С.Л.О.В.О. : Долг серебром

«Воеводскому дьяку в Город, государеву человеку, бьёт челом откупщик соляной Лука Горлов. Ведомо мне учинилось, что в Малом Яру, у двора Корнёвых, падёж скота открылся. Скотина дохнет, и опасно, чтоб тот падёж по всей волости не пошёл. Прошу милости — заставу на тракты поставить, чтоб из того села живота и припасу трактом не вывозили, доколе падёж не минует...»

Он перечитал. Подул на чернила. Сложил лист, запечатал воском со своим перстнем.

— Евсей!

Приказчик возник в дверях мгновенно, будто стоял за ней всё это время.

— Шли гонца верхом в город, к воеводскому дьяку. Немедля. И чтоб к ночи был он там. Коней не жалеет, но пусть будет.

Евсей взял письмо, кивнул и исчез.

Горлов же придвинул к себе второй лист.

Это письмо было уже короче. Всего одна строка.

«Корнелию, немецкому человеку, в северный город. Кузнецова к спасу держи».

Запечатал. Отложил в сторону.

И снова позвал:

— Евсей!

Евсей вернулся.

— И это — тоже в город. С тем же гонцом. В руки немчину.

— Сделаю, Лука Савельич.

— И ещё, Евсей. — Горлов поднял на приказчика глаза. — Мальчишке точно будет нужна рыба. Без рыбы ему коптить нечего.

— Так, Лука Савельич...

— Бить сырьё, — тихо сказал Горлов. — У кого рыба — у того и лодки. А артель вся мне должна. Сколько там?

— Рублей тридцать, почитай, — Евсей сглотнул. — По кабалам. Сроки многим вышли.

— Вот и хорошо, — улыбнулся Горлов. — Готовь опись. Сразу на всю артель.

Евсей побледнел, поклонился и вышел.

А Горлов остался сидеть.

***

Домой я добрался лишь к полудню.

Шёл медленно — нога ныла, голова гудела от бессонной ночи, а в ушах всё ещё звучал рёв рыбаков в избе. Матвей проводил меня до самых ворот, хлопнул по плечу и ушёл, бормоча себе под нос что-то вроде «ну, малой, ну, Корнёвская порода».

Мать встретила меня у ворот. Увидела кошель в моей руке — и с счастливым визгом бросилась меня обнимать.

— Вернули?! Вернули?! Господи, Демидушка...

— Вернули, мам. Всё вернули. И батогов никаких не будет. Видишь? Лишь зря ты боялась.

Она обняла меня так, что затрещали рёбра. Потом отстранилась, перекрестила, снова обняла. Потом потащила в избу — кормить.

Я вошёл в избу. Сел за стол.

На столе, прямо посередине, лежал лист.

Хорошая, дорогая бумага. Такую я здесь видел пока только у Горлова.

— Мам — медленно сказал я. — Это что?

Мать обернулась от печи. Посмотрела на стол. Нахмурилась.

— Не знаю, сынок... Не было его. Я утром уходила к колодцу — не было.

— Кто-то заходил?

— Да никого не было! Я весь день во дворе. Жук не лаял.

Жук — это наш пёс, кстати. Старый и лохматый, как прошлогодний стог. Лаял он на всех без разбору: на соседей, на кур, на ветер, на собственную тень. Мимо него и муха без лая не пролетала.

А тут — не лаял...

Я осторожно взял лист. Он был лёгкий, сухой и почему-то тёплый, будто только что лежал на солнце.

Развернул.

Внутри было почти пусто. Посреди листа золотыми чернилами был нарисован узел. Сложный, переплетённый сам с собой — как кельтский орнамент или как морской узел. Он блестел в полумраке избы, словно настоящее золото.

А под узлом красовалась одна строчка, выведенная чьим-то аккуратным, красивым, но совершенно не здешним почерком, который я мог прочитать.

«Твоё право крепнет, Архитектор. Но берегись тех, кто пьёт чужие клятвы. Я приду к тебе позже».

Я перечитал... Ещё раз. И ещё.

Архитектор.

Право.

Пьёт чужие клятвы.

Кто? Что? Откуда?

Ау, белочка, выходи!

Я провёл пальцем по золотому узлу.

И узел вдруг поплыл, будто ожил. Под пальцем что-то шевельнулось, мягко толкнулось, как пульс.

Перед глазами вспыхнуло:

[Неизвестная Печать.]

[Отправитель: —]

Я замер.

Отправитель — прочерк.

Система не знала, кто прислал письмо...

Такое было впервые.

Обычный день. Обычная изба. Обычный мир.

Только почему-то мне вдруг стало очень холодно.

Да что же вы все не отстанете от меня?!

Глава 8. Алёнина игра

Утром двадцать девятого июля меня разбудил звон монет.

Мать высыпала кошель на стол и раскладывала содержимое кучками — бережно, медленно, будто не деньги считала, а горох перебирала к посеву. Серебряные гривны — к гривнам. Медь — к меди. Она то и дело сбивалась, хмурилась, начинала заново и всякий раз шевелила губами, что-то тихо бормоча под нос.

— Пятьдесят четыре гривны, — наконец выдохнула она. — Серебром, Демидушка! Да меди восемнадцать копеек...

Да... Мама. Долго же до тебя доходит, бедная ты. И мужа потеряла, и... сына.

Я лежал на лавке и смотрел в потолок. За иконой, куда я сунул его от греха подальше, лежало вчерашнее письмо.

«Архитектор». «Берегись тех, кто пьёт чужие клятвы». «Я приду к тебе позже».

Ну позже — так позже. Пусть приходит. Займёт очередь за Горловым и остальными.

— Это ж корову можно... — мать мечтательно подперла щёку рукой. — Или крышу перекрыть, пока дожди не пошли. И тебе сапоги, сынок! А то ходишь босой, как побирушка у церкви...

Сапоги. Я невольно вспомнил красные сафьяновые сапоги Мухортова.

Эх... Вот это были сапоги.

— Да погоди с сапогами, мам.

Я взял из печи уголёк и придвинул к себе доску.

Мать вздохнула. Она уже знала: когда я берусь за уголь, разговоры про коров и прочие хотелки откладываются.

Итак.

Долг — двадцать рублей. Плюс рост и пеня — «со слов кредитора». А сколько там Горлов насчитает, знает один только сам Горлов. Хоть пять рублей. Хоть десять. Хоть ещё двадцать сверху — расписку-то мне так никто и не дал.

В кошеле — пять с половиной.

До Спаса — осталось семь дней.

Я начертил на доске коптильню.

Итак. Сделать тузлук — одна ночь. Прокоптить холодным дымом — сутки, не меньше. Ловить рыбу я могу прямо с рассвета. Выходит, за седмицу — два захода. Семнадцать пудов за раз, и то если погода не подведёт. Получу пудов тридцать от силы.

Дальше — продать.

Кузьма даёт двенадцать копеек за партию. Это капля в море.

Мухортов — единичный случай. Это чудо, что он встал у Малого Яра, и вдвойне чудо, что я смог с ним сговориться и торговаться. Второго такого гостя до Спаса может и не случиться. А если и случится — тридцать пудов по тридцать шесть копеек — это десять рублей восемьдесят копеек. С тем, что есть, — шестнадцать рублей тридцать восемь копеек.

Не хватает даже на голый долг, не то что на проценты.

Я отложил уголь.

Вот он. Потолок.

В прошлой жизни это называлось «упёрлись в мощности». Спрос есть, продукт есть, руки есть — а производство выдаёт ровно столько, сколько выдаёт, хоть ты лоб расшиби. Сколько раз я видел, как хорошие точки умирали именно здесь: не от конкурентов, не от налоговой, а именно что от этого потолка.

Малыми партиями двадцати рублей к Спасу мне никак не набрать.

Вывод из этого какой? Значит — нужна большая.

Я снова взял уголь, вспоминая слова купца.

«В Городе я его вдвое сдам. По семьдесят, а то и по восемьдесят за пуд».

Восемьдесят пудов по семьдесят пять копеек — шестьдесят рублей.

Шестьдесят!

Вот это уже и долг, и любой рост, какой Горлов ни выдумает. А вместе с тем это сапоги, корова, ремонт, работники на полях — и ещё останется.

Но восемьдесят пудов... Это впятеро больше, чем я продал Мухортову.

Я обвёл цифру угольком. Потом ещё раз. Мать заглянула мне через плечо, увидела каракули и ничего не поняла, но улыбнулась — потому что я улыбался.

А потом я перечислил под этой цифрой то, чего у меня нет.

Коптильня — одна. Выдаёт она семнадцать пудов за заход, больше в неё не влезет.

Дрова — поленница за баней да ольховник за огородом. На пару дымов хватит. На пять и больше — точно нет.

Сырьё — моя лодка да Матвеева долблёнка. Вместе мы, положим, будем вытаскивать по двадцать пудов в удачное утро. Если река будет щедра.

Соли — ноль. Те три пуда Зотова полностью ушли в тузлук до последней крупинки.

Я посмотрел на этот список и тихо выругался.

— Что ты там считаешь, сынок? — осторожно спросила мать.

— Сколько нам всего нужно, мам.

— И сколько выходит?

— Впятеро больше, чем есть.

Мать перекрестилась.

Ладно. Первое — соль. Без соли нет ни рыбы, ни дыма, ни Города. Всё остальное можно наскрести, выпросить, накопать... Занять у соседей в конце концов. А соль — нельзя.

Значит — снова идём к Зотову.

Тем более что к нему мне так и так было нужно.

В сенях, на лавке, завёрнутые в чистую рогожу, лежали его полпуда копчёной рыбы. Срок — седмица от двадцать пятого. То есть до первого августа. Сегодня — двадцать девятое.

Успеваю.

Я взвалил свёрток на плечо и захромал через всю слободу.

Нога, должен признать, болела уже меньше. Мёд и подорожник своё дело делали. Да и тело Демида оказалось живучим, как кошка: другой бы на моём месте до сих пор лежал пластом, а этот — ковылял, и весьма бодро.

Старый ссыпной двор встретил меня той же тишиной, что и в прошлый раз.

Вокруг бурьян по пояс, покосившиеся срубы, и клеть самого Зотова с дверью, висящей на одной петле.

Только храпа на этот раз не было слышно.

Зотов сидел на пороге — трезвый, бледный, с мелко трясущимися руками. Увидел меня — и подскочил так, будто я пришёл к нему с топором.

— Нету! — выпалил он раньше, чем я успел открыть рот. — Нету соли! И не было никогда! Слышишь?! Иди, иди отсюда, Христа ради!

— Здравствуй и ты, Зотов...

— Какое там «здравствуй»... — Он воровато огляделся по сторонам. — Ты знаешь, что после суда-то было? Евсей по всем амбарам с берестой пошёл! Каждый мешок пересчитывает! Каждую рогожу! Хозяин зол — как пёс цепной! А ну как до моих мешков дойдут?! А ну как спросят, куда три пуда делись?!

Он схватился за голову.

— Нету соли, малой! Не дам. Хоть режь.

Я с сожалением посмотрел на него...

Ну вот и всё. Последний ручеёк пересох.

— Да я в общем-то не за солью, — сказал я.

— А за чем же?

Я снял с плеча свёрток и протянул ему.

— Долг принёс. Полпуда копчёной рыбы, как договаривались.

Зотов замер и посмотрел на рогожу так, будто я протягивал ему не рыбу, а живую змею.

— Ты... это... — пробормотал он.

Он принял свёрток.

Перед глазами тут же вспыхнуло:

[Обязательство 3 исполнено.]

[Получен уровень 4!]

[Вес Слова 6]

[Свободное очко: 3]

Тёплая волна прокатилась от макушки до пяток.

Отлично! Нагрузка — три из шести. Один только Горлов, да неисполненный долг... Впервые за все эти дни на шее висело меньше, чем я мог унести.

А свободных очков скопилось уже три штуки.

Я их, конечно, пока придерживал. Вклад до востребования, так сказать. Использую, когда будут нужны.

Зотов тем временем уже развернул рогожу. Понюхал. И вдруг замер — с куском леща в руке и каким-то странным, растерянным лицом.

— Ты ж мог не отдавать... — тихо сказал он. — Я б и не спросил. Кто б спросил-то, с пьяницы? Пошёл бы ты к Ерофею жаловаться, что Зотову рыбы не донёс? Да тебя б на смех подняли...

— Уговор есть уговор.

Зотов шмыгнул носом. Глаза у него вдруг подозрительно заблестели.

— Уговор... — повторил он. — Мне, малой, лет десять никто ничего не отдавал. Всё только брали...

Он помолчал. Потом вдруг вцепился мне в рукав и потянул к себе. Зашептал — торопливо, горячо, обдавая перегаром вчерашнего дня:

— Слышь, Корнёв. Ты это... Знай. Я ведь у него книги годами вёл. Горлов-то на варницах соль по три копейки берёт. Три копейки за пуд! А нам продаёт — по гривне. А тебе, слыхал — вообще по пять гривен предлагал!

Чувствую, что не врёт...

Три копейки — и гривна. Горлов увеличивает свой оборот втрое с лишним на каждом пуде. А мне и вовсе предлагал пять гривен! В шестнадцать раз дороже, чем на варницах!

Вот она, значит, какая. Маржа Луки Савельича.

Ни один мой поставщик в Москве себе такой наценки не позволял. Даже в самые жадные годы!

— Соль — как правда, — криво усмехнулся Зотов, отпуская мой рукав. — Где берут — копейка. Где продают — серебро.

Я задумчиво ему кинул. В голове у меня уже крутилась новая мысль. Красивая и опасная.

А если я сторгуюсь напрямую? К варницам? Куплю соль там же, где Горлов — по три копейки?

— Спасибо, Зотов — сказал я. — Запомню.

— Ты только это... — Он испуганно оглянулся. — Не от меня ты это слышал. Ладно?

— Ладно.

Я ушёл, а он так и остался сидеть на пороге.

Обратно я шёл медленно. Думал.

Соли у Зотова больше нет. Брать соль у Горлова — только раздувать долг. Варницы — далеко, и что там за порядки, я пока не знаю.

А у кого ещё в волости есть соль?

У того, кто купил её раньше. Купил впрок — сразу на весь свой двор. У того, у кого есть амбары...

«Фунта три. Из отцова амбара утащила».

Ну конечно!

Кузнецовы.

По дороге я завернул к Матвею. Дед чинил у себя во дворе сеть и даже не поднял головы, когда я вошёл.

— Матвей. Ночью мне люди нужны. С лопатами. Человек пять-шесть.

— Это ещё на что? — буркнул он, не отрываясь от ячеи.

— Коптильни копать.

Дед поднял голову.

— Коптильни? Это сколько ж?

— Три. Может, четыре. Если сегодня всё выгорит.

Матвей долго смотрел на меня. Потом хмыкнул в бороду.

— А платить чем будешь?

— Рыбой, конечно. Когда будет.

— Ну-ну... — Он снова склонился над сетью. — Соберу, чего уж тут... Отец твой тоже вечно в долг людей гонял. И ведь всегда отдавал, шельма!

Двор Кузнецовых я видел до этого только раз — в ту ночь, когда провожал Алёну из трактира. В темноте он показался мне большим... Но при свете вечернего солнца он оказался просто огромным.

Тёсовые ворота — в два моих роста, с резной перекладиной. Изба — не просто изба, а целые ХОРОМЫ, на подклете, с высоким крыльцом и наличниками, резными так тонко, будто их не топором делали, а вышивали. За избой — амбары, конюшня, сенник, баня. По двору ходили люди, лаяли на цепи собаки, где-то мычала корова!

Вот это, я понимаю, ДВОР.

Двор боярина, у которого есть и земля, и холопы и торг. А не яр, баня и коптильня из плитняка.

Привратник — седой мужик с добротной бородой — посмотрел на мои босые ноги долго и выразительно, но калитку всё же открыл.

На крыльце сидела Влада.

Вся холёная, в дорогом летнике, с ниткой жемчуга в тонких пальцах. Перебирала бусины — одну за другой, неторопливо, как чётки. Увидела меня — и пальцы её на миг остановились.

— Рыбак, — утвердительно и с каким-то презрением бросила она.

И, не дожидаясь ответа, поднялась и ушла в дом.

Будто меня и не было.

Что ж... Бывало и хуже. На одних переговорах в Казани меня продержали в приёмной два часа, а потом секретарша сказала, что «Игорь Палыч сегодня не принимает».

Этот Игорь Палыч, кстати, через полгода сам мне звонил. И не раз.

— Чего встал, Рыбак? — раздалось сверху.

Я поднял голову.

И забыл, что хотел сказать.

На крыльце стояла Алёна.

Только не та Алёна, которую я знал... Не девчонка с веснушками и перепачканным в саже носом... Не растрёпанная беглянка под сетью в моей лодке...

Тёмно-вишнёвый сарафан. Белая рубаха с вышитыми рукавами. Коса — тугая, тяжёлая, перевитая алой лентой. На поясе — связка ключей. И взгляд — прямой, спокойный. Взгляд хозяйки, которая знает своё дело...

ВОТ ЭТО да...

Кажется я попал...

А сарафан, должен признать, сидел на ней куда лучше бесформенного летника. Особенно в некоторых местах...

Так. Соберись, Артём. Ты на переговорах.

— Это ты мачеху передразниваешь? — спросил я, как только голос ко мне вернулся.

— Похоже вышло? — Алёна усмехнулась. — Заходи. Отец в Городе, так что двор на мне, да на мачехе.

В горнице было светло и чисто. Посреди стояла печь с расписными изразцами. У стен примостились лавки, крытые сукном. На стене — полка с медной посудой, начищенной так, что в неё можно было смотреться. На столе — белая скатерть.

А на скатерти — письмо с остатками красного сургуча на сгибе.

Какой-то герб — то ли птица, то ли зверь с крыльями — и вокруг него буквы. Латинские.

Я бегло скользнул по нему взглядом. Алёна это заметила. Но письмо убирать не успела.

Скрипнула дверь. Через горницу, не глядя по сторонам, прошла Влада — за ней просеменила девка-прислужница с ворохом белья.

У самого порога Влада остановилась. Обернулась через плечо.

— Немчин опять писал — сказала она Алёне. Ласково так. Почти нежно. И улыбнулась одними губами. — Скоро будешь сговорчивее.

И вышла.

Алёна тут же побелела.

Быстро, не глядя, она сложила письмо вчетверо и сунула в рукав.

— Что за немчин? — спросил я.

— Не твоё дело.

— Понял. Не моё.

Но себе в памяти я пометку сделал.

Ещё одна строчка в мою копилку. И, похоже, строчка нехорошая.

— Ну? — Алёна села за стол напротив меня и сложила руки. — Не за тем же ты пришёл, чтобы на мою мачеху смотреть. Говори.

И я сказал всё, как есть. Про то, что малыми партиями мне двадцати рублей не набрать, а если и набрать — то точно не к Спасу. Про Мухортова и Город. Про артель, у которой можно взять сырец. Про то, что коптилен нужно четыре, а не одна, и что Матвей уже собирает людей для меня.

Алёна слушала молча. Не перебивала. Только раз, на «шестидесяти рублях», чуть приподняла бровь.

— Но нужна соль — закончил я. — Без соли всё это — пустые каракули на доске. Мне бы пять пудов... В долг. Под рост. Какой скажешь.

Алёна помолчала.

А потом вдруг рассмеялась.

Негромко, но так от души, что у меня даже уши загорелись.

— Ой, Демидка... — Она вытерла глаз уголком рукава. — Я ведь вижу! Да ты в отчаянии!

— Это ещё почему?

— Потому что вижу. — Она перестала смеяться и посмотрела на меня в упор. Её чёрные глаза притягивали мой взгляд. — Нить твою с Горловым я вижу. Она у тебя на шее висит, как удавка. И с каждым днём всё туже затягивается.

Я машинально потёр шею.

Ну да... Зрячая. С ней не поторгуешься вслепую.

— В долг не дам — сурово отрезала Алёна.

— Почему?

— Потому что должников мне не надо. От них одна морока. Сам знаешь — на Горлова глядючи. — Она откинулась на лавке. — Хочу половину дела.

Вот это поворот...

— Половину? — переспросил я. — За пять пудов соли?

— За тридцать.

Она сказала это так спокойно, будто речь шла о решете яблок.

— В отцовом амбаре под семьдесят пудов. А твоим восьмидесяти пудам рыбы пяти не хватит. Сам ведь считал: пуд, а то и два на пять пудов рыбы. Это сколько выходит?

Я прикинул. Восемьдесят пудов рыбы — от шестнадцати до тридцати двух пудов соли.

Тридцать... Как раз.

Чёрт возьми. Она и это уже посчитала!

— Тридцать пудов — это не половина дела, — сказал я. — Рыба — моя. Коптильни — мои. Артель — моя. Дрова, руки, риск — всё моё.

— А без меня — Алёна чуть подалась вперёд — тебе одна дорога. На варницы, к Курбатовым. Соль мимо откупа покупать. А знаешь, что за это бывает? Кандалы, Демидка. Или ты думаешь, у Горлова на варницах глаз нет? Он там каждую подводу знает.

Ага. Значит, о варницах я подумал не один...

— А без моего слова на смотринах — так же спокойно парировал я — ты уже была бы Курбатовской. А там — и Касьяновой.

Алёна дёрнулась, будто я её ударил.

Удар, конечно, был ниже пояса. Но переговоры — это не танцы. Тут на ноги не наступают — тут их отдавливают.

— Ты мне это теперь всю жизнь припоминать будешь? — тихо спросила она.

— Нет. Только когда торгуемся.

Она фыркнула. Помолчала. Потом снова посмотрела на меня — уже по-другому. С интересом.

— Ладно. Один-один. Дальше что?

А дальше — главное.

Я прикрыл глаза и вспомнил ту ночь. Лучина, тёмная изба, Алёна над свитком уставной грамоты, её тихий голос, водящий пальцем по строчкам. Я тогда выхватывал не только то, что нужно было для суда. Я выхватывал всё, что касалось соли. На всякий случай. Что сказать — привычка.

— Помнишь, что ты мне читала? — спросил я. — Из грамоты: «А кто соль у откупщика купит на свой обиход и промысел, тот ею не торгует и на сторону не отдаёт. А продаст — и та соль на откупщика, а на продавце пеня».

Алёна нахмурилась.

— Ну... читала. И что?

— А то, что соль в отцовом амбаре куплена на свой промысел. Продать её мне ты не можешь. Ни за серебро, ни за рыбу. — Я сделал паузу. — И в долг дать — тоже, получается, не можешь. Долг солью — это та же продажа, только с рассрочкой. Узнает Горлов — а он узнает — и с твоего отца шкуру спустит. Пеню впишет. И ничего ты ему не сделаешь.

Алёна медленно откинулась на лавке.

— Так чего ж ты тогда в долг просить пришёл? — прищурилась она.

— А затем, чтобы посмотреть, что ты ответишь.

Она возмущённо открыла рот. Я тут же поднял ладонь.

— И ответила ты правильно. Продать её мне нельзя. В долг дать тоже нельзя. А вот вложить — можно. Вклад — не торговля, а складчина. Твоя соль, моя рыба — наше дело. Соль ведь никто не купил. Она просто легла в тузлук. Причём в общий.

Тишина.

Алёна смотрела на меня так долго, что мне стало не по себе.

— Хитёр... — наконец протянула она.

— Жизнь такая.

— Это я уже поняла.

А теперь — последнее...

Я кивнул на её рукав. Туда, где лежало недавнее письмо.

— А ещё тебе нужны свои деньги, Алёна. Я прав?

Она застыла.

— Не отцовы — продолжил я негромко. — Отец сейчас в Городе. И кто его знает, о чём он там с немчином договорится. И не Владины. Свои. Чтобы, когда придёт время, никто тебе не сказал: «Будь сговорчивее». Чтобы у тебя был свой голос. А голос, Алёна — это серебро в своём кошеле...

Она не ответила.

Только пальцы, лежавшие на столе, медленно сжались в кулак.

Попал... Ай-ай-ай, девушка, а ещё меня на понт взять пыталась...

— Половину не дам — сказал я. — Четверть.

— Треть — тут же отрезала она.

— Тридцать долей из ста.

— Это ж почти треть!

— Почти — не треть.

— С выручки!

— С прибыли — поправил я. — Прибыль — это то, что выручим в Городе, за вычетом того, что уйдёт артели за сырец. Соль — твой вклад, её не вычитаем. Дрова, руки, коптильни, бурлаки — на мне.

Алёна прищурилась. Пошевелила губами. Посчитала...

Я тоже считал. Примерная выручка шестьдесят рублей. Артели за сырец — рублей десять, не меньше, люди за так горбатиться не станут. Остаётся пятьдесят. Тридцать долей из ста — пятнадцать рублей.

Пятнадцать рублей за тридцать пудов соли, которая на варницах стоит девяносто копеек. А у Горлова — три рубля... Да и мне Горлов продал бы её лишь за пятнадцать.

Дорого? Грабительски дорого.

Только у Горлова эта же соль стоила бы мне ещё и свободы. Так что — дёшево.

— И ещё — сказала Алёна. — Груз до Города веду я. Сама.

— Это ещё зачем?

— Затем, что у отца у подошвы Переката причал. И люди свои. Без меня тебя там бурлаки обдерут до последней нитки — ты ж их ни в лицо, ни по имени не знаешь. — Она чуть помолчала. — И затем, что хочу видеть, куда уходит МОЯ соль. Так что за путь отвечаю я.

Я подумал.

Девка на струге с грузом. Шестнадцатый век. Ох и будут на неё смотреть...

Но причал у Переката и свои люди... И зрячая, которая видит, кто и когда её врёт.

Вот это сочетание... Ещё чуть-чуть и я эту девчонку сам начну побаиваться.

— Идёт — согласился я. — Тебе тридцать долей из ста с прибыли. Соль — твой вклад. Путь до Города — твой. По рукам?

Алёна посмотрела на мою протянутую ладонь.

Вот теперь она медлила...

А потом решительно положила свою ладонь в мою.

Нить вспыхнула!

Она протянулась от моей руки к её — и легла между нами, как натянутый канат.

Алёна вздрогнула всем телом. Дёрнула руку — но я не отпустил.

— Это как ошейник... — прошептала она, глядя на нить.

— Это контракт — ответил я. — Привыкай.

[Обязательство 7.]

[Алёна Кузнецова: складчина. Её вклад — соль и путь до Города. Её доля — тридцать из ста от прибыли, за вычетом платы артели за сырец.]

[Срок: до расчёта в Городе]

[Нагрузка 4/6]

Четыре из шести.

Впервые за всё это время — с запасом.

Я отпустил её руку. Нить, кстати, не исчезла — Алёна смотрела на неё, как на змею, которая забралась ей в рукав и не собирается вылезать.

— Она теперь так всё время будет? — тихо спросила она.

— Пока не рассчитаемся.

— Тяжёлая...

— Привыкнешь — сказал я. — Я же привык.

Она подняла на меня глаза. И вдруг улыбнулась.