С.Л.О.В.О. : Долг серебром

Слаб человек, что тут скажешь?

Набрал Максима. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый — и тишина.

Шестой гудок. Седьмой. Восьмой...

— Слушаю. — В трубке раздался сухой голос. Совсем не его...

— Макс, привет. Ты чего не спишь?

— Я спал. Два часа ночи. Ребёнок только затих.

— Так, ну, раз не спишь... — я вздохнул. — Говори. Я слушаю.

Он замолчал. Дождь стучал по крыше. Дворники махали. Раз... Два... Три...

— Максим, ну говори же.

— Ты подписал.

— Я подписал.

— Единолично.

— Да.

— Хорошо. — В трубке раздалось шуршание бумаги: он что-то перевернул на своём столе. — Тогда я скажу, чтобы ты знал заранее. В понедельник к тебе придёт письмо.

— Какое письмо?

— Претензия, Артём. А следом — иск.

— Иск?.. — я даже рассмеялся. — За что?!

— За полтора года моей работы. За клиентов, которых привёл Я! За договорённости, которые в гараже были на двоих, а в контракте стали на одного. Ты нажёб... — он осёкся, выдохнул. — Нет. Ты даже не нажёб. Нажёб — это быстро, это по-мужски. Ты же тихо переписал всё на себя и ждал, что я сам всё пойму и промолчу.

— Никто ничего не подписывал про дружбу. Это вообще другая история!

— Это та же история, Артём. И ты в ней знал всё с самого начала. И знал, что я знаю. И всё равно подписал, Артём. Молча. Даже не позвонил мне. Я узнал из системы, что сделка зарегистрирована. Понимаешь? ИЗ СИСТЕМЫ! Я три дня отирался, как дурак, говорил всем: «Артём не такой, сейчас позвонит». А потом открыл реестр и...

— Максим, я хотел позвонить...

— Кому ты мелешь? Ничего ты не хотел. Ты хотел, чтобы всё само рассосалось. Это разные вещи, Артём. Первое — про человека. Второе — про труса.

— Максим...

— Ты дружбу в унитаз спустил, Артём.

И тишина.

Дождь. Стёкла. Дворники раз-два. раз-два.

— Максим, ну что ты... Погоди. Я не... Это не... Я подумал, что...

— Да. Ты подумал. Ты. Подумал. И у тебя всё сошлось, что чужое — твоё.

— Так, я не понял. А что мне теперь...

— В понедельник узнаешь.

— Максим!

Гудки.

Он сбросил.

Я держал телефон у уха и слушал мёртвый сигнал. Потом опустил руку на руль — и понял, что она трясётся.

Не от страха. От ярости. Ярость — это когда внутри всё горит и бурлит. Если бы я тогда думал головой, то понял бы: настоящая беда была не в том, что Максим пойдёт в суд. Беда была в том, что он ни разу даже не повысил голос.

Я швырнул телефон на пассажирское сиденье. Он сполз под куртку и затих там — как и моя совесть. Просто затих...

Дворники махали. Раз. Два.

Впереди показался ещё один прямой кусок. Длинный. Пустой. Дождь стучал по крыше ровно, гипнотизирующе, как метроном.

Ты дружбу в унитаз спустил.

Вот эти слова крутились у меня в голове. Первые круги они ещё спорили, злились, находили оправдания. А на следующих кругах — уже не спорили. На следующих кругах они просто шли рядом со мной, как тихий приговор, и я уже не мог вспомнить, зачем я вообще с ним так поступил. Не за деньги же. Не в деньгах же дело было.

Зачем...?

Я знал его двадцать лет. Он был свидетелем на моей первой свадьбе, которая кончилась быстро и глупо. Я был свидетелем на его второй. Мы вместе вывозили его жену из роддома — я вёл машину, пока он сидел сзади со свёртком и ревел, зараза такая, громче ребёнка. Он дал мне денег, когда я продал машину, чтобы открыть первую точку. Не в долг дал — просто дал, и мы оба делали вид, что так и надо.

И вот на этих кругах — на каком-то там очередном круге — прямая кончилась.

Я даже не заметил, как она кончилась. Она всегда кончается как-то внезапно. Дорога просто свернула — резко, коротко, налево, на шпильку. Радиус метра три. При скорости девяносто... В дождь. На мокром асфальте.

Я успел сделать три вещи.

Схватиться за руль.

Вывернуть его до упора.

И утопить тормоз в пол.

Машину тут же повело набок. Заднюю часть сорвало, как салфетку со стола, меня качнуло вправо, потом влево, потом — вперёд, но уже не туда, куда ехала машина, а туда, куда она летела.

Я увидел столбик ограждения.

Я увидел, как он приближается.

И я услышал собственный крик — тонкий, чужой, застрявший где-то в горле.

Удар.

Хруст железа. Стекло лопнуло белой шрапнелью, и весь мир вздрогнул. Ремень врезался в ключицу, подушка ударила в лицо, и на долю секунды в мире не осталось ничего, кроме белого.

А потом ощущение полёта.

Машина летела. Я чувствовал это всем телом — живот поднимался, как в лифте, уши закладывало, а за стёклами медленно, лениво переворачивалась чёрная масса.

Вода.

Бурная горная река, в которую я летел вместе с машиной.

Последнее, что я успел подумать: сейчас я узнаю, прав был Прохор или нет.

А потом была только тьма.

Настоящее время

Рывок!

Чудовищный рёв водной стихии заложил уши, а лёгкие сжало от нехватки воздуха.

Глаза открылись сами, потому что тело орало ВОЗДУХУ! И я молотил руками, загребая воду, пока не вылетел на поверхность и жадно не вдохнул. Первый вдох ворвался в горло вместе с водой.

Я закашлялся, ушёл под воду и снова вылетел вверх!

Холод.

Такого холода я не чувствовал никогда. Это был не холод из детства, из проруби, где рядом берег и мама. Это был холод воды, которой всё равно. Воды, которая тебя даже не за-ме-чает, стремясь перемолоть в своей массе.

Вокруг была ночь. Где-то далеко гудело и ревело — огромно, просторно, как стадион, когда забивают гол.

В этот миг я даже не помнил, как меня зовут.

Тут же огромная тень накрыла меня!

Огромная тёмная масса вдруг выросла откуда-то справа — я едва успел повернуть голову ей навстречу — и тут же чудовищная тяжесть врезалась мне в лоб. Мир ушёл вниз. Вода сомкнулась над головой, и уши заложило так, что рёв реки превратился в протяжный гул.

Под водой я разглядел какое-то белое крошево и чёрные силуэты. Что-то огромное прошло надо мной, выдавив пузырь воздуха из моего же рта. Я потянулся за ним — за своим воздухом — руками, как дурак. Пузырь ушёл вверх, к жизни. Я же остался внизу, у самой смерти.

Лёгкие горят.

Мощным толчком выбрасываю себя наверх — и в безумной круговерти водной стихии успеваю разглядеть то, что ударило по мне.

Бревно.

Огромное, мокрое, чёрное от воды, оно крутится рядом, как разъярённый зверь. Я сгребаю воду руками, борюсь с течением, и с трудом обхватываю его шершавую, влажную кору. Кора скользит, пальцы сводит судорогой, но я держу. Я держу, потому что это единственное во всём мире, что держит меня.

Вода ревёт где-то слева. Или справа. Хочется думать, что слева.

И тут перед глазами вспыхивает.

[Внимание! Активирован навык: Водослух 1 ур.]

Что...?

Нити.

Всё пространство вокруг меня вдруг оказывается расчерчено нитями. Сотнями! Они светились в тёмной бушующей массе — тонкие и натянутые, словно живые. Красные тянулись туда, где вода бурлила белой пеной и где темнели камни. Синие — в промежутках, в щелях, в паузах между ударами волн.

Почему я сразу понял, что это течения, — не знаю. Но от чего-то я точно понимал, что жизнь моя там, где горят синие полосы света. Понимал это без объяснений.

Где-то на краю зрения снова вспыхнули размытые буквы:

[Подсказка: синяя нить: проход. Красная нить: смерть.]

Красные предатели вели меня под клыки камней. Под брёвна вращающиеся. В воронки. В те места, где через минуту вода сжала и утопила меня

Синие дарили надежду.

Бревно дёрнулось, кувыркнулось, и меня окунуло в ледяную воду с головой. Я захлебнулся, вынырнул, закашлялся — и увидел: слева в двух метрах красная нить уходила в бурлящую пену, а прямо по курсу, метрах в трёх, синяя петляла между камней.

Голова заорала, что это галлюцинации умирающего мозга. Но решение приняли руки.

Я толкнул бревно влево, к синей, срывая кожу с колена, но отталкиваясь от очередной скалы.

Течение сопротивлялось — оно отчаянно не хотело отпускать меня из лап смерти, но я боролся и побеждал его. Бревно проскочило в разрыв, а я следом за ним, и красная нить прошла справа так близко, что я мог бы её коснуться, если бы потянулся носом. За моей спиной вода с грохотом обрушилась на то место, где я был секунду назад.

Так... Вот так теперь всё будет!

Голова ухнула в фазу, когда мысли несутся картинками. Я увидел офис на пустые — где мы с Максимом красили стены в три часа ночи и надеялись, что когда-то разбогатеем. Увидел гараж, где мы делили будущую прибыль, вычерчивая цифры мелом прямо на стене. Увидел его жену, которая принесла нам чаю и сказала: «Мальчики, вы там не оголодаете?»

А потом я увидел эту проклятую графу «Владелец» и пустую строчку рядом.

Красные нити, зашёлся в истерике мой мозг, вот где они были на самом деле! Только тогда я их не видел!

Волна подняла бревно и меня вверх. Воспалёнными глазами я смотрю на синие нити и гребу! Гребу изо всех сил!

Волна — и вниз. Смотрю на нити... Гребу… ГРЕБУ!

Красная — справа, у самого камня, который я увидел в последний миг и шершавая скола разодрала кожу на спине. Синяя — чуть левее, там, где вода пока гладкая. Я подтянулся на бревне, перевалил его набок и ушёл под воду за синей ниточкой.

Звук бушующего потока прогудел совсем рядом, но всё же мимо. Жуткий рёв течения пришёлся в сантиметрах от моего уха, но уже остался позади.

Дальше — ещё быстрее. Я научился читать спасительные нити прямо на ходу: две синие рядом — верная, короткая синяя перед белой стеной пены — обманка, она кончалась, упираясь в камень, куда я совсем не мог дотянутся; длинная синяя, что тянулась вдоль тени скалы, — дорога. Нити мигали, двигались, словно живые, дышали вместе с рекой, и я судорожно дышал с ними в такт, раз за разом вырываясь из хватки смерти.

Сколько это продолжалось — не знаю. Час. Два. Три. Время в воде измеряется не часами, а волнами. Я минул сотню красных. Некоторые — на расстоянии ладони. Один раз бревно крутануло, и я с минуту летел над водой без опоры, между двумя красными нитями, и синяя была одна-единственная — узкая, как щель в заборе. Я в неё и втиснулся. Вдвоём с бревном, на которое упал через секунду. Кора содрала кожу с груди, а я даже не заорал — берёг воздух и боялся его потерять.

Но и ошибки я тоже допускал...

Один раз — ровно один: взял короткую синюю ниточку перед белой стеной пены, поверил, что прорвусь на скорости, — и нить кончилась прямо в камне. Я отвернул бревно в последний момент, боком, ребром, — и камень всё равно проехал по мне, по бедру, вылущив такой кусок мяса, что вода вокруг на секунду стала тёплой. Красная нить за камнем даже не мигнула. Она просто ждала, пока я сам упаду в её объятия...

Больше коротким синим путям я не верил.

И чем дальше, тем чётче они для меня становились. Сначала я видел линии. Потом — их толщину и силу: жирная, быстрая, спокойная. Потом — на десятый, кажется, десяток волн — я начал различать и то, чего не было видно сразу: за стеной дождя, за поворотом, за скалой. Словно непонятный мне навык, глядя через мои глаза, учился сам, и учился быстро, потому что плата за ошибку была чрезмерно высока.

Пальцы уже не разгибались. Плечи горели. Ног я не чувствовал. Я перестал мёрзнуть — и это был плохой знак, очень плохой знак, но синие нити всё вели и вели меня вперёд, и я полз по ним, как по лестнице над пропастью.

Где-то в середине этой дороги ко мне наконец вернулось моё имя.

Я поймал себя на том, что судорожно шевелю губами: Ар-тём. Ар-тём.

Как будто кто-то очень далеко, на другом конце воды, звал меня по имени. Я за это имя уцепился, как за бревно. Пока помнишь, кто ты — ты ещё человек. Перестанешь — и вода заберёт не просто тело, а тебя самого.

— Артём, — прорычал я вслух, отплёвываясь от воды. — Меня зовут Артём. Я... я должен перед одним человеком извиниться...

Синяя нить мигнула — и пошла влево. Я пополз за ней.

И вот — тишина.

Настоящая тишина.

Река вдруг разжала свою хватку, словно только и ждала этого признания, и меня выбросило в тихий заливчик у самого берега. Вода здесь была чёрная, гладкая, только у кромки шумел мелкий прибой.

Низкий берег... Какие-то кусты... Пахло илом и мокрой травой.

Я лежал на бревне, уткнувшись лицом в мокрую кору, и дышал. Просто дышал. Каждый вдох — отдельное событие, отдельная победа.

Выжил.

Я выжил.

Против реки, против ночи, против всех красных нитей — ВЫЖИЛ.

Где-то на дне сознания копошилось вопросов под сотню — где я, что за нити, как я сюда попал, — но на поверхность они не лезли. Поверхность была занята одним словом.

ВЫЖИЛ.

Очередная волна пришла без предупреждения. Просто далёкий толчок прокатился по заливу — где-то там, позади, река ворочалась во сне. Бревно подняло, как щепку. Я соскользнул по мокрой коре вниз, в воду, и в этот момент снизу, из чёрной глубины, поднялась массивная тёмная тень.

Я успел подумать: опять бревно.

Удар пришёлся глухой, в голову. Мир мигнул — и погас.

Солнце больно ударило в веки.

Я поморщился, отвернулся — и тут же зашипел: вся правая сторона головы отзывалась на любое движение тупой болью в висках. И не только голова... Плечи, грудь, ладони и ноги — всё было растянуто, содрано, перепахано.

Я открыл глаза.

Над мной висело лицо. Девичье. Должен признать весьма симпатичное, пусть и размытое. Раскрасневшееся, с веснушками и милым перепачканным в саже носом. Девушка увидела, что я смотрю на неё, и резко отстранилась.

— Живой, — сказала она с укором. — Ну надо же.

Я хотел ответить что-нибудь остроумное, но смог я лишь приподняться на локте, осмотреться... И тут же осечься.

Я лежал на полу какого-то бревенчатого амбара. Вдоль стен тянулись пирамиды наколотых чурок, на жердях под потолком висели гроздья сушёных трав и связки лука, в углу — огромный чан, от которого тянуло смолой и копчением. Пол земляной, тёплый.

Ни признаков электричества. Ни окна со стеклом — только маленькое окошко, забитое бычьим пузырём, сквозь которое в амбар падал один-единственный жёлтый столб света.

Всё это я осознал не сразу. Сначала — последняя картинка перед тьмой: тёмная масса, поднимающаяся снизу. Удар. Я машинально потрогал затылок — там вздувалась шишка размером с яйцо, и волосы на ней слиплись от чего-то влажного.

Спасибо, река. Добрая, шельма...

Волоковое окошко. Бычий пузырь. Слова я узнавал, но не свои: они лежали в голове, как чужая мебель в съёмной квартире.

Поднёс руку к глазам, чтобы протереть их, и тут же застыл…

Какого...?

— Куда ты собрался? — девушка придержала меня за плечо. — Лежи. Я уж думала, отойдёшь, не проснувшись.

— Где я? — спросил я. И голос прозвучал чуждо и тонко… Совсем не похож на мой привычный баритон.

Девушка подозрительно прищурилась.

— У вас в амбаре, конечно. А ты где быть хотел?

Я посмотрел на свои руки. Худые. Жилистые. С мозолями и шрамом от запястья к локтю — явно старым, белым, давно зажившим. Ладони подростка, который с восьми лет работает. Я пошевелил пальцами — пальцы послушались… С трудом.

Это меня о камни что ли омолодило? Гранит животворящий вернул меня в детство?!

— Так... — сказал я вслух, борясь с паникой. — Так...

И тут меня прорвало.

Чужие воспоминания ударили в голову, как вода в пробитую лодку. Колодец у плетня, из которого Демид носил воду с семи лет. Ремень отца — не для красного словца, а, так сказать, по расписанию. Три дня на сеновале — Демид прятался там, когда Степановы приходили за недоимкой. Отец — большой, тяжёлый, с кулаком, как колода. Мать — тихая, с вечным запахом муки. И голос отца: «Корневы слов не говорят — Корневы слово держат».

Я откуда-то знал всё это... Я не помнил этого — но... знал.

— Демид, — сказал я медленно, пробуя имя на языке. — Меня зовут Демид.

— Ну-у-у, — девушка пожала плечами, — а то. Все тут знают, что ты Демид Корнев. Я

— А ты кто?

— Алёна. Кузнецова. Забыл что ли?

— Кузнецова... — я посмотрел на чурки, на чан, на амбар. — Это наш амбар? Тут?

— А то! — Она вдруг нахмурилась и посмотрела на меня вплотную. — Слушай, а ты точно Демид? Ты мне сейчас совсем не Демидом говоришь.

— А кем...?

Что за проблемная девица? Дай хоть оглядеться… Хотя грудь у тебя...

— Не знаю. Как барин какой. Или как... — она замялась, подбирая слово, — не знаю. По-другому и всё тут!

Хотел бы я ей ответить, что она права, но не успел.

Перед глазами вдруг вспыхнуло.

[Активные обязательства: Неисполненный долг — 1 шт.]

Строка повисла в воздухе.

Я махнул рукой, пытаясь прогнать наваждение, но в итоге только провёл пальцами по... Алёне (По весьма притягательной её части, должен признать).

Надпись не пропала. Я потряс головой под недовольный визг отскочившей девчушки, но чёртова строчка всё продолжала мигать.

Неисполненный долг...

Я не знаю, как понял, чей это долг. Просто…

Как-то понял, что это за Макса. Она накрепко поселилась в моей голове и никуда не собиралась из неё деваться. Я сбежал от неё в горы, на воду, на край света — а она всё равно приехала за мной, на этот раз оформленная, учтённая, и с номером один.

Долг со мной. Вина со мной. Всё со мной...

Я сидел на земляном полу чужого амбара в чужом теле, с чужим именем и с полным непониманием реальности.

Я что? Переродился? Как в книжках?

— Ты чего белый такой? — спросила Алёна, подходя поближе.

— Думаю...

— Долго будешь думать — засидишься.

И тут в дверь амбара постучали.

Нет, не постучали — забарабанили. Так, что с жердей под потолком посыпались травы.

— Демидка! — голос был, как из бочки. — Выходи! Не прячься!

Второй голос — тонкий, скрипучий — заверещал поверх первого:

— Отец твой, Демидка, конечно, помер! Но долг — тут остался! Долг — не ты, но ты — при нём! Отрабатывать бушь!

Алёна побледнела и шагнула ко мне, заслоняя.

— Это Степан со Стёпкой, — быстро сказала она. — Они за тобой. Евсей говорит всем, что отец твой Горлову должен был, а раз отца твоего нет — долг на тебе... — она сглотнула. — Тебя со вчерашнего вечера по всему берегу ищут. Я тебя из воды вытащила и утащила сюда. Боялась, что они первыми найдут. А у вас в амбаре… Надеялась, что искать не станут...

— А что им надо...?

— Ясно что! Долг твой. — Она с удивлением смотрела мне в глаза. — Отцовский долг, как они говорят. Срок к Покрову. А как не отдашь — так они тебя в работники сдадут. Насовсем. Или до полной отработки. Как захотят

— А твой отец где?

— В поле. За крестьянами смотрит, знамо дело. Он, знаешь, как живёт? Как щука в омуте: всем должен казаться и сам никому не верит.

— Чего — как щука?

Она посмотрела на меня с ужасом.

— Демид... Щука. Щука обыкновенная. Это все в деревне знают. С трёх лет знают! Тебя похоже совсем сильно камнями пришибло, да?

— Да, именно — тут же согласился я.

Она не поверила. Но кивнула. И посмотрела на меня уже по-другому — так, как в прошлой жизни на меня смотрели аудиторы: ничего не говорят, но что-то подозревают.

Чёрт возьми, что происходит?! ГДЕ Я?!

Да пофиг где — кто я такой и какого чёрта ко мне уже рвутся коллекторы?!

В дверь забарабанили ещё сильнее.

— Демидка! — орал густой голос. — Мы знаем, что ты там! А ну открой!

Алёна смотрела на меня — и в её глазах читался вопрос: что мы будем делать?

И тут во мне что-то встало клином. Встало и упёрлось. Потому что я всё это уже проходил в девяностые. Я всю жизнь был уверен, что чужое мне сойдёт с рук, — и в итоге потерял единственного друга, потому что молчал, когда надо было говорить, и говорил, когда надо было молчать.

Всё. Хватит.

Я посмотрел на Алёну.

Я посмотрел на грудь Алёны.

Я посмотрел на дверь.

А потом набрал воздуха и я заорал, что было мочи, то самое бессмертное:

— ИДИТЕ НА...!

Снаружи стало тихо…

А потом чей-то топор пробил дверь…

Глава 2. Долг платежом красен

Топор ударил снова.

Лезвие с хрустом вошло в доски, застряло, дёрнулось — и вылетело обратно, оставив в двери светлую щель. Сквозь неё в амбар тут же потянуло утренней сыростью.

Засов, должен признать, держался крепко. А вот железные скобы, в которые его вогнали, с каждым ударом вылезали из косяка всё больше…

— Демидка… — испуганно зашептала Алёна. — У нас минута. Может, две.

Минута. Прекрасно. Как раз хватит, чтобы понять, где я, кто я и за что меня хотят зарубить.

Вдруг меня затошнило. Голова кружилась так, будто амбар медленно ехал вокруг меня по кругу, как карусель в парке. Бедро горело. Там, где камень вырвал кусок мяса, под тряпкой толкался горячий, воспалённый ком. Я опустил глаза: ногу мне перетянули полосой аккуратно вышитой ткани. Красные петушки по белому полю. Красиво… Только петушки уже побурели от крови.

Так. Думай, Артём. Думай…

Ночью я тонул в Катуни. Это я помнил точно: серпантин, дождь, шпилька, полёт, вода. Значит, меня вынесло вниз по течению — к какой-нибудь глухой деревне, каких на Алтае, наверное, сотни. Логично? Логично.

Только всё вокруг было как-то не так…

Я снова обвёл амбар взглядом.

Ни розетки. Ни лампочки. Ни провода под потолком. Ни одной заводской железки — ни гвоздя с ровной шляпкой, ни оцинкованного ведра, ни куска проволоки. Петли на двери — и те кованые, кривые, будто их гнул кузнец с большого похмелья. да и это окошко, что затянуто бычьим пузырём.

Ладно. Допустим, глушь. Допустим, музей деревянного зодчества под открытым небом.

Я посмотрел на Алёну.

Рубаха из грубого домотканого полотна. По вороту — ручная вышивка, те же петушки, что и на моей повязке. Подол обрезан неровно, наспех — ну да, теперь понятно, откуда полоса. Поверх рубахи — летник (слово всплыло в голове как-то само), застёгнутый на крючки. Ни одной пуговицы. Сапожки сшиты из цельного куска кожи, мягкие, как перчатки. Ни молнии, ни липучки, ни грамма синтетики. На шее — крестик на простом шнурке.

И говорила она странно. «Ажно». «Знамо дело». Что-то там про Ильин день…

Первая мысль была простой и даже успокаивающей: староверы. Глухая заимка в тайге. На Алтае такие вроде есть — я где-то читал про семью, которая полвека прожила в лесу и даже не знала, что была война.

Ну конечно! Староверы. Это всё объясняет!

Кроме топора в двери…

— Ты кто такая вообще? — прохрипел я. — Зачем меня вытащила?

— Ух тебя приложило… — Алёна покачала головой, не сводя глаз с двери. — Видела, что тонешь, — вытащила. Чего тут спрашивать?

Ответ был честный. И при этом — ни о чём. Так отвечают хорошие юристы: всё правда, а за руку не поймаешь.

— Слушай, — я потёр висок, и пальцы тут же стали липкими. — Меня так по голове приложило, что я ничего не помню. Совсем. Какой сегодня день?

— Второй по Ильину.

Пу-пу-пу…

Тяжёлый случай. Мне это не сказало ровным счётом ничего.

— А год?

Она посмотрела на меня так, как смотрят на юродивого у церковной паперти: с жалостью и опаской разом.

— Тысяча пятьсот семьдесят восьмой. Демидка, ты чего?

Меня прошибло холодом…

Староверы, даже самые упёртые, должны знать, какой на дворе век. Значит, это не староверы. Значит… Либо какая-то секта, где все на полном серьёзе играют в старину, либо…

Либо меня мало того, что занесло не в своё тело, так ещё и отправило в прошлое.

Тысяча пятьсот семьдесят восьмой. Кто там правил? Иван Грозный, кажется. Опричнина, Ливонская война — что там ещё было в учебнике за седьмой класс?.. Ни антибиотиков. Ни полиции. Ни юристов.

А долг и коллекторы — уже есть.

Вот это, я понимаю, стабильность.

Алёна, оглядевшись, метнулась к стене и подхватила черенок от сломанной лопаты. Тут же взяла его, как мужики берут оглоблю — двумя руками, наперевес.

Хорошая девка. Отчаянная.

Скоба со звоном вылетела из косяка.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял Степан Рябой (откуда я его знаю — сам без понятия) — здоровый, как печь, бородатый мужик с лицом, изрытым оспой так, будто по нему когда-то прошлись тёркой. В руках топор. За его плечом ухмылялся Стёпка: тощий, востроносый, с ножом в кулаке и глазками, как у хорька.

Алёна мгновенно отскочила к дальней стене, к чуркам, боевито выставив черенок перед собой и оглушительно завизжав.

Я попытался встать — и тут же рухнул на колено. В глазах двоилось. Степанов было два…

Который из них настоящий? Хороший вопрос. Правильный ответ — оба.

— Смотри-ка, щенок даже стоять не может! — заржал Степан.

Стёпка загоготал ему в ответ — тонко и визгливо.

И тут мой мозг на стрессе переключился в режим переговорщика…

— Э! — Я выставил перед собой ладонь. — У вас бумага… есть? Вексель… там…