Бессмертная партия

Ее ответ был краток, вежлив и холоден, как мрамор статуи Артемиды в холле. После мужчина быстро, без суеты, накинул свое собственное темно—серое шерстяное пальто элегантного кроя и водрузил цилиндр. Затем, подойдя к ней, вежливо предложил руку, согнутую в локте: — Позвольте, графиня? —

Легкий, почти невесомый кивок. Элеонора положила кончики пальцев в тонкой лайковой перчатке ему на рукав, едва касаясь ткани. Джулиан почувствовал это прикосновение, как электрический разряд через слои шерсти и шелка. Он двинулся медленно, тщательно соизмеряя шаг с её плавной, сдержанной походкой, стараясь не нарушить царственную грацию.

На улице, у подъезда, их уже ждал экипаж. Кучер, неподвижный как изваяние, лишь слегка кивнул. Подножка была опущена. Джулиан, помня о своей роли, первым опробовал её ногой, проверив устойчивость. Затем повернулся к леди, протягивая руку: — Пожалуйста, графиня. —

Он помог девушке подняться в карету. Рука джентльмена была лишь легкой, почтительной опорой. Когда же она заняла место, он сел напротив, стараясь не нарушить пространство черного бархатного облакКогда же она заняла место, он сел напротив, стараясь не нарушить пространство черного бархатного облака[3]. Экипаж тронулся с места, мягко покачиваясь. Леди повернула голову к окну. Её профиль четко вырисовывался на фоне проплывающего серого городского пейзажа. Джулиан не решался нарушать тишину, уважая возможное желание спутницы сосредоточиться на наблюдении. Его взгляд, скользя по интерьеру кареты, невольно возвращаясь к спутнице, отмечая, как редкие лучи тусклого осеннего солнца выхватывают глубину черного бархата, мерцание норки и вспышки изумрудного бисера на талии.

Внезапно колесо наехало на камень или выбоину. Экипаж резко качнуло. Джулиан, движимый чистым инстинктом, мгновенно поднял руку, выставив её, как щит между девушкой и твердой стенкой кареты. Пальцы замерли в сантиметре от пелерины.

Изумрудные глаза медленно оторвались от окна и устремились на него. Уголки безупречно сомкнутых губ дрогнули, и на короткий миг на бледном лице расцвела улыбка. Не широкая, не открытая, но однозначно благодарнаяи теплая, несмотря на всю свою сдержанность. Её улыбка была подобна лучу солнца, неожиданно пробившемся сквозь лондонский смог, — мимолетная и ослепительная. Джулиан почувствовал, как что—то внутри отозвалось на эту улыбку тихим, счастливым эхом.

***

Атмосфера в «Изумрудном Саду» была не просто роскошной — она была натянутой, как струна дорогой цитры. Воздух, плотный от влажности и тепла, пропитан сложным букетом: дымный, почти костровый аромат лапсанг—сушонг смешивался с нежным мускатным оттенком дарджилинга и тонкими цветочными нотами редкого Белого Пиона. Шелест дорогих платьев и фраков сливался с деликатным позвякиванием фарфоровых крышечек и тихим, как жужжание улья, гулом светских бесед, полных намеков и оценок. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие витражи, играли на стеклянных витринах и полированных мраморных столах, где покоились сокровища выставки: изысканные фарфоровые чайники с кобальтовой роспись эпохи династии Цин, резные сандаловые чайницы в форме мифических зверей, безупречные образцы чайных листьев — от нежных почек до скрученных жемчужин — всё под стеклянными колпаками, будто драгоценные насекомые.

Джулиан, склонив голову, следовал за Элеонорой. Она скользила между столиков с присущей ей грацией, черное платье с изумрудной вышивкой переливалось при каждом движении.

— Мои скромные познания в чае не идут ни в какое сравнение с вашей эрудицией, графиня, — скромно произнес молодой сыщик, указывая на небольшой черный чайник с золотой инкрустацией, — я все же рискну предположить, что этот экземпляр скорее кантонский, нежели цзиндэчжэньский. Форма носика слишком изогнута для классического Исин. —

Леди Элеонора приподняла изящную бровь. Пальцы небрежно провели по воздуху рядом с витриной. Она понимала сколько усилий приложил Джулиан, дабы это свидание прошло идеально. Проявление подобной ответственности без сомнений было крайне приятно. Однако, один из самых многообещающих сыщиков Лондона, оказался полным дилетантом в чайной теме. Мягко улыбнувшись, она осторожно поправила его. — Этот изгиб характерен для мастеров Цзиндэчжэня периода Юнчжэн[4]. Они экспериментировали под влиянием западных заказов. — Джентльмен слегка растерялся, понимая, что его раскрыли. Печально выдохнув, он склонил голову, объявляя полную капитуляцию.

— Не предполагал, что госпожа столь осведомлена. — Джулиан сделал короткую паузу, словно припоминая нечто важное.— Чай, что вы подали мне в первый раз, имел весьма необычный вкус. Тогда я осмелился предположить, что графиня предпочитает травяные чаи и не раскроет мой маленький секрет. —

Леди Элеонора посмотрела на него со снисхождением. В глубине изумрудных глаз мелькнуло нечто, похожее на одобрение — или, быть может, лёгкую грусть. Она перевела глаза на витражи окна, где тусклый осенний свет играл на цветных стёклах.

— Вы правы. — Её голос стал тише, почти камерным, лишённым обычной ледяной отстранённости.— Мои предпочтения неизменно лежат в области травяных настоев. Многие растения из моего собственного сада: дикая мята, мелисса, календула — всё они напоминают мне об одном очень дорогом для меня человеке. — Она замолчала, и в этом молчании вдруг проступила зыбкая, непрошеная тень уязвимости. Пальцы чуть сжались на ручке ридикюля.— Он говорил, что вкус такого чая приближает душу к природе. —

Джулиан не перебивал. Он лишь слегка наклонил голову, давая ей право на эту паузу, на это редкое, непривычное признание.Всего мгновение. Графиня быстро взяла себя в руки. Её подбородок чуть приподнялся, и ледяная маска снова скользнула на прежнее место, но глаза по—прежнему светились чем—то тёплым и далёким.

— Хотя… — она кивнула в сторону столика с образцами, где под стеклянными колпаками покоились диковинные сорта из Китая и Индии,— даже так, я не стану отказываться от возможности расширить горизонты. Чай — неотъемлемая часть колоритного образа Англии, поэтому мне хотелось бы разузнать больше об «экспортируемых сортах». — Губы тронула едва заметная, чуть ироничная усмешка.— Незнание, в определённых кругах, посчитали бы дурным тоном. —

Она перевела взгляд на Джулиана, и в этом взгляде читался лёгкий вызов, словно приглашение продолжить интеллектуальную дуэль на новом, более личном поле.

— Совершенно с вами согласен, — улыбнулся Джулиан, чувствуя, как странное, почти неловкое тепло разливается в груди. Её слова о «дорогом человеке» зацепили что—то глубоко внутри, но он не позволил себе задавать лишних вопросов. Не сейчас.— Тогда может отведаем дарджилинг второго сбора? Слышал, что этот сорт обладает удивительными медовыми нотами. А после улун «Молочный Грот»? Для эксперимента. —

— О, с удовольствием приму ваше предложение, мистер Элмвуд, — кивнула графиня. — Эксперимент — это всегда интересно. —

Джулиан подозвал одного из расторопных слуг в безупречных ливреях, снующих между столиками с подносами, уставленными фарфоровыми чайниками и крошечными пиалами. Короткое распоряжение — и через минуту перед ними уже стояли два изящных заварника: один — из исинской глины цвета высушенной хурмы, другой — из тончайшего фарфора, расписанного ветвями цветущей сливы.

— Позвольте, графиня, я буду вашим… чайным церемониймейстером? — Джулиан вопросительно приподнял бровь, в его серо—голубых глазах плясали насмешливые искорки. — Должен признаться, роль слуги при столь требовательной госпоже пугает меня меньше, чем перспектива получить от вас укоризненное замечание о правильной температуре воды. —

— Вы продолжаете удивлять, мистер Элмвуд, — в голосе Элеоноры прозвучала едва уловимая нотка, которую можно было бы счесть за забаву, не будь она столь хороша в сокрытии эмоций. — Я принимаю вашу кандидатуру. —

— Буду вдвойне осмотрителен. — Рассмеялся Джулиан, осторожно наливая в маленькую пиалу янтарную жидкость. — Итак, дарджилинг второго сбора. Если верить рекламным проспектам, то нам обещают насыщенный вкус мускатного ореха. Лично я всегда подозревал, что эти описания пишут те, кто отчаялся опубликовать хоть что—то. —

Он протянул пиалу Элеоноре. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Джулиану показалось, что ресницы девушка едва заметно дрогнули. Графиня поднесла пиалу к лицу. Прикрыв глаза, она слушала яркий аромат напитка. На её бледном, безупречном лице не дрогнул ни один мускул. Когда же леди сделала маленький, почти церемониальный глоток, уголки её губ чуть приподнялись.

— Достойно, — коротко бросила она. — Вы очень постарались, мистер Элмвуд. —

— Благодарю. Вы оказали мне честь, графиня, — Джулиан слегка поклонился, чувствуя, как внутри разливается тепло, не имеющее никакого отношения к чаю. — А теперь позвольте предложить вам контраст. —

Он взялся за второй заварник — с улуном. Движения его были подчеркнуто аккуратными, почти ритуальными. Тёмно—зелёные, скрученные в тугие шарики листья, залитые водой, начали медленно распускаться, превращая настой в густое, молочно—золотистое облако.

— «Молочный Грот», — произнес он почти шёпотом, словно речь шла о священном таинстве. — Говорят, на плантациях Тайваня этот сорт охраняют драконы. Впрочем, скорее всего, просто жадные до чаевых сборщики. —

Элеонора приняла вторую пиалу, на этот раз её пальцы задержались на фарфоре дольше. Она сделала глоток. Помолчала. В изумрудных глазах мелькнуло что—то нечитаемое — удивление? Джулиан не мог разобрать.

— Необычно, — наконец произнесла она. — Молочная нежность… и в то же время глубина, словно… — леди запнулась, подбирая слова, — словно читаешь старую книгу, где между строк скрыто невысказанное.

— Вы только что описали этот эксперимент лучше, чем смог бы я сам, — вырвалось у Джулиана прежде, чем он успел подумать. Молодой человек тут же мысленно обругал себя за эту фамильярность, но Элеонора не отвела взгляда. Напротив, в её глазах — впервые за всё время знакомства — мелькнуло нечто, очень отдаленно напоминающее смущение.

— Мистер Элмвуд, — произнесла она чуть тише, — вы сегодня полны неожиданных откровений. —

— Только честных, графиня. Чай имеет свойство развязывать язык. Или, в нашем случае, — мужчина чуть склонил голову набок, — забывать о субординации. —

— Тогда нам стоит вернуться к осмотру экспонатов, — леди Элеонора поставила пиалу на столик с изящным, но твердым щелчком. — Пока вы не начали рассказывать мне о своих научных опытах со светящимися грибами, о которых упоминали в письме.

— Вы помните о грибах? — Джулиан искренне изумился. — Я был уверен, что вы сочли это письмо за бред сумасшедшего и сожгли его в камине. —

— Я ничего не сжигала, мистер Элмвуд, — спокойно ответила она, приподнимая и оправляя складки своего траурного платья. — Особенно то, что может пригодиться. Расскажете о них при случае. Возможно, за партией в шахматы. —

— Это приглашение? —

— Идёмте, мистер Элмвуд. Нас ещё ждут «Серебряные иглы» и главная витрина. А время, проведённое с интересным собеседником, всегда течёт быстрее. —

Джулиан молча предложил ей локоть, и на этот раз пальцы леди легли на его рукав с чуть меньшей осторожностью, чем прежде. Или это ему только показалось.

— Должен вас предупредить, — сказал он, когда пара сделала несколько шагов в сторону центрального зала, где уже собиралась толпа вокруг площадки с китайским мастером. — В шахматы я играю крайне жестоко. —

— О, — Элеонора не повернула головы, только её пальцы чуть сильнее сжали его локоть. — Уверена, это сделает игру только интереснее, мистер Элмвуд. —

Графиня произнесла это тихо, но так, чтобы он понял — это был не просто ответ на шутку, а самое настоящее предупреждение. В любом случае, Джулиан Элмвуд уже с нетерпением ждал этой встречи.

Изюминкой вечера была демонстрация легендарного чая «Серебряные иглы», заваренного настоящим китайским мастером. Когда он появился, всякая светская суета смолкла. Мастер двигался с безмолвной, почти ритуальной точностью. Его руки, похожие на корни древнего дерева, плавно омывали хрустальный гайвань, засыпали в него пушистые серебристые почки, заливали воду, температура которой определялась по тончайшему пару. Первый настой был слит — лишь чтобы «разбудить» чай. Второй — прозрачный, как слеза, с едва уловимым ароматом свежескошенной травы и весенних цветов — был разлит по крошечным пиалам.

Изумрудные глаза леди Элеоноры горели с жадным любопытством. Она ловила каждый жест, каждый миг этой медитативной церемонии, забыв на мгновение обо всем на свете. Джулиан, наблюдая, испытывал глубокую радость — ей нравилось. Мир, казалось, достиг совершенного равновесия: тонкий аромат, игра света на фарфоре, её заинтересованное лицо. Однако, как же он ошибался.

Красоту момента разбил пронзительный, истеричный крик. Звук был таким резким, таким несовместимым с утонченной атмосферой, что все разговоры оборвались на полуслове. Десятки пар глаз тревожно метнулись в сторону источника шума. Сорвался он с губ хозяйки заведения. Миссис Томенстон, убедившись, что гости наслаждаются зрелищем, решила проверить боковые залы. В одном из них, она и столкнулась с трагедией. Джулиан инстинктивно шагнул вперед, заслоняя леди Элеонору. Тело мгновенно насторожилось.Рядом с одной из стеклянных витрин лежал мужчина. Судя по испуганному взгляду хозяйки — он явно был мертв. Джулиан Элмвуд переключился мгновенно. Порядочный джентльмен уступил место сыщику. Его спокойный, уверенный голос, известное имя и безупречные манеры действовали лучше любой полицейской дубинки.

— Успокойтесь, пожалуйста, миссис Томенстон, — низкий и властный тон легко перекрыл начинающуюся панику. — Господа, дамы, прошу сохранять спокойствие. Мы немедленно вызовем Скотланд—Ярд. Пока же, во избежание путаницы, попрошу всех оставаться на своих местах и ничего не трогать. Ваше терпение и содействие помогут намного быстрее разобраться в этом досадном происшествии. —

Авторитет сработал. Паника улеглась, сменившись возбужденным шепотом, который прокатился по залу, как легкий морской прибой. Кто—то из дам истерично всхлипывал, кто—то из джентльменов, напротив, пытался сохранять невозмутимость, но в их глазах читалось неприкрытое любопытство, смешанное с животным страхом. Пока перепуганная хозяйка пыталась прийти в себя, прижимая к губам кружевной платок, Джулиан решил быстро осмотреть тело. Он опустился на одно колено, не касаясь ничего лишнего, и склонился над убитым. Взгляд сыщика — холодный, цепкий, методичный — скользнул по неподвижной фигуре, фиксируя каждую деталь с точностью бухгалтера, сверяющего расходные книги.

Мужчина. По внешним признакам — сикх. Характерные черты лица — четко очерченные скулы, смуглая, чуть бронзовая кожа, резко контрастирующая с белизной накрахмаленной сорочки, и тяжелые, темные усы, подкрученные вверх. Одет скромно, но добротно — по английской моде: черный сюртук, жилет в тонкую полоску и безупречно завязанный галстук. В руке, безвольно лежавшей на паркете, всё ещё была зажата программка выставки.

Причина смерти — удар в спину. Заколот чем—то острым. Джулиан осторожно приподнял край сюртука, стараясь не потревожить тело. Удар пришелся чуть ниже левой лопатки, в область сердца. Ткань вокруг небольшого, но глубокого отверстия пропиталась кровью, уже успевшей потемнеть. Никаких следов борьбы — одежда не была разорвана, пуговицы на месте. Один удар. Точный. Мгновенный. Смерть наступила быстро, вероятно, даже не дав жертве возможности вскрикнуть или понять, что произошло. «Профессионал, — холодно констатировал про себя Джулиан, поднимаясь.— Клинок узкий, длинный… стилет или тонкий кинжал. Удар поставлен, рука тверда...»

Осмотрев тело, сыщик начал подниматься. Он выпрямился, отряхнул брюки на коленях — на дорогой ткани уже остался влажный след от паркетной мастики. И тут его взгляд случайно скользнул по экспонату, что лежал под стеклянным колпаком, прямо напротив того места, где нашли убитого.

Уникальная чайница расцвета империи Великих Моголов, принадлежавшая руке одного из придворных мастеров самого императора Шах—Джахана. Искусная работа из темного, почти черного дерева с инкрустацией в виде причудливых узоров, выложенных пластинками из слоновой кости и перламутра разных оттенков — от кремово—белого до глубокого золотистого. Драгоценность находилась на своем месте, переливаясь в свете люстр холодным, спокойным блеском. Но что—то было не так. Наклонившись к витрине чуть ближе, Джулиан вдруг уловил едва слышный, чужеродный запах. Он пробивался сквозь густой коктейль из ароматов чая, духов и воска. Сладковато—терпкий. Тяжелый. Напоминающий перезрелый тропический фрукт и что—то животное, смутно знакомое... мускус. Но не чистый, а смешанный с чем—то другим — с горьковатой, острой нотой, вызывающей ассоциации с… опиумом? Мужчина нахмурился, глубоко втянув носом воздух. Запах был слабым, почти призрачным, но для его тренированного обоняния — неопровержимым. Однако исходил он явно не от витрины. Сыщик продолжал исследовать тело и сканировать место преступления. И тут заметил россыпь множества крошечных чаинок под складками одежды трупа. Одно быстрое движение и из внутреннего кармана появился чистый носовой платок из тончайшего батиста. Аккуратно, на сколько это было возможно, Джулиан собрал несколько образцов. После чего платок был мгновенно спрятан. «Сделаю анализ…»— пронеслось у него в голове. Эта крошечная улика могла оказаться ничем или всем.

Элеонора не оставалась безучастной. Она не металась и не суетилась, как остальные гости. Спокойная, как поверхность лесного озера на закате, она оставалась на своем месте, откуда открывался наилучший обзор. Её взгляд методично, без единой спешки, скользил по залу. Изумрудные глаза читали лица, как открытые книги — по едва заметной гримасе, по напряженной складке у губ, по слишком блестящим или, напротив, потухшим глазам она видела всю подноготную: кто искренне испуган, кто притворяется, а кто пытается скрыть тайное торжество или панический страх, зная цену светским маскам и умея различать медь фальши под позолотой приличий.

Внимание графини привлекли двое. Джентльмены стояли чуть в стороне от основной группы, возле витрины с образцами дарджилинга, и о чем—то серьезно и, судя по их жестам, весьма напряженно беседовали. Тот, что был моложе — светловолосый, с холеным лицом и нервными, порывистыми движениями, — явно пытался в чем—то убедить своего компаньона. Второй, постарше, с аккуратно подстриженными бакенбардами, тяжелой волевой челюстью и смуглой, чуть бронзовой кожей, выдававшей примесь восточной крови, реагировал на его слова с плохо скрываемым гневом — побелевшие костяшки сжимали край витрины, губы превратились в тонкую, почти невидимую нить. Дабы не привлекать ещё чье—то внимание и не становиться объектом пересудов, они быстро завершили спор.

Один из джентльменов — тот, что был с длинными волосами — всё время стоял к графине спиной. Но когда он развернулся, собираясь уйти от витрины, Элеонора наконец смогла разглядеть его лицо. Тот же восточный оттенок кожи, чуть раскосые, тяжелые глаза, чуть навыкате веки и длинные светлые волосы. Кровь сикхского предка, пробившаяся через поколения, давала о себе знать в резких скулах и горделивой посадке головы. В его поведение не было и тени искреннего расстройства или удивления. Не было даже той светской озабоченности, что полагается выказывать при виде трагедии. Скорее... наблюдательная отстраненность. Эта странная, почти непрошибаемая холодность в наэлектризованной атмосфере всеобщего замешательства, этот оценивающий, лишенный всякой эмпатии взгляд показались леди Элеоноре смутно знакомыми.

Графиня отреагировала с молниеносной скоростью. Изумрудные глаза, только что рассеянно скользившие по толпе, полностью сфокусировались на фигуре. Она вгляделась в черты лица, сопоставляя их с мысленным портретом. Искра узнавания мелькнула в глубине зрачков. Братья Блэкуоллы! Наследники одной из самых богатых торговых семей Англии, также известные коллекционеры и негоцианты, заправлявшие чуть ли не половиной чайного рынка Лондона. Их фамилия гремела в деловых кругах, а состояние позволяло соперничать даже с мелкими герцогами. Элеонора, поправив кружевные манжеты и, придав лицу выражение светской любезности, столь холодно, сколь и безупречной, плавно направилась к братьям.

— Рада встречи с вами, господа. — Голос её был подобен звону хрустального бокала — чистый, мелодичный, но в интонации явственно читался вызов. — Не ожидала встретить вас в Лондоне. Последние статьи «Таймс» писали, что вы ещё путешествуете по чайным плантациям в Индии.

Старший из братьев, Генри Блэкуолл — тот самый, с тяжелой челюстью и властным взглядом, — словно застигнутый врасплох этим прямым, неожиданным вопросом, едва заметно подался назад. На одно неуловимое мгновение его маска аристократической невозмутимости дала трещину — в глазах мелькнула досада, быстро взятая под контроль. Он открыл рот, чтобы ответить — вероятно, с привычной сухостью, смешанной с вежливостью.

— Взаимно, графиня. Вы правы, — его голос звучал ровно, но слишком отрепетированно. — Мы совсем недавно вернулись в столицу. Путешествие было не из простых, поэтому мы не стали афишировать возвращение. —

— Понимаю. — Элеонора сделала паузу, изящно склонив голову, словно принимая это объяснение. — Печально, что ваше возвращение в свет оказалось омрачено столь неприятным инцидентом. —

Блэкуолл не успел ответить. Тут, словно ангел—хранитель, подоспела миссис Томенстон, всё ещё бледная, но уже сумевшая взять себя в руки. Она подошла к братьям, нервно теребя кружевной платок. Лицо женщины сильно раскраснелось от волнения.

— Ох, прошу прощения, графиня! — воскликнула дама, быстро переключая внимание на Блэкуоллов. — Мистер Блэкуолл... — она запнулась, переведя дух, — позвольте высказать вам свои глубочайшие извинения! Столь несправедливо, что рядом со столь бесценным экспонатом, который вы предоставили... случилась такая беда! Это ужасно, просто ужасно! —

Хозяйка заведения явно надеялась сгладить неловкость, переложив часть вины на «роковое стечение обстоятельств». Но ответил ей не Генри, а его младший брат, Эдгар — тот самый светловолосый, с нервными манерами.

— Благодарим за беспокойство, миссис Томенстон. — Его голос был вкрадчивым, почти слащавым, но в глазах по—прежнему стояла та самая пугающая пустота. — Мы понимаем, что вы никоим образом не пренебрегали безопасностью и всё происходящее — лишь досадная ошибка, не более. Однако, — он сделал паузу, подчеркивая значимость следующих слов, — мы посовещались и приняли решение. По окончании сегодняшнего дня чайница должна быть незамедлительно передана моему брату, как законному владельцу этой реликвии. В целях её сохранности, разумеется. —

Элеонора не подала виду, что удивлена, услышав это заявление. Её лицо оставалось бесстрастной мраморной маской. Только чуть сильнее сжатые в кулак пальцы (спрятанные в складках платья) выдавали внутреннее напряжение: «Законному владельцу... Интересно, очень интересно...».

— Это правда, мистер Блэкуолл? — Элеонора сделал шаг вперед, вновь обращаясь к старшему брату. В её голосе не было враждебности, лишь сухой, вежливый интерес. — Вы — владелец столь уникальной чайницы? —

Генри Блэкуолл, казалось, с трудом проглотил комок, вставший в горле. Его бесстрастная, аристократическая маска на мгновение дрогнула, обнажив нечто, похожее на досаду... или даже на страх. Он не смотрел в глаза Элеоноре. Его взгляд был устремлен куда—то в сторону, на полированную поверхность паркета.

— Да, — выдохнул он наконец. Ответ прозвучал глухо, словно нехотя. Он лишь молча, с подчеркнутым достоинством кивнул, всё так же избегая прямого взгляда собеседницы. — Это так. —

— Поздравляю с прекрасной находкой для вашей частной коллекции, — произнесла Элеонора. Её голос прозвучал, как холодный поцелуй. Почти каждый в свете знал: семья Блэкуоллов уже несколько поколений подряд отдавала баснословные суммы на всевозможные чайные ценности. Их собрание могло похвастаться чарующим набором самых редких чаев Индии и Китая, фарфоровой посудой ручной работы, и, конечно же, чайными реликвиями и восточными древностями. И пусть со стороны фраза графини не вызывала подозрений — всего лишь светский комплимент, — в действительности же она прозвучала, как целая гамма недосказанности, как выстрел, разорвавший тишину. Напоследок она ещё раз скользнула взглядом по лицу Блэкуолла, пытаясь прочитать то, что скрывалось за аристократической сдержанностью. И она прочла: «Он боится. Чего—то боится…»

Спустя пару минут прибыли следователи Скотланд—Ярда. Их появление, сопровождаемое топотом сапог и грубыми окриками, окончательно развеяло остатки светской иллюзии. Они действовали методично, но тяжеловесно: сняли формальные показания с перепуганной миссис Томенстон, бегло опросили нескольких ближайших гостей, после чего объявили помещение закрытым на время следствия. Вежливо, но неумолимо гостей начали выпроваживать. Воздух наполнился шелестом платьев, вздохами разочарования и приглушенными возмущенными репликами. Именно в этот момент миссис Томенстон, словно тень, возникла перед Джулианом, который наблюдал за действиями полиции с холодным выражением лица.