С.Л.О.В.О. : Долг серебром

Скупщик остановился у корзин, сунул нос внутрь и ухмыльнулся.

— Хороша рыбка. Хороша... Отдай нам, малой. По копейке за корзину. В счёт долга пойдёт.

Копейка за корзину копчёной рыбы. За то, что стоит в разы, в десятки раз дороже! Это даже не грабёж. Это издевательство!

— Не продаётся, — сурово ответил я.

— Ах не продаётся, — покладисто согласился скупщик и кивнул своим мужикам.

Те шагнули ближе. Встали так, чтобы между мной и рядами осталось ровно столько места, чтобы никто больше не подошёл.

— Ты, малой, порядку не знаешь, — лениво сказал один из них. — Готовым на торгу мимо скупщиков не торгуют. Ещё раз так рыбу выставишь — корзины твои полетят в реку. Вместе с рыбой.

Я стоял над своими корзинами и смотрел им в глаза.

Вот гады... Горлов своё слово держал. Держал крепко, до последней запятой. Никто меня, мою мать и двор не тронет...

Да вот только никто у меня ничего и не купит по нормальной цене.

Вот он, подвох.

Горлов дал мне отсрочку. Две седмицы. Мол: живи, копти, лови рыбу, сколько влезет. Только продать её на сторону он мне не даст. Ни сырую, ни копчёную. Ни на торгу, ни с рук. Покуда я не закрою долг.

А закрыть долг я могу, только если продам всё по нормальной цене.

Замкнутый круг... Изящный, как и всё, что делал пока Лука Савельич.

Признаться, этот человек постепенно заслуживал моё уважение всё больше.

Рыба моя протухнет через два дня, может через три. И тогда, чтобы товар не пропал зазря, я сам понесу её к нему и сдам за гроши. В счёт долга. И буду благодарить за то, что он взял.

Я молча накрыл корзины лопухами, взвалил одну на плечо, вторую отдал Алёне. И пошёл прочь.

Скупщик что-то сказал мне в спину. Мужики заржали.

Я не обернулся.

Всю дорогу до дома я молчал. Алёна шла рядом и тоже молчала. Только один раз глянула на меня искоса — и, кажется, хотела сказать что-то вроде: «ну я же говорила». Но не сказала.

Умная девка.

Вечером мы снова сели ужинать втроём. Алёна домой не пошла. Мачеха, конечно, опять будет браниться, но Алёну это, похоже, волновало меньше всего.

На столе у нас лежала копчёная рыба.

И правда вышла наружу.

Не знаю, как так получилось. Просто разговор как-то завернулся так, что молчать дальше в ответ на мамины вопросы на вышло.

— Двадцать рублей серебром, — признался я. — Срок — до Спаса. Две седмицы. Не отдам долг Горлову к сроку — двор, лодка и сети его. А нас с тобой, мам, — погонят к нему на двор.

Мать уронила ковш.

Он упал на пол, глухо стукнулся о доски и откатился к печке. Мать даже не посмотрела на него. Она сидела и смотрела на меня — белая, как стена.

Алёна медленно отложила нож.

— Двадцать рублей серебром... — задумчиво протянула она и что-то посчитала в уме, шевеля губами. — Это ж двор моего отца за полгода торга. Со всеми амбарами. Попал ты, Демидка.

— Он мне ещё и комплимент сделал, — усмехнулся я. — Мол, «живой должник выгоднее мёртвого». А бумагу в руки так и не дал. Показал издали, да пальцем потыкал. Значит, есть ему что прятать. Но доказать я этого не могу. Придётся отдавать.

Мать подняла ковш, поставила его на стол и села обратно. Руки у неё мелко задрожали.

— Отец твой большое дело затевал, — тихо призналась она, глядя в стол. — Говорил — по осени всё узнаем. Всё, говорит, Агафья, переменится... Да вот не дожил.

Так… Новые вводные. Большое дело. Двадцать рублей серебром. И кривой крест вместо подписи.

Я запомнил это. Положил на дальнюю полку в голове — туда, где лежат вопросы, на которые пока нет ответа, но галочкой в памяти пометил. Чем бог не шутит? Авось и всплывут где эти отцовы богатства. Не в кабак же он их спустил.

Потом я рассказал матери про сегодняшний торг.

Алёна слушала, подперев щёку кулаком. А когда я закончил, фыркнула:

— Торг Горлов вам закрыл, это понятное дело. Ему же невыгодно, чтобы товар мимо него шёл. Я вообще не знаю, о чём ты, дубовая твоя голова, думал, когда на рынок решил пойти.

— Ты же сама со мной пошла!

— Так я тебя проводить пошла! Чтоб ты, хромой и больной, корзину по дороге не уронил. — Она помолчала и вдруг хитро прищурилась. — А вот трактир — другое дело.

— Какой трактир?

— Кузьмин. На тракте, за полем. Кузьма для своих гостей еду сам берёт, мимо скупщиков. Горлову он не кланяется — трактир-то не на торгу, а на тракте, туда Горловский откуп не достаёт. Вечером там обозники, купцы заезжие. Люди с деньгами и с до-о-олгой дорогой впереди. — Она посмотрела на рыбу, а потом хитро зыркнула на меня, по-кошачьи блеснув глазами. — Если пойдёшь со мной — я покажу и познакомлю тебя с ним.

Так. Обозники. Купцы. Люди с дорогой впереди, которым в дороге нужно что-то кушать. ВОТ ОНО!

— Пойду! — тут же сказал я.

Вышли мы, когда солнце уже коснулось края леса.

Я взял обе корзины и мы с Алёной пошли через поле.

Дорога шла через рожь. Высокую, по пояс, уже налитую, тяжёлую, с колосьями, клонящимися к земле. Ветер гнал по ней волны, и поле шумело, как море. Где-то в траве трещали кузнечики. Высоко над головой, в выцветшем вечернем небе, кругами ходил ястреб.

Я шёл и смотрел по сторонам. И, признаюсь, не мог насмотреться.

Небо было огромное. Чистое, без единого облачка, без самолётных следов, без проводов. Оно начиналось у самых моих ног и уходило за лес, за реку, за край земли — и нигде не кончалось. На западе оно горело розовым и золотым. На востоке уже наливалось синевой, и там, низко над лесом, проклюнулась первая звезда.

В Москве я не смотрел на небо. Наверное, лет десять. Зачем? Небо в Москве — это всего лишь то, что висит над пробкой из десятков и сотен машин, зажатое меж бетонных громад небоскрёбов.

А здесь его было так много, что от него кружилась голова.

Хотя голова, может, кружилась и не только от неба.

Я покосился на Алёну.

Она шла чуть впереди, раздвигая колосья руками. Коса её растрепалась за день, а потому пряди выбивались на шею, и закатное солнце едва заметно золотило их.

Я быстро перевёл взгляд на небо.

А потом снова покосился на Алёну.

Весьма, весьма симпатичная девушка. С веснушками, с упрямым подбородком, с острым язычком. И с фигурой, которую не мог скрыть даже этот бесформенный летник. Округлости там были такие, что...

Так. Стоп. Мне тридцать один год. Ей... Сколько ей? Шестнадцать? Семнадцать?

А мне сейчас — сколько? Да столько же, наверное. Тело-то мальчишеское.

Вот ведь задачка... Математика, будь она неладна.

— Ты чего? — Алёна обернулась и подозрительно прищурилась. Ну натурально кошка...

— Ничего. Небо тут красивое.

— Небо как небо, — она пожала плечами. — Каждый вечер такое.

— Вот и я говорю... Каждый вечер. Повезло вам.

Она посмотрела на меня как на ненормального. Но улыбнулась.

Трактир стоял у самого тракта — длинная приземистая изба с широким двором, где теснились распряжённые телеги. Всюду пахло конским потом, дёгтем и жареным луком. Из открытых дверей доносился гул голосов.

Внутри было дымно, тесно и шумно. За длинными столами сидели обозники — бородатые и обветренные, в пыльных кафтанах. Кто ел, кто пил, кто спал прямо за столом, уронив голову на руки. Под потолком висел сизый дым от лучин и печи.

Алёна уверенно прошла через всю избу и подвела меня к стойке.

За стойкой стоял человек-гора. Толстый — не просто полный, а именно толстый, круглый, как пивная бочка. Красное лицо, маленькие хитрые глазки и жидкая бородёнка. Пахло от него кислым пивом и луком так, что я невольно задержал дыхание.

— Кузьма, а Кузьма, — мелодично пропела Алёна. — Это Демид Корнёв. Он к тебе с делом.

— С делом... — басовито прогудел Кузьма, смерив меня взглядом. — Это которого вчерась Степан топором учил, а сегодня он Степана — водой?

Слухи, видать, тут бегали быстрее телег...

— Тот самый, — тут же сказал я, не давай Алёне продолжать перетирать мои кости, и положил на стол обе корзины.

Кузьма посмотрел на рыбу. Потом на меня. Потом снова на рыбу. Отломил кусок от леща толстыми пальцами, сунул в рот и пожевал...

Причмокнул.

Звонко, сочно так, прям от души.

— Это где ж ты такое нашёл? В деревне новый мастеровой завёлся? — спросил он уже совсем другим тоном.

— Это моё. Сам делаю. У меня отцова коптильня есть.

— Корнёв, значит... — Кузьма отломил ещё кусок. — Знавал я твоего отца. Его рыбу у меня обозники брали — за уши не оттащишь. А потом бросил он это дело. Соли, говорил, нет... — Он вдруг прищурился. — А у тебя, выходит, есть?

— Пока есть, — уклончиво ответил я. — Слушай, Кузьма. Давай по делу.

И мы стали торговаться.

Кузьма предложил купить рыбу. Сразу, на месте — пять копеек за обе корзины. Я отказался. Кузьма накинул до семи. Я снова отказался.

— Я не продаю тебе рыбу, — сказал я. — Я предлагаю дело. Ты продаёшь её своим гостям — по своей цене, как сочтёшь нужным. Я за этим следить не буду. Обозникам в дорогу, купцам на закуску. Но прибыль — давай пополам.

— Пополам...? — Кузьма почесал брюхо. — А мне с того какой прок? Я и так на гостях зарабатываю.

— На пиве ты зарабатываешь, — сказал я. — А на копчёной рыбе к пиву заработаешь вдвое. Солёная рыба пить сам знаешь заставляет. И чем больше рыбы съедено — тем больше пива выпито. Тем дольше гости сидят. И тем больше заказывают. Смекаешь?

Кузьма замер. Похоже, о таком он не сходу не подумал.

Логистика продаж, Кузьма. Перекрёстные продажи. В моём времени на этом держится половина сетевого общепита — солёные орешки бесплатно, а пиво за деньги.

— И вечером я тебе рыбу поставляю, — продолжил гнуть я. — Свежую, из коптильни. Сегодня — вот эту. А долю отдашь мне завтра к вечеру. По тому, что продашь.

Кузьма долго молчал, жевал губами и смотрел на рыбу.

Вдруг в углу трактира громко, на всю избу захрапел какой-то мужик. Здоровый, лохматый детина, в рваной рубахе. Он спал, уронив голову на стол между пустыми кружками, и храпел так, что звенела посуда.

Я невольно поморщился и покосился на него.

— Эт Фрол, — Кузьма кивнул в ту сторону. — Лучший корабел волости был, пока Горлов его плотбище не съел. За что — не сказывают, так что не лезь.

Ещё одна, значит, жертва местного монополиста. Сколько же их тут таких?..

— Ладно, — сказал Кузьма и тяжело вздохнул. — Уговорил, чертёнок. Давай пополам. Но рыба нужна мне каждый вечер. И первая доля — уже завтра.

— Каждый вечер не обещаю, но партию из пуда рыбы привезу.

— Для пробной партии пойдет. Но если разбираться будет лихо, то этой партией ты не ограничишься! — подмигивал глазом Кузьма.

— Давай сначала эту реализуем! — с ухмылкой ответил я.

Он протянул мне руку.

Я ударил по ней.

И между нашими ладонями вдруг вспыхнула нить.

Золотая. Тонкая, как волос, и яркая, как солнечный луч в щели амбара. Она протянулась от его руки к моей — и на миг нас обоих окатило светом.

Перед глазами вспыхнуло:

[Обязательство 2.]

[Кузьма: продать партию копчёной рыбы, доля — пополам.]

[Срок: к завтрашнему вечеру]

И тут же следом, красным:

[Внимание! Нагрузка 4 при Весе Слова 3!]

В глазах потемнело.

В висок ударило болью. Я пошатнулся и схватился за стойку, чтобы не упасть. Трактир покачнулся, поплыл и закрутился в цветастом водовороте. Голоса обозников слились в один сплошной гул.

Сквозь этот гул я вдруг увидел лицо Кузьмы. Он смотрел на свою руку так, будто это была не рука, а гадюка. Потом быстро глянул на меня, а следом по сторонам: видел ли кто?

Ещё рядом стояла Алёна.

Она смотрела не на меня. И не на Кузьму. Она смотрела туда, где между нашими ладонями только что была нить.

Лицо у неё было белое, как полотно.

Кузьма опомнился первым. Он выскочил из-за стойки — удивительно быстро для своего брюха, — схватил меня за один рукав. Алёна, очнувшись, вцепилась в другой. И вдвоём они потащили меня к выходу. Кузьма озирался на каждом шагу, будто нас кто-то преследовал.

Нас вытолкнуло на улицу, в сумерки, за угол трактира, к поленнице. Я привалился к стене. Голова гудела, как колокол.

Кузьма развернулся к Алёне и зашипел:

— Ты это видела?! Как он поставил печать без креста и целовальника? Ты кого ко мне привела?!

Алёна лишь ошарашенно смотрела на Кузьму в ответ.

— Демида...?

Глава 5. Математика отчаяния

— Демида?! — Кузьма аж поперхнулся. — Да я и сам вижу, что Демида! Корнёвы — бояре только по прозванию! Ни земли, ни холопов, дар у них давно уснул! У него на смотринах камень тёмный был — вся слобода знает! — Он ткнул в меня толстым пальцем. — Так ещё и печать без креста и целовальника! Что это было, Алёна? Увидит кто — и меня с вами на правёж потащат! Ты во что меня втягиваешь?!

Я сидел, привалившись к стене трактира, и пытался собрать мир обратно в кучу. Голова гудела. В висок всё ещё будто гвоздь вбили. Перед глазами плавали красные круги.

Бояре? Даже по прозванию? Это они про кого? Про меня что ли?

Ладно... Всё потом.

Сейчас передо мной стоял испуганный партнёр, у которого от страха тряслись все три подбородка. А испуганный партнёр — это партнёр, который завтра откажется от сделки… Дьявол! Всё только начало налаживаться! Не время прохлаждаться...

— Кузьма, — сказал я. Голос вышел хриплым, но ровным. — Тебе что важнее: откуда взялась печать или что гости рыбу хвалят, да денег тебе побольше занесут?

Кузьма возмущённо открыл рот, но тут же его закрыл.

— Слово наше теперь и меня и тебя держит, — продолжил я. — Видел свет? Вот. Я тебя не обману. А ты — меня. Так даже лучше, если подумать. Лучше, чем у тебя с поставщиками пива, верно?

Трактирщик долго смотрел на меня своими маленькими хитрыми глазками...

Ну давай… ДАВАЙ!

Вдруг он махнул рукой.

— Я трактирщик, — буркнул он. — Что в трактире видел — в трактире и осталось. — Он повернулся к Алёне и погрозил ей пальцем. — А ты, девка, его ко мне так больше не води. Сердце у меня не железное, чтобы так пугаться.

И, переваливаясь, он ушёл обратно к своим гостям.

Мы с Алёной остались вдвоём.

Она смотрела на меня так, будто впервые видела, но ничего не говорила.

Домой мы шли через то же поле.

Ночью оно было совсем другое. Рожь стояла вокруг нас чёрной стеной, и только колосья серебрились под луной. Кузнечики стрекотали... Где-то далеко, у реки, кричала выпь — глухо и жутковато, будто кто-то дул в пустую бутылку.

Алёна долго молчала. Я тоже не спешил начинать тяжёлый разговор. Голова понемногу прояснялась, и на смену боли приходили ровно те же вопросы, которые, должно быть, она хотела задать мне.

Первой не выдержала она.

— Ты и правда всё забыл? — тихо спросила она. — Совсем всё?

— Совсем, — сказал я, напрягаясь. В общем-то, я почти не соврал, но такое начало смущало. Она что-то подозревает? — Алёна, объясни мне пожалуйста, что это было? Свет этот. Печать... Что имел ввиду Кузьма?

Алёна тяжело вздохнула.

— У купцов есть право, — начала она. — Не у всех. Лишь у тех, кто им наделён. И слово у них... Весит. Не знаю как это описать — этому наверное только сами купцы, да в академиях всяких знают. Если просто: ударили по рукам при целовальнике, крест поцеловали — на обоих легла печать. И свет её видят все, кто рядом. Так что потом не отопрёшься.

— А если отопрёшься?

— Кто печать сломал — потерял своё право. Навсегда. Кто ж с тобой после этого торговать станет? Да и если кто порушил её — печать трескается и бьёт хозяина откатом. Больно бьёт. Иных и с ног валит.

Я остановился.

Вот оно что...

Горлов... Крест... Свет... «Ни он, ни люди его». А вечером того же дня — Степан с лодкой.

Значит, в ту ночь, когда Степан тащил нашу лодку, Горлова наверняка скрутило... И наша сделка теперь что? Недействительна? А... Так. Он пока мне ничего не говорил, к себе не звал. Будем считать что мы оба молчаливо друг друга поняли.

Я невольно усмехнулся. Вот это, я понимаю, неустойка. Без суда, без приставов — сразу бьёт по голове. Звучит надёжно.

— А ещё, — продолжала Алёна, — кто с правом, тот ложно креста не целует. Откат сразу с ног свалит, даже крепких. Потому на суде, коли спор, — кто отказался крест целовать, тот, считай, сознался, что виновен.

Так... Магический детектор лжи, значит. Удобно. Главное теперь самому на этом не попасться.

— Хорошо, — протянул я. — Это ты говоришь про купцов. А я тут причём? Я вроде не купец. Или все, кто торговать начал — сразу становятся купцами?

Алёна остановилась и посмотрела на меня с какой-то жалостью, что ли...

— Ох, Демидка-а-а... Тебя и правда крепко приложило. — Она покачала головой. — Ты — Корнёв. Сын боярский. Род ваш захудалый: ни земли, ни холопов, отец твой рыбой кормился. А всё ж бояре. В боярской крови дар живёт. Только у Корнёвых он давно уснул. Деды ещё его растеряли. Потому и камень у тебя на смотринах тёмный был. — Она понизила голос. — Да и не обучен ты ремеслу целовальному... Не должно было такого никак случится. Не может просто. Так что коли прознают смотрители — Курбатовы тебя к себе на службу заберут. И на цепь посадят. Будешь им до гробовой доски слово класть, куда велят. Да ты вообще хоть понимаешь, что без целовальника печать ставиться не может?!

Я стоял посреди ночного поля и переваривал её слова.

Сын боярский!

Я!

Тощий пацан в драной рубахе! И боярский сын?!

— Я — боярин? — тупо переспросил я.

— Боярин, — фыркнула Алёна. — В лаптях.

И тут я не выдержал и тихо рассмеялся. Вот это поворот... В прошлой жизни я полжизни пробивался из обычных пацанов в «федеральный бизнес». А тут — родился сразу боярином! Правда, без штанов... Но это дело поправимое.

Но смех мой быстро кончился.

Потому что я вдруг понял главное: всё это не байки. Не деревенские сказки про лешего и домового. Это всё: дар, какие-то смотрители, печати — это всё настоящее. Такое же настоящее, как мои светящиеся строчки перед глазами. Магия в этом мире — не легенда... Это как закон. Как налоги. Как гравитация! Это неотъемлемая и всем известная часть этого мира!

А я тут уже двое суток хожу и делаю вид, что ничего не замечаю...

— И тебя ж там аж скрутило, — пробормотала Алёна, задумчиво кивнув в сторону трактира. — Это откат, что ли? Но ты ж ничего не рушил...

— Не откат, — я потёр висок. — Перегрузка... Слишком много слов на себя взял, наверное.

— Слово тяжёлое, — серьёзно кивнула она. — Кто больше на себя набрал, чем снести может, того и гнёт. Так мне мамка моя говорила, пока... Не того...

Мы пошли дальше. И тут я вспомнил одну деталь. Маленькую, но важную.

В трактире Кузьма смотрел на свою руку. Испуганно, как на гадюку. Это понятно, он видел свет. Его, как сказала Алёна, видят все.

А вот Алёна смотрела не на наши руки, а на воздух между нашими ладонями. Туда, где была нить.

Нить, которую, судя по всему, видел только я. И — она.

— Слушай — начал я, осторожно подбирая слова. — А ты видела нить? Ну... Золотую такую нить...

Алёна споткнулась.

Я увидел, как задроджали её пальцы, сжимающие подол летника.

— Я... зрячая, — наконец сказала она очень тихо. — Нити вижу... Между людьми. Это у меня от матери...

Ага. Вот, значит, почему она тогда именно она нашла и вытащила меня из реки. И почему смотрела на меня в амбаре, как на загадку. Она что-то видит во мне?

— Никому, — она вдруг вцепилась мне в рукав и посмотрела в глаза. — Слышишь? Никому! Найдут смотрители — заберут!

Ну... Тайна на тайну.

Она знает, что я, видимо, могу класть печать без креста (Это ещё нужно будет проверить, но сама возможность... Не успокоюсь, пока не узнаю точно). А я знаю, что она какая-то местная магиня. Теперь мы друг у друга на крючке.

В бизнесе такое называется взаимными гарантиями. И, как ни странно, это самая надёжная основа для партнёрства.

— Жизнь меня научила слово держать. Ты не выдавай меня, а я не выдам тебя, — сказал я.

Она отпустила мой рукав. Кивнула. И пошла дальше.

У её ворот мы распрощались. Двор Кузнецовых был большой, богатый, с резными наличниками и тёсовыми воротами. В окнах их избы ещё горел свет.

Алёна взялась за кольцо калитки, обернулась — и... ничего не сказала. Только улыбнулась краешком губ. И скрылась за воротами.

А я пошёл домой.

Весь следующий день прошёл в ожидании.

Нога горела так, что я почти не вставал. Мать охала, меняла повязки и поила меня горьким отваром.

Так что сейчас, вырвавшись из удушливых тисков её заботы, я лежал у садка, в тени ивняка, и смотрел на воду.

Рыба в садке дохла. Как мать и предсказывала. С утра я выловил десятка два всплывших — их мы сразу пустили в печь, без соли, себе на прокорм. Ещё живые ходили по кругу медленно, тяжело, открывая рты у самой поверхности.

На дне Алёниного мешочка осталась лишь горсть бережёной соли. Мать её вчера припрятала — по крупинке, как золото. Хватало лишь на малую партию. Как раз Кузьме на вечер.

Я отобрал из садка самую крепкую рыбу и закоптил её сам. Снова разжёг маленькую топку под камерой, посидел на корточках, подержал жар.

А остальную живую рыбу — ту, что ещё шевелилась, — я выпустил обратно в реку.

Мать ахнула:

— Да ты что творишь?!

— Она всё равно до завтра не доживёт, мам. Пусть плывёт. Река нам ещё даст.

Мать посмотрела на меня как на сумасшедшего. А мне вдруг вспомнился Прохор: «Заведение у нас одно — река. Она щедрая». Ну что ж. Будем считать, что я вернул ей долг. Или хотя бы его часть.

На обед были опять пустые щи и пресная рыба. Я ел и думал о мясе... О простом куске мяса — жареного, с корочкой, с солью и перцем. Мысль о нём преследовала меня так навязчиво, что я, кажется, даже чувствовал его запах.

А потом я в тупую лежал и считал часы до вечера.

Вечером я понёс Кузьме вторую партию.

Трактир снова был полон народу. Обозники, купцы, дым вился под потолком. Кузьма, увидев меня, побледнел, потом покраснел, потом оглянулся по сторонам и замахал рукой — иди, мол, сюда, к стойке, быстро.

— Принёс? — прошипел он.

— Принёс.

Он схватил корзину, заглянул внутрь — и лицо его растаяло, как масло на горячем блине.

— Ох и хороша... — Он полез под стойку и достал маленький мешочек. — Твоя вчерашняя — подчистую смели. Обозники до последней косточки обглодали. Пива выпили — вдвое против обычного. Ты, чертёнок, прав был, ох прав...

Он развязал мешочек и отсчитал мне на ладонь монеты.

Двенадцать копеек.

Первые мои деньги в этом мире.

И тут перед глазами вспыхнуло:

[Обязательство 2 частично исполнено. Партия рассчитана — нагрузка снята до следующей партии]

[Получена награда: 2 ур.]

[Вес Слова 4]

[Получена награда за уровень: 1 очко характеристик]

По телу прокатилась тёплая волна — как будто я выпил стакан горячего чая с мёдом. Головная боль, ноющая с того вечера, вдруг отступила. Даже нога, кажется, стала гореть чуть меньше.

Свободное очко...

Прям как в игре. Только куда его вкладывать — пока непонятно. В листе, который мне показали тогда в соляном амбаре, никаких характеристик не было. Только вес слова, Нагрузка и навыки. Ни Силы, ни Выносливости, ни кнопки «прокачать».

Хотелось, конечно, сразу вложить его во что-нибудь, чтобы перестать валиться с ног от каждого сквозняка. Но я подумал — и решил придержать. Свободные деньги в первый же день не тратят. Это я усвоил ещё в девяностые.

Пусть полежит. Пригодится.

Кузьма тем временем уже тянул к себе мою корзину.

— А эту — в долю, как давеча? — деловито спросил он.

Я посмотрел на корзину. Потом — на свою ладонь.

Соль сама себя не купит...

— Нет, — сказал я. — Эту бери сразу. Выкупом. Сколько дашь?

Кузьма прищурился. Пересчитал рыбу толстым пальцем, шевеля губами.

— Шесть рыбин... — Он снова полез в мешочек. — Четыре копейки. Только, чур, по рукам не бьём! — Он поспешно убрал руку за спину. — Сердце у меня одно, и то не железное.

Я рассмеялся и шустро сгрёб монеты.

Отдал — получил. Обычный торг, как у всех на свете.

Двенадцать копеек да четыре...

Да я прям богатею!

— Слышь, — Кузьма наклонился ко мне через стойку, и от него снова пахнуло кислым пивом. — Новость тебе. Горлов Степана на конюшне выпорол. При всех. Народу собрал полдвора — смотрите, мол. За что — не сказывают, но все всё понимают.

Я промолчал.

— А самого Горлова, — Кузьма понизил голос до шёпота, — позавчера ночью скрутило. Будто кто жилу дёрнул. Лекаря к нему звали, кровь пускали. Говорят, рука до сих пор его плохо слушается.

Позавчера ночью...

В ту самую ночь, когда Степан тащил нашу лодку.