился народ. Вся слобода. Бабы, дети, старики. Мужики стояли отдельно, кучкой — молча, мяли в кулаках шапки и смотрели в землю.

Посреди всего этого гордо расхаживал Евсей. С берестой и пером за ухом. За ним — Степан Рябой, уже без тулупа, с перевязанной рукой и мрачной рожей, и ещё трое горловских с дубинками. А чуть поодаль, будто их это всё не касалось, стояли староста и двое десятников. Мирские. Им здесь положено только смотреть.

— Лодка Ефимовых — одна — бормотал Евсей, проходя вдоль берега. — Невод — один, старый... Лодка Гаврилы Рыжего — одна. Сетей — три...

Где-то в толпе заунывно завыла баба. За ней потянула вторая...

— Не. Воем делу не поможешь — бросил Евсей, не оборачиваясь. — Кабалы ваши сроком вышли. Кто недоволен — к тиуну.

К тиуну. Ну-ну. После вчерашнего тиун, поди, неделю из избы носа не высунет.

Старик Матвей сидел на перевёрнутой долблёнке у самой воды. Её Евсей уже вписал в бересту — я видел, как он ткнул пером в её сторону.

Я присел рядом.

— Сколько? — спросил я тихо.

Матвей не сразу понял о чём я.

— Чего — сколько?

— Сколько вы должны? Все вместе. Сколько семей, сколько денег, какие сроки? Мне нужны цифры, дед.

Матвей посмотрел на меня как на сумасшедшего. Потом перевёл тяжёлый взгляд на Евсея. Потом снова на меня.

— Десять семей — медленно сказал он. — Почитай вся артель. Тридцать рублей с лишком по кабалам. Кто брал на сети, кто на лодку, кто на хлеб в голодную весну. У половины сроки вышли ещё на Петров день. У остальных — к Покрову, да Горлову-то что? Он и тех заодно гребёт.

— Рост?

— А кто ж его знает, малой... Рост — он у Горлова в уме. Как и у тебя.

Я закрыл глаза.

Итак. Без артели нет рыбы. Без рыбы нет восьмидесяти пудов. Без восьмидесяти пудов нет Города. Без Города нет денег. Без денег — на Спас мы с матерью идём к Горлову на двор. Насовсем.

Значит, без артели меня нет.

А как взять их долги на себя?

Двадцать рублей своих да тридцать артельных. Итого пятьдесят. И всё — к тому же Спасу.

А что у меня на другой чаше весов?

Восемьдесят пять пудов копчёной рыбы в Городе. Возьму с запасом — на усушку, на подмокшее, и на то, что съедим в дороге. По семьдесят копеек за пуд — шестьдесят рублей без малого.

Шестьдесят против пятидесяти. Казалось бы — живём.

Только из этих шестидесяти артели за сырец — десять. Люди за так горбатиться не станут, а за полцены — тем более. Ещё Алёне — тридцать долей из ста от остатка. Пятнадцать.

Остаётся тридцать пять.

Против пятидесяти. И против того роста, который Горлов насчитает «к сроку».

Дыра... Рублей пятнадцать, а то и двадцать.

Я открыл глаза и посмотрел на реку.

Дыру одной рыбой не закрыть. Значит, нужен второй оборот. Привезти в Город рыбу — а из Города привезти что-то, что здесь я смогу реализовать вдвое.

И я знал кажется даже знал, что.

«Квасцов у нас нету. Выделать нечем. У Тихона вся Кожевенная слобода с весны в чанах гниёт».

Квасцы! В Городе они есть — откуда-то же их сюда раньше возили. А здесь за них Кожевенная слобода последнюю рубаху отдаст.

Итак: рыба — в Город. Квасцы — из Города. Два оборота за одну неделю.

Безумие? Чистой воды безумие.

Но это единственная арифметика, в которой я живой и свободный.

— Ты чего это там шепчешь? — подозрительно спросил Матвей.

— Считаю, дед.

— И чего насчитал?

Я встал. Подтянул штаны.

— Что Горлов сегодня ничего у вас не уведёт. Ждите.

И пошёл на мостки.

Доски под ногами были влажные от утреннего тумана. Я дошёл до самого края, туда, где мостки нависали над водой, и обернулся к берегу.

На меня смотрела вся слобода.

Набрал воздуха в грудь... Понеслась душа поэта.

— Люди добрые! — крикнул я так, что с ив у берега сорвались вороны. — Слушайте все! Я, Демид Корнёв, сын боярский, беру долги артели на себя! Все! Под поручительство и печать!

Весь берег замолк...

Бабы перестали выть. Мужики подняли головы. Евсей застыл с пером над берестой.

— Ты... чего? — первым опомнился Степан. — Ты чего несёшь, щенок?!

— Слыхал, что сказал? — ответил я, не глядя на него. И повернулся к Евсею. — По уставной грамоте волости: «А будет кто по должнике поручником и крест на том целует — и заимодавцу того поручника не отставливати». Кредитор поручителю, кто крест целует, не отказывает. Так что неси свою бересту хозяину, Евсей. И скажи — поручник объявился.

Евсей открыл рот. Закрыл. Посмотрел на старосту.

Староста, кряхтя, почесал бороду.

— Есть такое в грамоте — неохотно признал он. — Есть...

— Вот и славно — сказал я. — Тогда лодки пусть стоят, где стоят. Покуда мы с хозяином все вопросы не решим.

Евсей скрипнул зубами, сунул бересту за пазуху и, ни слова не говоря, быстро зашагал к соляным амбарам.

А ко мне по мосткам уже бежал Матвей.

— Ты ума лишился?! — зашипел он, хватая меня за плечо. — Тридцать рублей, малой! Тридцать! Да на тебе своих двадцать висит! Ты ж утопишь себя! И мать с собой!

— Дед — сказал я тихо. — Без вашей рыбы я и так утону. Только медленнее. А так — хоть поплаваем.

Матвей смотрел на меня долго. Пальцы его на моём плече сжимались всё сильнее.

— Отец твой... — начал было он, но не договорил.

— Знаю, дед. Знаю.

Сквозь толпу вдруг протиснулась Алёна. Как и обещала — она пришла с утра. Подошла ко мне вплотную и тихо, одними губами, спросила:

— Ты что творишь?

— Спасаю наше дело, компаньон.

Она посмотрела мне в глаза.

И ничего не сказала. Только встала рядом.

Горлов пришёл к нам через полчаса.

Рядом с ним шёл Касьян. В очередной свежей рубахе — на этот раз шафранной, жёлтой, как цыплячий пух. Позади плёлся Евсей.

Народ расступился перед ними, как вода перед носом струга.

Горлов остановился у мостков. Посмотрел на лодки. На меня.

И улыбнулся.

— Поручник, значит — как всегда мягко сказал он. — Корнёв. Опять ты.

— Опять я, Лука Савельич.

— Сын боярский... — Он покачал головой, будто удивлялся непутёвому племяннику. — Своих двадцати не собрал, а уже за чужие тридцать хватаешься. Отец твой, царствие ему небесное, тоже, бывало, за всех ручался. Ничем хорошим, как ты понимаешь, это не кончилось.

Я промолчал.

А сам прислушался к нему водослухом.

Пульс у него был ровный. Медленный, как у сытого кота, который смотрит на мышь в мышеловке и никуда не торопится.

Даже слишком спокойный.

Так спокоен бывает только тот, у кого в рукаве припрятана ещё одна козырная карта. А может, и не одна.

— Что ж — сказал Горлов. — Грамоту ты знаешь, это я уже понял. Против грамоты не пойду. Бери. — Он чуть повёл здоровой рукой в сторону артели. — Долгу на тебе теперь пятьдесят рублей. Двадцать за отца, тридцать за них. Срок дам тебе всё к тому же Спасу.

— А рост? — спросил я.

— А рост по артельным кабалам — как писано. К сроку сочтёмся. Сейчас я подсчётом заниматься не буду — и без того дел по горло.

— Покажи кабалы.

Горлов улыбнулся ещё шире.

— А вот к сроку и покажу. Того в грамоте не писано, чтобы по каждому требованию бумаги на свет доставать.

Вот гад... Но зато какой! Он даже не скрывал своего довольства — смотрел на меня, как на ребёнка, который просит показать фокус, а фокусник прячет руки за спину.

И ведь я ничего не мог с этим сделать.

— Евсей — бросил Горлов, не оборачиваясь. — Кликни Ерофея. Пусть крест несёт. Раз уж у нас тут всё по грамоте.

Ерофея ждать долго не пришлось. Он, похоже, и так уже стоял где-то в толпе — всё же вся слобода была здесь. Великан протиснулся вперёд, снял с шеи свой медный крест и встал между нами, как скала посреди реки.

— Об чём уговор? — прогудел он.

Горлов изложил. Мягко и буднично. Долг артели — на Корнёва. Корнёв ручается крестом. Пятьдесят рублей серебром к Спасу, до полуночи.

Ерофей перевёл взгляд на меня.

— Так?

— Так. И ещё — артель свои лодки и неводы отдаёт в залог мне, своему поручнику. Не Горлову.

Горлов на миг перестал улыбаться. Потом же пожал плечами, мол, имеет право.

— Да пусть хоть в монастырь отдают. Главное мне — пятьдесят рублей к Спасу.

— Кто за артель? — спросил Ерофей.

Матвей шагнул вперёд.

— Я старшой. Говорю за всех.

Ерофей кивнул и протянул крест. Горлов поцеловал его — быстро, по-купечески. Матвей — истово, крестясь и шевеля губами. Я — последним.

Потом Ерофей сложил наши руки. Три ладони легли одна на другой — как три доски на одном гвозде.

И тут меня ударило.

Свет вспыхнул. Бабы ахнули. Кто-то закрестился. Мальчишки на заборах присели от страха.

А между нашими руками протянулась нить.

Моё же внимание привлекла реакция Касьяна...

Он стоял за плечом у отца, бледный, как полотно. Смотрел — не на наши руки, а в пустоту между нами...

Точно так же, как тогда в трактире смотрела Алёна.

— Он тоже зрячий — едва слышно выдохнула Алёна у меня за спиной.

Перед глазами вспыхнуло:

[Обязательство 1 изменено.]

[Кредитор: Лука Горлов.]

[Долг: 50 рублей серебром — 20 за отца, 30 за артель — + рост и пеня — со слов кредитора.]

[Срок: до Спаса, до полуночи]

[Обязательство 8.]

[Поручительство: Демид Корнёв — за артель Матвея перед Лукой Горловым. Артель отдаёт лодки и неводы в залог поручнику.]

[Срок: до Спаса]

А следом, красным:

[Внимание!]

[Нагрузка 8 при Весе Слова 6!]

[Перегрузка!]

Меня тут же согнуло.

Это было хуже, чем с Алёной перед смотринами. Гора-а-аздо хуже. Тогда на плечи будто мешок соли положили. А сейчас — весь соляной амбар Горлова.

В висках забухало. Перед глазами поплыли чёрные пятна — сначала мелкие, как мошкара, а потом и крупные, как кляксы. Из носа хлынуло тёплое, солёное — потекло по губам, по подбородку, прям на рубаху.

Колени подогнулись.

Я упал бы прямо на мостки, если бы Матвей не подхватил меня под руку.

— Малой! Малой, ты чего?!

— Не... отпускай... руку... — прохрипел я.

Он не отпустил. Горлов — тоже. Только смотрел на меня сверху вниз с лёгким любопытством.

Я понял: если ничего не сделать — я сейчас тут и лягу. А что будет с телом? Я не знал. И проверять не хотел.

Свободные очки!

Я их копил с самой первой партии у Кузьмы. Берёг, как последнюю заначку. Думал — вложу в силу. Или в выносливость, если такая тут найдётся. Чтобы не валиться с ног от каждого сквозняка. Чтобы это тощее тело хоть немного стало похоже на тело...

Но мои мечты стать перекаченным героем из видеоигр явно откладывались.

Я мысленно ткнул в нужную строчку.

Все три в вес слова.

[Свободные очки: 3 Вес Слова]

[Вес Слова 9]

[Нагрузка 8/9]

И сразу — будто кто-то снял с плеч половину амбара.

Я вдохнул. Выдохнул. Кровь всё ещё текла, но чёрные пятна перед глазами начали бледнеть.

А следом вспыхнула ещё одна строчка, которую я совсем не ждал.

[Скрытый навык открыт: Печать Сделки 2 ур.]

Печать Сделки... Второй уровень?

Значит, первый у меня был всё это время? Просто Система мне его не показывала... До сих пор.

А второй — вот он.

Ну, хоть что-то хорошее за сегодняшнее утро.

Ерофей медленно убрал крест обратно на шею.

— Печать положена — прогудел он. И, помолчав, добавил так тихо, чтобы услышал, кажется, только я: — Тяжёлое ты слово взял, малой. Не надорвись.

Горлов отнял руку. Вытер ладонь о кафтан.

— Ну что ж, поручник — сказал он. — До Спаса.

— Реструктуризация, Лука Савельич, — проворчал я, вытирая кровь рукавом.

Горлов посмотрел на меня ещё секунду. Потом развернулся и пошёл прочь. Евсей засеменил за ним.

Артель я собрал тут же, на берегу.