С.Л.О.В.О. : Долг серебром

Я сел на банку и вытер лицо мокрым рукавом.

Пудов семь. Может, восемь. Это больше сотни килограммов отборной рыбы. Лишь с одной тони!

В моё время за такой улов на Волге приехал бы рыбнадзор с понятыми, а то и с телевидением. Там реки давно выбраны до дна: сети, браконьеры, сливы с заводов. А тут... Тут река стояла полная, нетронутая. Как кладовая, в которую лет сто никто не заглядывал.

Вот это, я понимаю, сырьевая база.

— Я такого за всё лето не брал, — Матвей смотрел на меня из-под кустистых бровей, и в глазах у него было что-то очень похожее на испуг. — Ты откуда про косу знал, малой? Тут под ветлой испокон коряжник, сюда никто и не ходит...

— Да так... Повезло.

Дед прищурился. Долго жевал губами, будто пробовал моё «повезло» на вкус. Но допытываться не стал. Только крякнул и полез распутывать сеть.

Туман тем временем расползался. Солнце поднялось над лесом, и по воде побежали первые золотые блики. С берега, оказывается, на нас уже давно смотрели. Бабы с вёдрами, вышедшие по воду, стояли у самой кромки и не двигались. Какой-то мужик с удочкой. Двое мальчишек, разинувших рты.

Одна из баб медленно перекрестилась. За ней — вторая.

— Корнёв малой слово речное знает... — донёсся до нас шёпот над водой. — Вчерась утоп, сегодня рыбу видит...

— Тьфу ты... С нами крестная сила...

Я невольно усмехнулся.

Пусть говорят. Бесплатная реклама — лучшая реклама.

— Куда девать-то столько будешь? — проворчал Матвей, кивая на шевелящееся дно моей лодки. — Скупщики Горловские прознают — набегут. По копейке за корзину возьмут, и то с одолжением.

— Сырой я им ничего не продам, — махнув рукой тут же отрезал я. — А девать... Живой пока оставлю.

Чужая память подсказала сама: под берегом, у бани, отец когда-то сплёл садок — большую корзину из ивовых прутьев, наполовину утопленную в воде. Туда сажали улов, чтобы рыба жила до торга.

Мы подогнали лодки к берегу. Садок нашёлся там, где и должен был быть, — у мостков, под нависшим кустом ивняка. Старый, кое-где продранный, но целый. Вдвоём с дедом мы затянули дыры свежей лозой и стали перегружать рыбу. Лещи, оказавшись в воде, тут же ожили и пошли кругами вдоль прутьев.

Живая рыба не портится. Это я знал ещё со времён своей первой точки: живой товар не просит ни холодильника, ни соли, ни покупателя прямо сейчас.

Так что это была моя своеобразная страховка. Хотя бы на время. От чего именно страховка — я и сам толком не знал. Но солнце уже ощутимо пригревало затылок, и где-то на дне сознания неприятно скреблась мысль, что жара этим летом у реки — не мой союзник.

Я разогнулся, глядя на садок, и повернулся к деду.

— Треть — твоя.

Матвей уставился на меня так, будто я предложил ему жениться на щуке.

— Ты чего, малой? Лодка-то твоя. Сеть твоя. Яму ты нашёл...

— Без тебя я бы сейчас под той ветлой лежал. Вместе с сетью. Так что треть — твоя, — повторил я. — За помощь надо платить.

Дед помолчал. Потом медленно кивнул, и что-то в его лице переменилось. Будто мы с ним только что по рукам ударили, хотя руки-то оба держали в садке.

— Отец твой так же говорил, — буркнул он. — Ладно. Возьму.

Он набрал свою треть в корзины, кряхтя, загрузил их в долблёнку и оттолкнулся от берега.

А я выбрал из садка корзину рыбы получше — пару крупных лещей, судака, сига — и, хромая, потащил её наверх, во двор.

Мать стояла у ворот. Рядом с ней — Алёна: видать, прибежала спозаранку проведать, жив ли я ещё.

Обе смотрели на корзину.

— Демидушка... — мать ахнула и всплеснула руками. — Да откуда ж это?!

— С реки, мам. Там ещё много. Полный садок.

Она подошла, заглянула в корзину, тронула пальцем скользкий бок леща — и вдруг улыбнулась. А потом улыбка медленно сползла с её лица.

— Полный садок, говоришь? — тихо переспросила она.

— Пудов пять, если без Матвеевой доли.

Мать вздохнула и опустилась на чурбак у ворот.

— Сынок... Так ведь жара стоит. Вода у берега тёплая, как в бане. А рыбы там, поди, как сельдей в бочке. День, другой — и пойдёт кверху брюхом. Отец, бывало, больше пуда в садок не сажал. Знал: передушится.

Я открыл рот — и тут же закрыл.

Ну конечно... Кислород!

Вода нагревается — кислорода в ней меньше. Рыбы много — кислород кончается быстрее. В магазинах живая рыба плавала в аквариумах с компрессорами, и всё равно помирает процентов пять в жаркие недели. А здесь — тёплая отмель, плетёная корзина и пять пудов рыбы, набитой туда, как пассажиры в утреннюю электричку.

Страховка оказалась с подвохом... У меня где-то два дня. От силы три.

Так. Ладно. Думаем дальше.

Коптить? Горячим способом — час-полтора, и готово. Но горячее копчение живёт дня три, не больше. Куда я за три дня дену пять пудов рыбы, если весь берег продаёт её горловским скупщикам за копейку? Съедим? Мы с матерью столько и за месяц не осилим.

Значит, холодное копчение. Холодная рыба живёт неделями, а то и месяцами. Её можно везти, хранить, продавать дорого и без спешки. Но для холодного копчения рыбу сперва надо выдержать в рассоле. В тузлуке. А тузлук — это вода и соль. Много соли. Пуд, а то и два на такой улов.

— Мам, — сказал я. — Где взять соль? Прямо сейчас.

Мать посмотрела на меня так, будто я её спросил, где взять жар-птицу.

— Соль у нас идёт по гривне за пуд. И продаёт её только приказчик Горлова. Больше ни у кого в волости соли нет.

— А дома?

— Последнюю на поминки извели. Ни крупинки не осталось.

Я посмотрел на корзину. На садок внизу, под берегом. На свои пустые руки.

Гора рыбы, которой нужен консервант. И единственный консервант во всей волости — в руках одного человека. Причём, что самое грустное, того самого, которому я, к тому же, ещё и должен.

Изящно, ничего не скажешь. Это как купить ресторан и узнать, что холодильники в городе сдаёт в аренду только твой главный конкурент.

— Значит, иду к Горлову, — сказал я вслух.

— Куда?! — мать вскочила с чурбака.

— Мне всё равно к полудню к нему. Евсей вчера велел. Заодно и про соль узнаю. Одним махом двух зайцев.

— Не пущу!

Она встала передо мной, раскинув руки, — маленькая, худая, в своём тёмном платке. Совсем как вчера с ухватом против Евсея.

— Не пущу одного! Ты на ногах еле стоишь! Они ж тебя там... Схватят и в работники, и поминай как звали! Отца не уберегла, так хоть тебя...

Голос у неё сорвался. Алёна шагнула к ней и молча взяла за локоть.

— Мам, — я поставил корзину на землю. — Послушай. Если я к нему не приду — меня приведут. Сама слышала. А приведённый должник — он уже не должник. Он — пленный.

— Тогда я с тобой пойду! Или Матвея кликну...

— Нет, — сказал я твёрдо. — Приду с мамкой — он решит, что я сопляк. А с сопляком и вовсе разговор короткий. Так что давай без этого. Сам решу.

Мать смотрела на меня долго. Губы у неё дрожали. Потом она отвернулась и махнула рукой — то ли «иди», то ли «пропади ты пропадом».

— Я побуду с тёть Агафьей, — тихо сказала мне Алёна. — Иди уж. Купец.

Я выбрал из корзины рыбу посвежее и покрупнее, переложил в другую корзину, поменьше, и взвалил её на здоровое плечо.

Пусть Горлов видит, что с меня есть что взять.

Дорогу к соляным амбарам я не знал. Зато знали её ноги Демида.

Они сами вели меня по пыльной улице мимо покосившихся заборов, мимо колодца с журавлём, да мимо церкви с облупленной маковкой. Чужая память заботливо подсовывала мне имена: вот двор Ефимовых, вот кузня, вот лавка, где в позапрошлую зиму мы выменяли на рыбу пару лаптей. Я шёл и узнавал этот мир, как старый фильм, который смотрел когда-то в детстве, но забыл всё, кроме пары кадров.

Ближе к пристани запахло уже по-другому. Рыбой, дёгтем, сырым деревом.

На берегу у помоста стояли горловские скупщики — трое мужиков с весами и мешком медяков. К ним одна за другой подходили бабы и рыбаки с корзинами. Скупщик заглядывал в корзину, морщился, бросал в протянутую ладонь медную монетку — и корзину тут же опрокидывали в большой чан.

Никто особо не торговался, за совсем уж редким исключением.

Один из скупщиков заметил мою корзину и лениво махнул рукой:

— Эй, малой! Почём отдашь? Копейка за корзину?

— Не продаётся, — бросил я, не останавливаясь.

Скупщик лишь хмыкнул мне в спину. Ну и пусть хмыкает.

Соляные амбары Горлова стояли у самой пристани — длинные, на сваях, крепкие и новые, не чета избам вокруг. Над воротами на свежей доске было выжжено клеймо — что-то вроде скрещённых весов. У ворот сидел Евсей и что-то карябал на бересте.

Едва увидевменя он довольно осклабился.

— Пришёл-таки... А я уж думал, ты в бега подался.

— Никуда я не побегу.

Улыбка у Евсея стала чуть кривее.

— Ну-ну. Жди тут. Хозяин занят.

И меня оставили в сенях.

Я стоял, привалившись к стене, с корзиной у ног. Минута. Пять. Десять. Мимо таскали мешки, кто-то ругался, где-то звякали гири. Бедро от ходьбы у меня разболелось так, что хотелось сесть прямо на пол.

И я вдруг усмехнулся.

Восемь минут на проходной. Восемь — в вестибюле. Федеральная сеть, двадцать первый век, стеклянный офис — и соляной амбар на сваях в тысяча пятьсот семьдесят восьмом году. А приём один и тот же: заставь человека ждать, и он сам начнёт себя чувствовать просителем.

Видать, это правило вечное...

Только я в этой игре давно не новичок.

Наконец Евсей махнул рукой: мол, заходи.

Внутри пахло так, что защипало глаза. Соль была везде. В мешках, сложенных до самого потолка. В ларях. В воздухе — мелкой, едкой пылью, оседающей на губах. На полу — серая солевая корка, хрустевшая под ногами, как наст. У стены — огромные весы-коромысло с медными чашами, возле них — гири, сложенные пирамидой.

У весов стоял человек и отвешивал соль.

Высокий, сухой, в тёмном кафтане без единой лишней нитки. Сапоги сафьяновые, красные, — единственное яркое пятно во всём этом сером царстве. Борода короткая, седая на висках, ухоженная.

Лука Савельич Горлов.

Он не обернулся. Положил на чашу ещё одну гирьку, дождался, пока коромысло выровняется, и только тогда что-то пометил на дощечке.

— Корнёв, — сказал он, не глядя на меня. Голос у него оказался мягкий, почти ласковый. — Ставь, что принёс.

Я поставил корзину на пол.

Горлов наконец повернулся. Смерил меня взглядом — от макушки до босых ног и обратно. Взглядом, которым на рынке оценивают бычка: сколько мяса, сколько костей, сколько с ним возни.

А потом посмотрел на корзину.

И вот на рыбу он смотрел совсем по-другому. Внимательно. Цепко.

— Утренняя? — спросил он.

— Утренняя.

Горлов кивнул работнику. Тот без лишних слов подхватил мою корзину и поставил её на чашу весов. Коромысло тут же качнулось. Горлов подложил гирьку, другую.

— Пуд с четвертью, — сказал он. — У тебя лишь одна корзина?

— Это — лучшее из одной тони. Остальное у меня в садке.

Что-то мелькнуло у него в глазах... Мелькнуло и тут же пропало. Он кивнул работнику — корзину сняли — и опустился на лавку за столом. Мне сесть не предложил.

Ну и ладно. Постою.

— Зачем пришёл, знаешь? — спросил Горлов.

— Знаю. Пришёл узнать, сколько я тебе должен.

— Отец твой должен, — мягко поправил Горлов.

— Отца нет. Долг на мне. Так сколько?

Горлов помолчал. Потом достал из ларя на столе свёрнутый лист, развернул его и положил передо мной. Но так, чтобы я мог видеть, а дотянуться — нет. Пальцы его при этом лежали на краю листа.

— Смотреть — смотри. Руками не трогай.

Я наклонился.

Буквы были совсем непривычные. Чужая память Демида здесь помогала плохо — парень, похоже, грамоте был учён еле-еле. Но кое-что я разобрал. Слово «серебром». Слово «двадцать». И внизу — вместо подписи — крест. Отец Демида, выходит, писать тоже умел не шибко.

Крест, кстати, был весьма кривой. Будто его ставили второпях. Или чужой рукой.

Что-то в этом кресте меня кольнуло. Но что именно — я пока не понял.

— Двадцать рублей серебром, — спокойно сказал Горлов. — Брал отец твой по весне. Срок был Покров. Да в расписке прописано: со смертью заёмщика — долг немедля. Так что — давай сейчас. Всю сумму.

Двадцать рублей.

Я не знал, много это или мало. Но по тому, как Горлов это сказал — буднично, словно речь шла о мешке репы, — понял: много. Очень много. Столько, сколько мне сейчас не собрать.

— Денег у меня нет, — сказал я. — И ты это знаешь.

— Знаю, — согласился Горлов. — Потому изба твоя, лодка, сети и котёл — мои. А тебя возьму в работники. Покуда не отработаешь.

— Хорошо, — кивнул я.

Горлов приподнял бровь.

— Хорошо?

— Давай посчитаем, — сказал я. — Чисто по-купечески.

И стал загибать пальцы.

— Изба. Гнилая. Венцы трухлявые, крыша течёт. Продать — дай бог пару рублей выручишь. Лодка старая, сети драные, котёл худой. Ещё рубль. Ну, полтора. Итого — три с половиной из двадцати. Шестнадцать с половиной — убытку.

Горлов помолчал. Только пальцы его постукивали по краю расписки.

— Теперь я, — продолжил я. — Работник. Посмотри на меня, Лука Савельич. Внимательно посмотри. Нога разодрана до кости, голова пробита, плечо не поднимается. Это меня, кстати, твой Степан вчера обухом приласкал. Я неделю такой жизни не протяну. Помру у тебя на дворе — и что? С мёртвого меня ничего не взять. Ни рубля, ни копейки. Ещё и хоронить за свой счёт придётся.

— А ты дерзкий, — заметил Горлов с интересом.

— Я считать умею. А теперь — вот это.

Я кивнул на корзину у весов.

— Пуд с четвертью лучшей рыбы — за одно утро. С одной тони. А в садке ещё пять пудов. И завтра будет столько же. И послезавтра. Живой я — с промыслом. Мёртвый — с убытком. Выбирай.

Горлов долго смотрел на корзину. Потом — на меня.

— И чего ты хочешь?

— Отсрочку, — сказал я. — До Спаса. И я верну всё. Сполна.

— До Спаса? — Горлов чуть улыбнулся уголком рта. — Это всего лишь две седмицы. Чем отдашь, рыбак? Рыбой? Рыбу мне и так весь берег несёт. Двадцать рублей рыбой — это ж сколько корзин... Ты до Покрова сетью махать будешь, и то не выйдет.

— Сырой — да, продают задёшево, — согласился я. — А вот копчёной — совсем по другой цене. И ты это знаешь.

Вот теперь он улыбнулся по-настоящему.

Тонко и понимающе. Как улыбается взрослый, когда ребёнок наконец сам дошёл до того места, где его уже давно поджидает ловушка.

— Коптить-то, рыбак, солью надо, — мягко и ласково сказал он. — А соль у меня.

— Знаю.

— Так возьми.

Он откинулся на лавке и развёл руками, будто предлагал мне весь этот амбар.

— Возьми соль в долг. Сколько надо — пуд, два, пять. А я впишу её в расписку. С припиской.

С припиской...

Я прямо почувствовал, как внутри что-то холодно щёлкнуло. Будто ключ повернулся в замке.

— С припиской — это сколько? — осторожно спросил я, уже чуя размеры нависшей надо мной задницы.

— Знаешь, а как и у всех. По моей цене, да с моим ростом. Отдашь к Спасу всё разом — и долг, и соль.

По его цене... С его ростом… Вот же кредитор недоделанный...

Я знал эту схему. Её знает каждый, кто хоть раз брал товар под реализацию у поставщика-монополиста. Он сам назначит цену за соль. Сам же назначит мне процент. Сам посчитает, сколько я ему буду должен к сроку. А расписку — ту самую, с кривым крестом — мне даже потрогать не дадут.

И через две седмицы долг будет не двадцать рублей. А тридцать. Или сорок. Сколько ему вздумается. И отдавать я его буду до самой смерти — и своей и матери.

Вот, значит, ты какой, Лука Савельич. Ты не бьёшь топором... Топором у тебя Степан бьёт. А ты бьёшь деньгами и бумагой.

А пошёл ка ты...

— Нет, — сказал я.

Горлов приподнял бровь.

— Нет?

— Спасибо за доброту, Лука Савельич. Но соль я, пожалуй, найду сам.

— Найдёшь? — Он даже рассмеялся. — В волости соль только моя, рыбак. Вся. До последней горсти.

— Значит, найду не в волости.

Горлов перестал смеяться. Посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

Тишина между нами повисла такая, что стало слышно, как с потолка сыплется пыль.

Потом он медленно мне кивнул.

— Живой должник с промыслом выгоднее мёртвого, тут ты прав — сказал он, будто сам себе. — Будь по-твоему. Сроку тебе до Спаса.

Я выдохнул. Но рано.

— Не выйдешь к Спасу с деньгами, — всё так же мягко и так же буднично продолжил Горлов, — дом и сети мои. И ты — мой. И мать твоя — тоже. Пойдёте ко мне на двор оба. Насовсем.

Дом и сети. Ты и мать. Всё — товар. Всё — на весы.

— И до Спаса, — сказал я, — ни меня, ни мать, ни двор твои люди не трогают.

— Моим людям до тебя вообще дела нет и быть не должно, покуда я не скажу, — Горлов пожал плечами. — Долг подождёт до Спаса — и они подождут. Ступай.

Я протянул ему руку. По привычке. Сделку закрывают рукопожатием — так было в Москве, так, наверное, было везде.

Горлов посмотрел на мою руку. Посмотрел так, будто я протянул ему дохлую рыбину.

— С должниками я по рукам не бью, рыбак, — сказал он. — Должники мне кланяются.

Я опустил руку.

Кланяться я этому ушлёпку точно не стану...

Горлов уже отвернулся к весам. Разговор, по его разумению, был окончен.

А я стоял и прокручивал в голове его последние слова.

«Покуда я не скажу».

Вот она, дыра.

Люди его меня не тронут — покуда он не скажет. А скажет он, когда ему вздумается. Хоть завтра. И никто ему слова поперёк не вставит: свидетелей нет, бумаги нет. А то, что мне сказано в соляном амбаре с глазу на глаз, — ветер. Сегодня дует в одну сторону, завтра — в другую.

Ну уж нет. Таких договорённостей я в прошлой жизни повидал. И чем они кончаются — тоже. Кто там у нас сделки заверял в древности...?

— Лука Савельич, — ласково в тон ему вдруг сказал я.

Горлов не обернулся.

— Отцову бумагу ты мне показал. А отсрочку свою — на словах даёшь. Слово без свидетеля — что вода в решете: сегодня есть, а завтра нет. Зови целовальника.

Работник у весов так и замер с гирькой в руке. Евсей в дверях поперхнулся.

Горлов медленно повернулся ко мне. Посмотрел долго, внимательно — будто впервые разглядел, кто перед ним стоит.

— Целовальника, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Отец твой, бывало, про Ерофея и не вспоминал. Шибко грамотный что-то ты стал, рыбак. С того света, видать, умнее возвращаются?

Я промолчал. Сказать мне на это было нечего — по крайней мере, ничего такого, что не отправило бы меня прямиком на костёр инквизиции… Или кто у нас там на руси был?

А Горлов вдруг усмехнулся.

— А ведь и правда. Мне при Ерофее даже спокойнее: от крестного слова ты точно не сбежишь. — Он повысил голос: — Евсей! Кликни Ерофея из земской избы.

Евсей, бурча что-то себе под нос, исчез.

И мы стали ждать.

Вернее, ждал я. Горлов ждать не умел — или не считал это нужным. Он вернулся к весам и снова принялся отвешивать соль, будто меня тут и не было. Мешок, гиря, отметка на дощечке. Мешок, гиря, отметка. Ни одной потерянной минуты зазря.

Я стоял, переминаясь с ноги на ногу, — бедро горело так, что впору было взвыть, — и поневоле смотрел на него с чем-то вроде уважения. Неприятный тип. Опасный. Но работать умеет. Таких противников я в прошлой жизни ценил больше всего — с ними хотя бы понятно, на каком языке разговаривать. И на таких же я и равнялся.

Ерофей пришёл через четверть часа.

Сначала в дверном проёме потемнело — так, будто кто-то заслонил собой солнце. Потом в амбар, пригнувшись под притолокой, вошёл великан. Иначе и не скажешь. Плечи — в дверь едва пролезли. Борода — как копна сена после дождя. Руки — каждая с мою голову. И глаза — сонные, медленные, как у вола, которому всё на свете давно известно и ничто уже его не удивит.

На груди у него, на толстой цепочке, висел медный крест, начищенный до блеска — губами, надо думать, а не тряпкой.

Ерофей. Целовальник. Чужая память выдала про него немного: при нём на селе крестом слово крепят. И, говорят, лишнего слова он за всю жизнь не сказал. Ни разу.

— Об чём уговор? — прогудел он, оглядев нас обоих.

Голос у него был под стать росту — будто в бочку говорил.

Горлов отложил гирю.

— Долг Корнёва-отца — двадцать рублей серебром. С ростом и пеней, как в расписке писано. Долг на сыне. Сроку ему — до Спаса, до полуночи. Не отдаст — двор, лодка, сети мои. А сам с матерью — ко мне, головой.

Ерофей медленно перевёл взгляд на меня.

— Так?

— Так, — сказал я. — И ещё. До Спаса ни Лука Савельич, ни люди его — ни меня, ни мать, ни двор не трогают.

Ерофей помолчал. Потом так же медленно повернулся к Горлову.

— Слыхал, Лука Савельич? Люди твои — тоже.

У Горлова чуть дёрнулась щека. Самую малость.

— Слыха-а-ал.

Ерофей снял крест с шеи и протянул его на огромной ладони.

— Целуйте крест. И по рукам.

— По рукам — с ним? — Горлов брезгливо поморщился.

— Обычай, Лука Савельич, — прогудел Ерофей. — Не мной заведён.

Горлов поцеловал крест — быстро и буднично. Потом Ерофей поднёс крест ко мне.

Крест был тёплый от его ладони. Пах медью и воском.

Последний раз я целовал крест, наверное, на маминых похоронах. Священник тогда подставил его, а я, шестнадцатилетний, не знал, куда деть руки, и потом весь вечер чувствовал на губах этот металлический привкус...

Я наклонился и коснулся креста губами.

Горлов нехотя протянул мне руку, чуть присыпанную солью.

По рукам он с должниками не бьёт, значит. Ну-ну.

Я ударил по его ладони.

И тут в груди у меня что-то вдруг щёлкнуло.

Будто внутри что-то провернулось и встало на место.

А потом нас окатило светом.

Не ярким — бледным, золотистым, как от свечи, которую поднесли к лицу в тёмной комнате. Свет вспыхнул на Горлове, на мне, на наших сцепленных руках — и тут же погас, будто его и не было.

Я застыл.

Работник у весов перекрестился. Евсей в дверях даже не моргнул. А Горлов спокойно убрал руку и вытер ладонь о кафтан — так, словно испачкал её в рыбьей слизи.

Они видели... ВСЕ ОНИ ЭТО ВИДЕЛИ! И никто не удивился...!

— Печать положена, — буднично сказал Ерофей и повесил крест обратно на шею.

Печать...

Я впервые слышал это слово. Вернее, Демид, наверное, слышал его сотню раз — но для меня оно прозвучало как термин из чужого мира. Печать. Положена. На что? На кого? Что, чёрт возьми, это был за свет?!

Спросить я не успел.

Перед глазами вспыхнуло:

[Обязательство 1.]

[Кредитор: Лука Горлов. Долг: 20 рублей серебром + рост и пеня — со слов кредитора.]

[Срок: 14 дней, до Спаса.]

[Провал: кабала.]

[Награда: 2 ур.]

А следом, без спросу, развернулся целый лист — будто анкета, которую на меня завели где-то наверху:

[Демид Корнев, уровень 1]

[Вес Слова: 3]

[Нагрузка: 3/3]

[Навыки: Водослух 3 ур., Крепкие лёгкие 1 ур.]

[Неисполненный долг: 2]

Свет видели все. А вот эти строчки, видимо — только я. Они висели в воздухе прямо над головой Горлова, который уже снова стоял у своих весов, — и никто, кроме меня, на них не смотрел и, кажется, их не замечал.

Срок. Сумма. «Со слов кредитора» — ну хоть Система понимает, с кем я связался.

Вес Слова — три. Нагрузка — три из трёх. Что бы это ни значило, звучало это как кредитный лимит, выбранный под ноль.

Я вышел из амбара на свет, прищурился от солнца и остановился на крыльце.

И только тут до меня дошло.

Это же квест! Самый настоящий квест. С таймером, с наградой и наказанием за провал. Как в тех игрушках, в которые я резался в общаге.

Только в игрушке, если провалил, можно начать заново. А здесь — двор, сети, мать и я. Насовсем.

В девяностые, по крайней мере, хоть пистолет показывали. Честнее как-то было...

Домой я вернулся без корзины и с пустыми руками.

Алёны уже не было — мать сказала, что за ней прибегал соседский малец: мачеха кликала. Мать сидела на крыльце и, увидев меня, вскочила так быстро, будто ждала у окна с самого моего ухода.

— Ну?! Что?!

— Отсрочку дал, — сказал я. — До Спаса.

Мать прижала ладони к щекам.

— Дал?! Горлов — дал?! Господи... А сколько? Сколько отец ему...

— Отдадим, мам, — перебил я. — Всё отдадим.

Она посмотрела на меня пристально. Материнским взглядом, от которого не спрячешься ни в каком веке. Почувствовала — что-то я недоговариваю. Но спрашивать не стала. Только кивнула и отвернулась к печи.

Про двадцать рублей я промолчал. И про «насовсем» — тоже.

Незачем ей пока это знать. Ей и так бед хватает.

Я спустился к садку. Рыба ещё ходила кругами, но уже явно медленнее. Пара мелких лещей лежали у самой поверхности, лениво шевеля жабрами. Начинается...