С.Л.О.В.О. : Долг серебром

Мокей посмотрел на крест, хмыкнул: «Ишь, набожный какой», — и ударил по моей ладони.

Свет вспыхнул.

Но — слабо. Еле заметно. Бледной искрой он промелькнул между нашими ладонями, которую на ярком утреннем солнце можно было разглядеть, только если знаешь, куда смотреть. Мокей, кажется, вообще ничего не заметил — только сощурился на солнце.

[Обязательство 4.]

[Мокей: туша за три копейки, вывоз немедля]

В виске лишь легонько щёлкнуло.

Интересно...

Мокей сунул руку в кошель, отсчитал мне три медные копейки — тут же, на месте. Крикнул подмастерьев. Двое лохматых парней тут же выкатили со двора телегу.

[Обязательство 4 исполнено.]

[+3 копейки]

Строчка мигнула и тут же погасла.

Вот оно как...

Значит сделка, исполненная на месте, почти ничего не весит и по мне не бьёт. Пришёл, отдал, получил — и разошлись.

А крест... Крест, похоже, — хорошее прикрытие. Целуешь его при всех — и любой свет можно списать на него. Мол, намоленный, отцов. Уж это-то тут всякий поймёт.

Через полчаса Мокей с подмастерьями уже грузил тушу на телегу. Хотя грузил — громко сказано: прежде чем грузить, он присел над коровой, распорол ей брюхо ножом и полез внутрь — проверить. Мухи тут же взвились чёрной тучей. Я отвернулся. Мать у ворот перекрестилась и тут же поспешила уйти в избу. Подальше от вони.

— Брюхо бочкой, — бурчал Мокей, ковыряясь в потрохах. — Раздуло её. С опою она, а не с хвори. Клеверу мокрого нажралась, вот её и вспучило. Это бывает. — Он сплюнул. — Мясо есть нельзя, но шкура годная.

Мокей вытер нож о траву и поднялся.

— Шкуру-то возьму, — проворчал он, глядя на неё с тоской. — Да толку... Квасцов у нас нету. Выделать нечем. Горлов пристанское так задрал, что квасцы к нам и не везут. У Тихона, вон, вся Кожевенная слобода с весны в чанах гниёт. Шкуры лежат, а дубить нечем. Мужики по миру пошли...

Квасцы. Кожевенная слобода... Тихон.

Ещё одна строчка в мою копилку. И ещё одна дыра в местной экономике, которую Горлов проделал своими руками. Надо это запомнить и когда-нибудь попытаться использовать...

Телега, скрипя, уехала у меня со двора часа через два. На дороге остались только тёмное пятно, куча мух да только начавший сходить запах.

Я подвязал к носу тряпицу, вымоченную в уксусе — мать дала — и пошёл к коптильне.

Откинул крышку камеры настежь и дал ей проветриться. Разжёг рядом в стороне костерок из сырой полыни — чтобы горьким дымом перебить остатки вони. Потом выскреб пепел из топки, снова сложил угли, дал разгореться — и только когда ветер переменился и потянул с реки, задвинул камень обратно.

И пошёл холодный дым. Снова.

Я сходил за рыбой и, доставая её, принюхался. Всё было хорошо.

Партия спасена. Я вернул рыбу обратно в камеру и поставил коптиться дальше.

Сел у камеры прямо на землю, прислонился спиной к срубу и закрыл глаза.

Касьян. Касьян, Касьян...

Он хотел меня утопить в падали, а я с этой падали ещё и три копейки поимел.

Счёт, как говорится, один-ноль.

Только радоваться этому почему-то совсем не хотелось. На душе от чего-то было дурное предчувствие...

Новые вести ко мне пришли вечером.

Её принесли соседские мальчишки — бежали вдоль плетней и орали на всю слободу:

— Смотритель приехал! Государев! С камнем! Завтра всех отроков зовут к земской избе! Всех!

Дьявол! Смотритель дара. Тот, о котором говорила Алёна!

У меня внутри что-то противно похолодело. Что покажет камень на этот раз? А если загорится? Что тогда? Какие-то неизвестные мне курбатовы, служба, цепь.

Я ещё не успел толком это обдумать, как в ворота влетела бледная Алёна.

— Демид... — Она схватила меня за руку, и пальцы у неё были ледяные. — Ты слышал?!

— Слышал.

— Демид, он загорится, — прошептала она. — Камень! В позапрошлое лето молчал. А с этой весны — не будет! Я знаю! Я чувствую... Я... Я...!

Губы у неё дрожали. Глаза были огромные, испуганные. Да она же совсем девчонка...

Если камень загорится — её заберут Курбатовы. А уже Курбатовы отдадут её Касьяну.

— Не загорится, — мрачно сказал я.

— Ты не знаешь...

— Знаю. Не загорится. Потому что ты к нему не подойдёшь, ясно?

Алёна ошарашено уставилась на меня.

— Как это — не подойду? Всех отроков велено вести! Всех до единого! Мачеха меня сама за косу приволочёт!

— А если тебя в слободе не будет?

— А где ж мне быть?

Я подумал. Думать в этот момент было трудно — в голове крутилось одно: чем я рискую. Я — по уши в долгах. Вокруг и так враги. Ситуация и так хуже некуда.

Но я смотрел на её ледяные пальцы на своей руке и понимал: выбора нет. Я не дам ей попасть в беду.

— Укрою, — сказал я. — Слово даю.

И протянул ей руку.

Алёна посмотрела на мою ладонь. Потом мне в глаза. И медленно, будто во сне, положила свою ладонь в мою.

Нить вспыхнула.

Золотая, толстая, гораздо толще, чем была у меня с Кузьмой. Протянулась она от моей руки к её — и вдруг натянулась, как струна.

[Обязательство 5.]

[Алёна Кузнецова: укрыть от смотрин.]

[Срок: до отъезда смотрителя]

И тут же, без паузы, перед глазами вспыхнуло красным:

[Внимание!]

[Нагрузка 5 при весе слова 4!]

[Перегрузка!]

Меня скрутило.

Не так, как в трактире, а гораздо, гораздо хуже! Будто на плечи разом навалили мешок соли — пудов пять — и этот мешок давил на меня, давил, вдавливал в землю. В висках застучало. Перед глазами поплыли чёрные пятна.

А потом из носа потекло что-то тёплое.

Я машинально вытер верхнюю губу — пальцы стали красными.

Кровь.

— Демид! — Алёна ахнула. — Демид, отпусти! Забери слово! Слышишь?! Забери, я тебя прошу!

— Не заберу — упрямо сказал я, сглатывая солёное.

— Ты ж помрёшь!

— Не сдохну. — Я сжал её ладонь крепче. — Корнёвы своё слово держат.

Алёна смотрела на меня долго. И что-то в её глазах переменилось. Нет, страх никуда не делся. Но к нему добавилось что-то, чего я раньше в её взгляде не видел.

— Дурень, — тихо сказала она. — Какой же ты дурень, Демидка...

Но руку не отняла.

План мы сложили быстро. Простой, как и все хорошие планы.

Завтра на рассвете, ещё до того, как смотритель откроет избу, Алёна уйдёт из дома. С корзиной — будто по отцовым торговым делам, вниз по реке, в деревню на том берегу. Торговая отлучка. Обычное дело для купеческой... то есть для боярской дочки, которая ведёт хозяйство на отцовском дворе, пока отец в отъезде.

Ждать же на самом деле она будет у нашей бани, в моей лодке. Там же я сложу сеть для рыбы и разную труху, под которыми она сможет спрятаться.

Сам же я схожу на смотрины. Как и положено. Потому что если не пойду и я — это будет крайне подозрительно.

А сразу затем — тоже двинусь к бане. И оттуда на реку до самого заката. Пока смотритель не уедет.

— А если твой камень загорится? — тихо спросила Алёна.

Я промолчал.

Об этом я старался пока не думать. Буду решать проблемы по мере их поступления.

Утром у земской избы собралась вся слобода.

Отроков выстроили в очередь вдоль плетня — человек тридцать, от мелюзги лет десяти до здоровых парней, у которых уже усы пробивались. Матери стояли поодаль, крестились и шептались. Отцы просто стояли с мрачными лицами.

Моя мать (как же до сих пор непривычно так называть эту женщину) стояла среди них. Белая, как стена. Она тоже боялась, хотя и не знала толком чего.

Я встал почти в начало очереди: чем раньше пройду, тем лучше. Уйду пораньше.

Голова гудела. Вчерашний перегруз никуда не делся —так что состояние у меня было неважное. Кровь из носа шла ночью ещё дважды.

Тут дверь избы открылась.

На крыльцо вышел писарь — тощий, с бородкой клинышком и свитком в руках. За ним — двое стрельцов с бердышами. А за ними — сам смотритель.

Невысокий, сухой, в тёмно-синем кафтане с серебряными пуговицами. Лицо бледное, неподвижное, глаза — как у рыбы на льду. А в руках у него был ларец.

Он поставил свой сундучок на стол, вынесенный на крыльцо, и откинул крышку.

На тёмном бархате лежал камень размером с кулак.

Цвет у него был медово-жёлтый, полупрозрачный, будто застывшая смола или янтарь. Внутри него, в глубине, плавали какие-то тёмные крапинки.

Алатырь-камень.

— Следующий! — скучающим голосом бросил смотритель.

Отроки подходили по одному, клали ладонь на камень, а писарь что-то деловито записывал себе в свиток. Камень не менялся. Тёмный. Тёмный. Тёмный.

— Следующий!

Мальчишка лет двенадцати. Тёмный.

— Следующий!

Подошла моя очередь.

— Корнёв, Демид, — прочитал писарь в свитке. — Сын боярский. Последний раз смотрен в позапрошлое лето. Тёмный.

— Клади руку, — сказал смотритель, не глядя на меня.

Я шагнул к столу.

Сердце колотилось так, что, казалось, его стук должно быть слышно у самого плетня.

А если загорится?

Я положил ладонь на камень.

Камень оказался очень холодный. Я бы даже сказал, что неожиданно холодный, несмотря на тёплую погоду!

И... Снова тёмный.

Ни искры. Ни огонька. Ни малейшего свечения. Медовая глубина осталась медовой, тёмные крапинки внутри даже не шелохнулись.

— Тёмный, — скучно сказал смотритель. — Следующий.

Я убрал руку и отошёл.

И только у плетня понял, что забывал дышать всё это время.

Значит этот их камень не видит Систему. Что бы ни было во мне — камень этого не видит. Значит, это не то, что местные зовут даром... Или это просто не тот дар, что у Касьяна с его огоньком, а что-то другое. Пока непонятно.

Ну и слава богу. Разберусь потом.

А сейчас — бегом к бане.

Я свернул за плетень, потом за следующий, потом побежал огородами — и вниз, к реке.

Алёна ждала меня в лодке.

Она лежала скрючившись под лавкой, укутавшись в сеть и тряпьё. И лишь её чёрные глаза сверкали из-под трухи.

— Ну?!

— Тёмный, — сказал я, перелезая через борт. — Отталкивайся.

Мы оттолкнулись.

Я сел на вёсла. Руки у меня всё ещё дрожали, перегруз давил на плечи, но грести я мог. Лодка медленно вышла из-под нависших ив и пошла вниз по течению — мимо слободы.

Мы проплывали мимо мостков, мимо садка, мимо чужих бань и огородов. Слобода была тиха и неподвижна — все, кто мог, ушли к земской избе.

Почти все.

— Демид, — вдруг тихо сказала Алёна. — Берег.

Я обернулся.

По берегу, по тропе вдоль плетней, бежали двое. Здоровые мужики в добротных рубахах. Один размахивал руками.

— Где девка?! — донеслось до нас. — Хозяйка велела — к камню! Кузнецова где?! Эй! Ты, в лодке!

Люди Влады...

В этот миг они наконец оббежали нас вперёд и разглядели, что я не один... Остановились. Один ткнул пальцем в нашу сторону. И оба бросились к ближним мосткам, где лежала чья-то лоханка.

— Гони! — крикнула Алёна.

Я налёг на вёсла.

Течение помогало. Но у них было двое гребцов, здоровых и сытых, без перегруза и без дыры в бедре. А у меня — мальчишеские руки и гудящая от раскалывающей её боли голова.

Так что они весьма быстро нас нагоняли.

Ну что ж... Время подключать читы, господа!

Я прямо на ходу опустил ладонь в воду — рискуя упустить весло.

[Активирован навык: Водослух 3 ур.]

Река тут же раскрылась передо мной.

Ниже слободы она распадалась на рукава. Там же были острова, заросшие ивняком, протоки — узкие, извилистые, где-то глубокие, а где-то едва по колено. Мели. Коряги. Затопленные стволы.

Я увидел их все.

— Держись! — рыкнул я Алёне и свернул в первую же протоку.

Ивы тут же сомкнулись над головой, накрывая нас тенью. Я вёл лодку так, что под нами была глубина, а справа и слева — мель под тонким слоем воды.

Так что благодаря водослуху мы проскочили.

Сзади плеснули вёсла. Погоня свернула за нами следом.

Я свернул ещё раз. Влево, потом вправо. Протока сузилась уже так, что вёсла то и дело цепляли за ветки. Под днищем скрёб песок, но я видел синюю ленту глубины, петляющую по самому краю его.

А впереди, поперёк протоки, лежала коряга, скрытая под водой — и видно её было только вплотную.

Я жу видел её заранее, так что прошёл прямо впритирку, вдоль самого берега, где между корягой и обрывом оставалась щель в полсажени.

Сзади раздался оглушительный треск.

Глухой удар, всплеск, ругань! Я обернулся.

Лодка преследователей плотно сидела на коряге. Один из мужиков свалился за её борт и теперь барахтался по пояс в воде, пытаясь стащить лодку с преграды, пока второй орал:

— Чтоб тебя! Чтоб тебя, рыбак!

Алёна вдруг звонко засмеялась.

А я, не разделяя её веселья и оптимизма, свернул в следующую протоку. И затем ещё в одну. И ещё.

Через полчаса нас уже никто не смог бы найти.

Остаток дня мы просидели на небольшом островке средь ив.

Маленький, заросший мелкой порослью и тальником. Я загнал лодку в заросли камыша так, что с реки её не было видно. Сами мы выбрались на крошечную полянку посреди острова и просто отдыхали.

Я лежал на спине, глядя в зелёный полог над головой, и пытался не думать о боли, с каждым часом разгорающейся всё сильнее.

Алёна сидела рядом, обхватив колени, и смотрела на воду.

Мы долго молчали.

— Почему ты всё время что-то считаешь, Демид? Раньше ты так не делал... — вдруг спросила она.

Я повернул голову.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты считаешь. Всё время. — Она задумчиво смотрела куда-то вдаль. — В лодке ты считал повороты. Губами шевелил. В трактире — я видела — ты деньги считал, ещё даже до того как Кузьма только рот открыл. А до этого на торгу. А до торга — дома. Ты всё время что-то считаешь... Прямо как мой отец.

Я помолчал.

— Привычка.

— Странная привычка.

— А я в целом странный.

Она хмыкнула, но промолчала. А потом спросила совсем тихо:

— Тебе больно?

— Немного.

— Врёшь. Я же вижу. — Она наконец повернулась ко мне. — Я вижу нашу нить. Она толстая, тяжёлая. Она тебя давит... Будто камень на шею повесили.

— Ну, ты же сама говорила, мол слово тяжёлое.

— Но я не просила его давать!

— Знаю.

Она отвернулась. И я увидел, как у неё дрогнули плечи. Я тяжело вздохнул, подобрался поближе к ней и обнял.

Её девичье тело приятно грело руки.

Мы больше не говорили о деле. Ни о Горлове, ни о долге, ни о смотрителе. Она рассказала мне про мать — совсем немного, я бы даже сказал, что скупо. Говорила о том, какая мама была хорошая, и как он умерла, когда Алёне было девять. Шептала, как отец после неё не находил себе места два года — а потом привёл в дом... Владу.

Я же рассказывал ей про реку. Про Катунь. Про то, какой вода бывает голубой, как небо. Про Прохора... Про жизнь.

В общих подробностях, конечно, и сильно искажая действительность, пытаясь увязать его в своё детство.

Алёна слушала, раскрыв рот. Но так ни разу меня и не перебила. Лишь прилегла ко мне на грудь и обняла за пояс.

А когда солнце начало клониться к закату, мы увидели с острова, как по береговой дороге, далеко, ползёт пыльное облако. Повозка. И двое конных по бокам — стрельцы с бердышами.

Смотритель уезжал.

[Обязательство 5 исполнено]

И мешок с моих плеч наконец свалился.

Разом. Будто кто-то перерезал верёвку. Голова вдруг стала лёгкой и ясной, а я наконец вздохнул свободно.

Алёна посмотрела на меня. Наверное она увидела, как исчезла нить.

— Всё? — тихо спросила она.

— Всё.

Она вдруг подалась вперёд, валя меня на спину и залезая сверху — и я на секунду подумал...

Но она только ткнулась лбом мне в плечо. На секунду. И тут же отстранилась, покраснев до корней волос.

— Спасибо, — буркнула она чуть в сторону. — Дурень.

Вечером, когда мы вернулись, я открыл коптильню.

Мать с Матвеем по моей просьбе держали дым все эти сутки. Мать — днём, Матвей — ночью. Дед всё одно ночью не спал, так что посидел у топки, в счёт будущего улова.

Я откинул крышку.

И замер.

Вот это, я понимаю, товар...

Такую рыбу не стыдно было бы выставить в лучшем магазине Москвы. За такую рыбу я брал бы по тысяче за килограмм. И просили бы ещё!

— Пудов семнадцать, — прикинул Матвей, заглядывая через моё плечо.

Семнадцать, должен признать, это не только моя рыба. Тут я должен кое-что объяснить.

Матвей ещё позавчера, когда мы вместе потрошили улов, молча сложил свою треть в тот же тузлук. Солить ему было нечем, а горловским отдавать за копейку было жалко. Я тогда даже не заметил. А сегодня он мне и сказал:

— Моё — твоё, малой. Отцу твоему я сеть должен остался, ещё с позапрошлой зимы. Вот и считай, что отдаю долг тебе потихоньку.

Я, конечно, пытался с ним спорить, но Матвей и слушать меня не стал.

— Пуд копчёной на зиму возьму, — проворчал он. — Не откажусь. А больше мне ничего не надо. Не купец я, чтоб считаться по каждому пустяки.

Уговора у нас не было — рук мы жать не стали. Но себе я пометку сделал: пуд обязательно к зиме деду. Всё же жить я теперь пытаюсь по совести.

Итого семнадцать пудов. Минус пуд Матвею. Минус пол пуда Зотову — его я сразу отложил отдельно, в чистую рогожу. Уговор есть уговор. Остаётся пятнадцать с половиной.

Храниться же это будет неделями.

А продать-то это дело и некому.

Местным не продашь — у местных серебра нет, только медяки, и те горловские. На торг тоже не выйдешь — там горловские вышибалы. Кузьма берёт корзину-другую за вечер, и с каждой партии уплатит мне двенадцать копеек. Реализовать пятнадцать пудов через его трактир — это полмесяца работы и рубля два от силы. А до Спаса — девять дней.

Нужен кто-то со стороны. Кто-то с серебром и большими потребностями в еде... Кто-то, кому Горлов не указ.

Алёна, сидевшая на чурбаке у ворот, вдруг подняла голову.

— К нам, кстати, гость едет, — сказала она.

— Какой гость?

— Мухортов. Купец. — Она понизила голос. — Мне отцов приказчик по секрету шепнул. Струг у него, идёт вверх, в Город, к Спасскому торгу. Нынче вечером встанет у Малого Яра на ночь. — Она помолчала. — Только горловские уже о нём прознали и стол ему в кабаке накрыли. Будут поить, кормить и рыбу горловскую втюхивать.

Так... Струг. Купец. Город. Серебро!

И Горлов, будь он неладен...

Я посмотрел на рыбу в камере. Потом на Алёну.

— Где он встанет?

Струг Мухортова встал у пристани, когда солнце уже касалось лесной кромки.

Большой, тяжёлый, с высоким носом и мачтой, на которой висел свёрнутый парус. На палубе — бочки, тюки, ящики. Человек десять команды. И охрана — четверо здоровых мужиков в рубахах и с саблями на поясах.

Горловские зазывалы уже ждали их на помосте.

— Гость дорогой! Добро пожаловать! — неслось над водой. — Стол накрыт, баня натоплена! Лука Савельич кланяться велел!

С борта спрыгнул человек.

И я понял, что это — он.

Мухортов был невысокий, и крепко сбитый, с рыжей бородой лопатой и смешливыми глазками. На голове красовалась бобровая шапка, несмотря на жару. Одет он был в кафтан синего сукна, расшитый по вороту. А на ногах...

Сапоги.

Красные сафьяновые сапоги с загнутыми носами, расшитые золотой нитью. Мягкие, начищенные до блеска, с подковками на каблуках.

Я с сожалением посмотрел на свои босые ноги, все в цыпках и ссадинах.

ВОТ ЭТО сапоги...

Так. Соберись, Артём!

Зазывалы подхватили Мухортова под руки и помогли сойти на берег. Он шёл, хохотал, хлопал их по плечам.

А я быстро спустился к воде, расстелил чистую холстину, которую мать мне вчера выстирала, и аккуратными, рядами разложил на ней рыбу. Самые красивые куски — сверху.

И просто встал рядом.

Запах тут же поплыл над берегом.

Мухортов остановился на полпути. Повёл носом. Обернулся.

— Это что ж там такое?

— Это, гость, — сказал я громко, — не торг! Это я тебе припас в дорогу!

Зазывалы зашипели, тянули купца за рукав, но Мухортов уже шёл ко мне, отпихнув их локтем.

Он присел у холстины, взял кусок леща, отломил, понюхал.

Пожевал.

И замер.

— Это где ж такое чудо делают? — медленно спросил он.

— Здесь. Я сам и делаю.

Мухортов задумчиво посмотрел на меня и снова опустил взгляд на рыбу.

— Сколько у тебя?

— Пятнадцать пудов.

— Почём?

— А почём дашь?

Мухортов хитро прищурился. Пожевал ещё кусок. Покачал головой.

— Больше тридцати копеек за пуд не дам, — сказал он, кивая в сторону недовольно хмурящихся провожатых. — Сам понимаешь, малой — я тебе не скупщик горловский, но и не дурак. Даю тридцать. Красная цена, согласен?

Я посмотрел ему в глаза.

— Сорок. — Бросил я.

— Побойся бога! Тридцать две!

— Гость дорогой, в Городе ты её вдвое продашь! Это ж не просто рыба... Это припас, что неделями лежит и не портится! Да и вкус у меня какой! Тридцать восемь.

— Тридцать четыре — и по рукам.

— Тридцать шесть!

Мухортов крякнул. Почесал бороду.

И в этот момент горловские зазывалы решили, что хватит.

Двое из них шагнули ко мне. Один встал между мной и Мухортовым. Второй — нагнулся над холстиной, будто хотел её поддеть ногой.

— Ты, малой, порядку не знаешь — процедил он. — Торговать мимо пристани не велено...

Договорить он не успел.

Охрана Мухортова — двое из четверых — оказалась рядом раньше, чем я успел даже моргнуть. Один молча положил руку на саблю. Второй просто взял зазывалу за шиворот и отставил в сторону, как мальчишку.

— Гость торгует, с кем хочет, — спокойно сказал он, поигрывая сталью. — Ещё раз к холстине сунетесь поперёк нас — в реку пойдёте.

Зазывалы побледнели, тут же отступили, зло зыркнув на меня — и тут же потрусили к кабаку. Докладывать, надо думать. Да уж... Охрана у купца была что надо.

Мухортов проводил их взглядом и хмыкнул.

— Горловские — самодовольно протянул он. — Я у них прошлым летом соль брал. По цене, что дешевле было бы золото купить. — Он повернулся ко мне. — Ладно, малой, будь по твоему. Беру за тридцать шесть. Все пятнадцать пудов. Сколько это будет?

— Пять рублей сорок копеек. Серебром, пожалуйста

— Ай, молодец! Значит и грамоте разумеешь, малец. Хвалю!

У меня перехватило дыхание. Я быстро достал отцов крест, поцеловал его — и протянул руку.

Мухортов глянул на крест и заржал.

— Ишь, крестом торгуешь! Ну давай, давай, бьёмся!

Мы ударили по рукам.

Вспышка! Охранник Мухортова, стоявший рядом, удивлённо моргнул. А сам Мухортов только вскинул бровь.

— Ого, — протянул он. — Это ты где ж так навострился? На целовальника учишься?

— Отцов крест, — ответил я. — Намоленный.

Мухортов посмотрел на крест. Потом на меня. И вдруг захохотал так, что с прибрежных ив взлетели вороны.

— Намоленный! Ну, малой, ну уморил! Так и говори, что не хочешь раньше времени в церковь уходить! Ну и ладно — мне-то что? Мне рыба нужна, а не твои хитрости.

Он махнул рукой своим, и те принялись быстро перетаскивать рыбу на струг. Аккуратно, бережно, перекладывая её рогожей.

А сам Мухортов споро отсчитал мне серебро, монету за монетой, и вложил их мне в руку.

Кошель вышел тяжёлый...

И тут перед глазами вспыхнуло:

[Обязательство 6 исполнено.]

[Получен уровень 3!]

[Вес Слова 5]

[Свободное очко: 2]

По телу снова прокатилась тёплая волна.

Мухортов всё ещё держал мою руку — тряс её, хохотал, приговаривал что-то про «намоленный». И я вдруг почувствовал под его ладонью...

Пульс.

Сытый, как у кота после сметаны. Кровь бежала по его жилам спокойно и весело.

Он был очень доволен сделкой. И не врал — ему и правда это нравилось.

Водослух. Вода... Кровь — это ведь тоже вода?

Теперь, выходит, я слышу не только реку... Я слышу людей!

Я медленно отнял руку.

Мухортов, довольный, похлопал меня по плечу.

— Хорош у тебя товар, малой. Ох хорош! — Он подмигнул. — Я тебе по секрету скажу — в Городе я его вдвое сдам. По семьдесят, а то и по восемьдесят за пуд. Там такой рыбы и не видали.

— А путь ведь неблизкий, — осторожно заметил я.

— Путь... — Мухортов вздохнул. — Утром — к подошве Переката. Бурлакам пять гривен за проводку — и наверх. Река, малец, вверх только за деньги ходит. Без бурлаков через Перекат не пройдёшь.

— И сколько берут? Пять гривен?

— А то и больше. Вода нынче падает. На Перекате новый клык вылез. Это камень такой, со дна. Горлову об него плот разбило — так он штраф на всю бурлацкую слободу повесил. Мол, проводили плохо. Теперь бурлаки злые, цену дерут.