Бессмертная партия

Его слова, произнесенные с леденящей искренностью, повисли в воздухе. Ни возмущения, ни сочувствия — лишь тяжелое, шокированное молчание. Констебли, бледные, взяли аптекаря под руки. Торнтон не сопротивлялся. Он шел, высоко подняв голову, как человек, выполнивший долг, пусть и страшный. Звон кандалов сопровождал его шаги, пока тот не скрылся за дверью, ведущей в тюремные казематы.

На ступенях здания суда, под низким серым лондонским небом, Шерлок Веббер тяжело положил руку на плечо Джулиана. В его маленьких, острых глазах светилось редкое одобрение.

— Неплохо, Элмвуд. Неплохо для потомка баронетов, — проворчал он, выпуская клуб пара на холодном воздухе. — Догадка графини оказалась верной. Без неё сложно было бы доказать связь Торнтона с делами шах тридцатилетней давности. — Он повернулся к леди Элеоноре, которая стояла чуть поодаль, закутавшись в соболий палантин. Лицо её было бесстрастным, как всегда. — Спасибо вам, леди Сент—Клер. Ваша помощь и проницательность сэкономили нам недели, если не месяцы копания в архивах Сити. Без вашей подсказки о необходимости проверить Торнтона... —

Графиня слегка склонила голову: — Пустое, мистер Веббер, — голос женщины был тихим, но ясным. — Мистер Элмвуд сам нашел главную нить — старую шахту. Без его настойчивости и той самой подсказки о Мидленде я бы вряд ли обратила внимание на имя отца Торнтона в списках рабочих. Он хороший сыщик. — В словах графини прозвучало непривычное, почти теплое признание. — Он умеет задавать правильные вопросы. —

Веббер хмыкнул, понимающе взглянул на Джулиана, который слегка смутился под этим двойным вниманием.

— Ну, мне пора. — Шерлок Веббер кивнул на прощание. — Обращайтесь, леди Сент—Клер, всегда будем рады вам в конторе. — И скрылся в толпе. Наступила неловкая пауза. Элеонора повернулась к Джулиану.

— Не проводите меня, мистер Элмвуд? Карета ждет на углу. —

— С превеликим удовольствием, — ответил Джулиан, предлагая руку. Его сердце неожиданно забилось сильнее, как у юноши перед первым свиданием. Они шли по задымленным улицам Лондона. Вечерний холод щипал щеки, но Джулиан его почти не чувствовал. Рядом с её царственной, сдержанной фигурой он снова ощущал себя неуклюжим мальчишкой, несмотря на только что одержанную профессиональную победу. Молчание между ними было не тягостным, а наполненным. Тогда же он решился.

— Леди Элеонора, — начал Джулиан. Голос звучал чуть глуше обычного. Он не смотрел на нее, уставившись на мокрый блеск булыжников под ногами. — Вы не представляете, насколько... необычным для меня был этот случай. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Вы стали первой в моем кругу... нет, пожалуй, первой вообще, кто не счел мое занятие сыщика чем—то постыдным или недостойным. Кто не смотрел на меня с жалостью или презрением за то, что я предпочел грязь переулков и запах смерти — гостиным залам с шампанским. Даже мой отец... — Голос Джулиана дрогнул, в нем прозвучала давняя, знакомая горечь. — Даже он видит в этом лишь бунтарство и позор для рода. Вы же... вы не просто не осудили. Вы помогли. С холодной точностью скальпеля, которой я искренне... восхищен. — Наконец, он рискнул взглянуть на нее. Профиль графини в вечернем полумраке был безупречен. — Ваш ум, ваша проницательность... они поразительны. И... — он запнулся, чувствуя, как жар разливается по шее под крахмальным воротничком, — ...и я был бы глубоко польщен, если бы вы позволили... продолжить наше знакомство. Вне рамок... следственных действий. —

Он замолчал, ожидая удара — вежливого, но неумолимого отказа. Леди Элеонора замедлила шаг. Она повернула к нему голову. В изумрудных глазах, всегда таких холодных, не было ни насмешки, ни осуждения. Был... интерес? Уголки её губ приподнялись в едва заметной улыбке. Она была подобна редкому зимнему солнцу.

— Мистер Элмвуд, — голос прозвучал мягче, чем обычно, — ваша прямота... не лишена определенного обаяния. Конечно, я не против продолжать наше знакомство. Интеллектуальный собеседник, способный оценить тонкости дедукции и не пугающийся сложных тем, — она чуть наклонила голову, — редкость даже в самых изысканных салонах. —

Радость, горячая и стремительная, накрыла Джулиана, заставив забыть о холоде и тяжелом взгляде отца.

— Тогда... — он сглотнул, — могу ли я в скором времени пригласить вас на чашку чая? В более... непринужденной обстановке? Без трупов и улик, — добавил он с робкой попыткой шутки. Изумрудные глаза блеснули искоркой искреннего веселья.

— С удовольствием, мистер Элмвуд. Я с нетерпением буду ждать вашего приглашения. —

Они дошли до кареты. Кучер спрыгнул с козел и распахнул дверцу. Леди Элеонора легко взошла на подножку, обернувшись на прощание. Её взгляд в последний раз встретился с взглядом Джулиана.

— До скорого. —

— До скорого, леди Сент—Клер. —

Глава 3 Призрачный чай Востока

Флит—стрит, 17. Контора Веббера: Консультанты по деликатным вопросам. 8 октября 1851 год.

Прошло несколько недель. Лондон, словно уставший старик, кутался в сизую дымку поздней осени, где дождь перемешивался с вездесущей копотью, оседая на камнях холодной влагой. Джулиан Элмвуд сидел за своим лабораторным столом в конторе Веббера, больше походившем на поле битвы после научного сражения, чем на рабочее место. Он только что водрузил увесистую папку с последними материалами по делу о «Неверной супруге» на край стола, откуда она явно угрожала сползти в лужу какого—то подозрительного фиолетового реактива. Бегать по всему Лондону за этой дамой, чья энергия и изобретательность в области адюльтера могли бы привести в восторг самого Веббера, оказалось испытанием даже для неуемной молодости.

Душою Джулиан был в порядке, но физически — выжат как лимон. Зато теперь у обманутого супруга—фабриканта были не просто основания, а целый арсенал неопровержимых улик для громкого бракоразводного процесса. Джулиан мысленно пожелал бедняге удачи — ему она понадобится куда больше, чем уставшему сыщику.

Он откинулся на спинку стула, пытаясь размять затекшую шею. Взгляд его серо—голубых глаз, обычно столь насмешливый и наблюдательный, блуждал по комнате, пока не наткнулся на перекидной календарь на стене. Листок с сегодняшней датой висел криво, подчеркивая небрежность. «Осталось всего несколько дней...— пронеслось у него в голове, и легкая дрожь, не связанная с осенним холодом, пробежала по спине. — Несколько дней до встречи с графиней Монтегю…».

После того сумбурного, опасного, но в конечном итоге успешного дела о шантаже и убийстве Арчибальда Фэрнсворта их пути не разошлись. Между ними завязалась оживленная переписка — сначала она проходила на сугубо деловую тему: нюансы расследований, интерес к некоторым аспектам криминалистики, эксперименты. Затем письма стали длиннее, в них начали проскальзывать осторожные личные наблюдения, тонкие шутки с его стороны и заметная оттепель — с её.

Джулиан давно вынашивал план пригласить графиню на чашку чая. Однако реализовывать его предстояло явно не в гостиной «Черной магнолии». Хотелось нейтральной, светской территории. Однако мысль о банальном посещении какой—нибудь респектабельной, но скучноватой чайной вроде «Ритца» или «Клэриджа» вызывала у него зевоту. Этого явно было недостаточно для такой женщины, как леди Сент—Клер.

И тут, словно сама Фортуна, уставшая от вечных экспериментов юноши, подбросила идеальный вариант. Одна из самых дорогих, эксклюзивных и успешных чайных Лондона, «Изумрудный Сад» (The Emerald Garden), располагавшаяся в самом сердце аристократического Сент—Джеймса, устраивала грандиозное событие: специальную выставку «Чудеса восточного чая».

Афиши, уже расклеенные по городу, обещали демонстрацию новейших и редчайших сортов, только что доставленных караванами и клиперами из самых глубин Китая и отрогов Гималаев в Индии. Говорили о «Золотых Воробьиных Язычках» императорского сбора, о загадочном «Лунном свете Дарджилинга», о пуэрах столетней выдержки, чей аромат сравнивали с землей после дождя. Это был не просто чай — это было путешествие, роскошь, экзотика, упакованная в фарфоровые чашки. Идеальная декорация для встречи со столь выдающейся молодой особой.

Конечно, билеты на такое мероприятие стоили как хороший костюм от Сэвил—Роу. Для сына баронета, живущего на скромную ренту, доходы от агентства и нерегулярные вознаграждения от клиентов, подобная покупка было серьезным расходом. Поэтому здесь Джулиан, обычно столь гордящийся своей независимостью, пустил в ход тяжелую артиллерию — связи отца и, что удивительнее всего, поддержку старшего брата Джеймса. Видимо, внезапная перспектива видеть брата в компании столь влиятельной и богатой вдовы, пусть и эксцентричной, перевесила обычное презрение к его образу жизни. Через пару дней на стол Джулиана легли два изящных билета на плотной кремовой бумаге, украшенных тисненым изображением цветущей ветви чайного куста и золотистыми иероглифами. Незамедлительно он написал леди Элеоноре, описав событие с присущим ему легким азартом, но без навязчивости. Ответ пришел быстро — краткое, элегантное согласие. Джулиан тогда позволил себе яркую улыбку победителя.

Часы пробили шесть. Рабочий день в конторе Веббера официально окончен. Коллеги разошлись. Шеф углубился в отчеты в своем кабинете, пропахшем портвейном и сигарами, доктор Пендлтон исчезла в своей «пещере» с микроскопом, наведя на Джулиана свой ледяной, оценивающий взгляд, словно изучая новый штамм бактерий. Джулиан чувствовал, как знакомое беспокойство начинает скручивать нервы тугими спиралями. Ему нужно было отвлечься, перевести дух перед вечером. Он спустился по скрипучей лестнице вниз, в уже затихающую типографию «Гриффин».

Гул машин сменился непривычной тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием углей в печурке и мерным тиканьем небольших настенных часов. Работники разошлись. В подсобке, служившей импровизированной кухней и зоной отдыха, за столом сидели двое: Джек Хопкинс и Эллен Брайт. Они мирно попивали крепкий чай из жестяных кружек, о чем—то тихо беседуя. Запах свежей газетной бумаги, свинца и чая приятно витал в воздухе. Джулиан молча подсел к ним, скинув пиджак на спинку стула. Он тяжело вздохнул и опустил голову на стол, упершись лбом в прохладную, слегка липкую от типографской краски поверхность. Тревога, что гнала его прочь, теперь сжимала виски тугой повязкой.

— Ч—чашечку ч—чая, мистер Э—элмвуд? — Эллен тут же подвинула к нему заварной чугунок и чистую, хоть и потертую кружку. Её голос, несмотря на заикание, звучал мягко и участливо. Джулиан лишь мотнул головой, не отрывая лба от стола.

— Нет, спасибо, миссис Брайт. Не хочется. —

Джек отхлебнул из своей кружки, хитро щурясь на темноволосого молодого человека поверх своей великолепной бороды, в которой все ещё оставалось несколько клочков бумаги.

— Оставь его, Эллен, — проворчал печатник голосом, привыкшим перекрывать грохот машин. — У него сейчас в башке мыслей больше, чем букв в наборе для «Таймс». И все они скачут, как блохи на сковороде. Ни чаю, ни пирожка ни влезет, пока они не угомонятся. —

Эллен отставила чугунок и посмотрела на Джулиана с тихим, материнским сочувствием, что проявлялось даже тогда, когда Джулиан допускал торопливые грамматические ошибки в своих отчетах.

— Она вам т—так сильно н—нравится? — Прямо спросила рисовальщица, без обиняков, лишь слегка смутившись от собственной смелости. Эффект был мгновенным. Джулиан дернулся на стуле, как ужаленный, широко раскрыв глаза.

— Кто?! — Вырвалось у него, прежде чем он осознал вопрос. — Графиня?! Помилуйте, мисс Брайт! Конечно, она мне нравится! Леди образована, рассудительна, благородна. Она прекрасный собеседник и ценный знакомый! — Джулиан тараторил, чувствуя, как жар разливается по щекам и шее, предательски выдавая его. — Просто предстоящее мероприятие требует определенной сосредоточенности. —

Джек не выдержал и громко, раскатисто усмехнулся прямо в свою кружку, отчего чай чуть не расплескался. Его рыжая борода колыхалась от смеха. Собеседник смерил его недовольным, почти обиженным взглядом.

— Что? — спросил печатник, отдуваясь. — Разве не забавно? Весь из себя видный джентльмен, а краснеешь, как наш Томми, когда его за кражу печенья ловят! Друг... Ха! Я столько романов написал, что мне виднее, когда между людьми проскакивают чувства. —

Джулиан сжал губы, пытаясь сохранить достоинство, но внутри всё клокотало от смеси смущения, досады и какого—то странного предвкушения, которое он отказывался признать за что—то большее, чем волнение перед интересным событием.

— Ладно, — он резко встал, подхватывая пиджак. — Пойду я. Надо... подготовиться. Проверить костюм. Освежить знания о чайных плантациях Ассама. —

— П—приятного вечера в—вам, мистер Э—элмвуд, — пожелала Эллен. Её глаза за толстыми стеклами очков светились теплом и легкой тревогой. — У—уверена, все б—будет замечательно. —

Джулиан лишь махнул им рукой на прощание, уже направляясь к выходу. За спиной он услышал ещё один сдержанный смешок Джека и вздох Эллен. Его шаги гулко отдавались в опустевшей типографии. Впереди был «Изумрудный Сад», редкие чаи, холодная красота графини Монтегю и его собственная, навязчивая мысль: «Только бы не облажаться. Только бы не сказать что—нибудь глупое...».

Судно «Восточная звезда», доки Святой Екатерины. 10 октября 1851 год.

Холодные воды Темзы хлестали в борта судна, когда «Восточная звезда» — гордость флота Блэкуоллов — медленно вползала в гавань Святой Екатерины. Небо было затянуто свинцовыми тучами, предвещая затяжной осенний дождь. Чайки с надрывными криками кружили над мачтами.

Генри Блэкуолл стоял на юте, вцепившись в поручни так, что побелели костяшки пальцев. Его лицо, с характерными сикхскими скулами и смуглой, бронзовой кожей, было бесстрастно. Только глаза — тяжелые, глубоко посаженные, под нависшими веками — выдавали напряжение. Полгода в Индии. Полгода торговли, переговоров, подкупа и порой откровенных угроз. Полгода наблюдения за тем, как рушится последнее независимое царство, которое его предки когда—то считали своей второй родиной.

— Англия… — произнес он вслух, и слово это прозвучало не как приветствие, а как приговор. Сзади послышались шаги. Легкие, почти кошачьи — Эдгар никогда не умел ходить тяжело, в отличие от старшего брата.

— Промозглая дыра, — бросил младший Блэкуолл, останавливаясь рядом. Его длинные светлые волосы, завязанные в тугой низкий хвост, трепал соленый ветер. Лицо Эдгара, также не лишенное восточных черт, но более европейское, чем у Генри, было бледным и изможденным. — Стоит ли удивляться, что они столетиями пытаются завоевать Индию? Только бы сбежать из этого холода. —

— Не кощунствуй, Эдгар, — резко оборвал его старший брат. — Мы дома. —

— Дома? — В голосе младшего зазвучала горечь. — Для кого дома? Для меня? Для тебя? Или для прадеда, который спал и видел, как его потомки станут настоящими английскими джентльменами, забывшими, чья кровь течет в их жилах? —

Генри медленно повернулся к брату. В его взгляде не было гнева — только усталость и холодная решимость.

— Я не забываю, кто мы, Эдгар. В отличие от тебя, я не позволяю прошлому затуманивать рассудок. —

— Рассудок? — Эдгар усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти болезненной. — Ты видел, что там происходит. Ты видел, что они сделали с Пенджабом. Ранджит Сингх... он объединил сикхов, создал империю, которой гордился весь Восток. А теперь? Её нет, Генри. Нет! Британские пушки смели её за два года. Два года! А последний махараджа, Далип Сингх... — голос Эдгара дрогнул, — мальчишку увезли в эту проклятую Англию, окрестили, оторвали от веры, от народа... Он даже не понимает, что потерял. —

Генри слушал, не перебивая. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Ты хочешь, чтобы я плакал? — Спросил он наконец. — Империи приходят и уходят, Эдгар. Это закон мира. Сикхская империя просуществовала полвека. Британская существует дольше. И просуществует ещё дольше. А мы... мы оказались на правильной стороне истории. —

— На правильной стороне? — Эдгар резко шагнул к брату, сокращая расстояние. Его глаза, обычно пустые и холодные, сейчас горели. — Наша прабабка была дочерью сикхского военачальника, Генри! Её отец сражался за Ранджита Сингха! А мы... мы торгуем с теми, кто уничтожил всё, ради чего жили её предки. И это, по—твоему, правильная сторона? —

— Сикхской империи больше нет, — отрезал Генри ледяным тоном. — И её не вернуть даже самыми горячими речами. Пенджаб — часть Британской Индии. Лахор управляется британским резидентом. И знаешь что, Эдгар? — Он повысил голос, впервые за весь разговор. — Пора понять, что всё это не наши заботы. —

Эдгар замер, словно получил пощёчину.

— Не наши? — переспросил он тихо, почти шепотом.

— Не наши, — повторил Генри, чеканя слово. — Несколько поколений Блэкуоллов родились в Англии. Мы служим английской короне. Наши деньги, наши корабли, наши контракты — всё это уходит на благо Британской империи. Я понимаю, Эдгар, что тебя мучает прошлое. Я понимаю, что кровь сикхов, текущая в наших жилах, напоминает о том, что когда—то мы могли бы быть другими. Но мы не другие. —

На несколько секунд между братьями повисла тишина, нарушаемая лишь криками чаек и плеском волн о борт. Эдгар медленно опустил взгляд. Его плечи, напряжённые, как струны, обмякли.

— Ты прав, — сказал он глухо. — Ты всегда прав, Генри. Поэтому первым в этот мир «Абинаси»[2]привел тебя. Поэтому отец оставил компанию тебе, а не мне. Ты умеешь смотреть правде в глаза. Я же... — он провёл рукой по лицу, словно стирая усталость, — я всё ещё вижу сны. О доме, которого уже нет. О людях, которых больше нет. О том, что могло бы быть, если бы прадед не сел на тот корабль в Пенджаб. —

— Если бы он не сел, — жёстко ответил Генри, — нас бы не было. И тебе не пришлось бы страдать от этих воспоминаний. —

— Возможно, — Эдгар поднял голову и посмотрел брату прямо в глаза. Во взгляде больше не было огня — только пустота, знакомая Генри с детства. — Но тогда я не знал бы, что такое терять то, чего никогда не имел. —

Он развернулся и направился к трапу, ведущему в каюты.

— Эдгар, — окликнул его Генри.

Младший брат остановился, но не обернулся.

— Прошу, не делай глупостей. У нас в Лондоне есть дела. В ближайшие дни нам стоит выйти в свет. Посетить несколько важных мест... Нам нужно показать себя. Отец рассчитывал на нас. —

— Отец мёртв, Генри, — тихо сказал Эдгар. — А я устал танцевать под дудку мёртвых. —

Он ушёл, оставив Генри одного на юте. Старший Блэкуолл сжал поручни с такой силой, что дерево жалобно скрипнуло. Ветер донёс запах дождя и угля, смешанный с солёным дыханием моря. Лондон ждал. Дела ждали. Молодой глава чайной империи смотрел на приближающиеся доки, и единственное, что он видел — тень брата, уходящего в темноту трюма. И почему—то ему казалось, что этот разговор — лишь начало. И что Эдгар, который никогда не умел прощать, не простит ему и сегодняшних слов. Никогда.

В это же время каюта Эдгара Блэкуолла

Закрыв за собой дверь, Эдгар прислонился к ней лбом. Дерево было холодным, пахло лаком и морской солью. Глаза щипало — то ли от ветра, то ли от той самой горечи, которую он так старательно прятал за маской аристократического безразличия.

— Не наши заботы, — прошептал он в пустоту. — Легко тебе говорить, Генри. Ты всегда смотрел в будущее. А я... — он провёл рукой по стене, нашарил выключатель газового рожка, и тусклый свет залил каюту, — я смотрю в прошлое. И оно всё ещё кровоточит. —

На столе лежала раскрытая книга — «История сикхов» Хари Рам Гупты, купленная в Калькутте на старом базаре. На полях были пометки, сделанные его рукой. Эдгар сел в кресло, взял книгу, перелистнул несколько страниц. В глаза бросилась фраза: «Падение Пенджаба стало не только военным поражением, но и предательством тех, кто предпочёл английское золото сикхской чести».

Он закрыл книгу и отбросил её в сторону.

— Мы не предатели, — сказал он вслух, пытаясь убедить сам себя. — Мы... просто выживаем. Как и всегда. —

Но слова Генри всё ещё жгли: «Это не наши заботы».Эдгар подошёл к иллюминатору. В мутном стекле отражалось серое небо, мутное море, пустынная гавань и его лицо: бледное, с чуть раскосыми глазами и той самой восточной тяжестью век, которую невозможно скрыть за английскими манерами.

— Наши заботы, — прошептал он уже тише, почти беззвучно. — Или не наши, Генри... но ты ещё увидишь. Все вы увидите. —

Он отвернулся от окна, задул лампу и остался сидеть в темноте. Корабль покачивало. Где—то над головой матросы перекрикивались, готовясь к швартовке. Лондон приближался. И вместе с ним приближалось нечто такое, чего ни Генри, ни сама английская корона пока не могли предвидеть.

Белгрейв—сквер, 44. Поместье «Черная Магнолия». 13 октября 1851 год.

День встречи настал, окутанный характерным для поздней осени Лондона влажным, пронизывающим холодом. Джулиан Элмвуд ступил под мрачный портал поместья «Черная Магнолия», ощущая, как привычная городская суета мгновенно стихает, сменяясь гнетущей, почти осязаемой тишиной. Воздух здесь пах холодным воском, старой пылью и чем—то неуловимо горьковатым. Лишь скрип собственных подошв по мраморным плитам холла нарушал безмолвие.

Как и в прошлый раз его встретил Гривз. Мужчина с лицом—маской и глазами, видевшими слишком много. Он молча указывал ему знакомый путь до Голубой гостиной. Здесь, в полумраке грозового неба, Джулиан остался ждать. Тишина давила на уши, одно лишь потрескивание углей в камине напоминало о времени. Волнение, тщательно скрываемое за безупречным видом, клокотало под поверхностью. Сегодня вседолжно было пройти безупречно. Он приложил максимум усилий, чтобы его внешний вид соответствовал случаю и статусу спутницы.

Классический однобортный сюртук, из темно—синей, почти ночной, плотной камвольной шерсти высочайшего качества, ниспадающий строго до колен. Идеальный крой подчеркивал его стройную фигуру: завышенная линия талии создавала элегантный V—образный торс, плечи с легким наполнением сидели безукоризненно. Бархатный воротник добавлял ноту аристократической изысканности. Вертикальные карманы с аккуратными клапанами завершали строгий силуэт.

В качестве яркого элемента Джулиан выбрал жилет. Глубокий, насыщенный бордовый бархат, как капля старого вина на фоне синевы. Он мгновенно притягивал взгляд к его лицу, выгодно оттеняя темный шоколад волос и, ставшие чуть ярче от волнения, серо—голубые глаза. Противовесом стали брюки прямого фасона, из тонкой светло—серой шерстяной фланели, создающие мягкий, но четкий контраст с темным сюртуком и насыщенным жилетом. Завершали образ белоснежный хлопок рубашки с высокой, но не душащей стойкой воротника и шелковый, темно—синий, почти сливающийся с сюртуком, галстук.

Он стоял у камина, стараясь дышать ровно, предвкушая её появление. И когда дверь бесшумно отворилась, и леди Элеонора вошла в гостиную, Джулиан застыл. Не просто остановился — он замер, на мгновение забыв, как дышать, целиком захваченный её видом.

Графиня была воплощением холодного, траурного великолепия. Платье из черного бархата, тяжелого и глухого, поглощающего свет, в безупречном крое лепило юную фигуру. Лиф облегал, как вторая кожа, с закрытым высоким воротником—стойкой, поднимающимся до самого основания шеи.

Длинные рукава плотно охватывали запястья, лишь небольшие буфы у плеч добавляли едва уловимый намек на объем. Тончайшая талия, затянутая в корсет, была подчеркнута естественно, без кричащих басок. И вдоль этой линии — яркая вспышка цвета: изысканная вышивка мельчайшим изумрудно—зеленым бисером, образующим тонкий узор листьев плюща, словно живая зелень, пробившаяся сквозь траур.

Ниже полная, ниспадающая юбка с идеально уложенными складками, по которым, эхом вторя линии талии, шел ещё один ряд изумрудного бисера. Сверху была надета короткая, до талии, бархатная пелерина, отороченная роскошным черным мехом норки, добавлявшим объема и тепла.

На голове маленький, изящный черный капот—шапочка, подчеркивавший благородные черты лица. Внутренняя отделка и завязки из темно—зеленого бархата создавали удивительную гармонию с цветом её глаз, заставляя их светиться ещё ярче во влажной полутьме гостиной.

Из аксессуаров только гагатовая брошь строгой геометрической формы, приколотая к пелерине. Серьги — миниатюрные подвески из того же камня, и неизменное кольцо. На сгибе локтя на цепочке из темных бусин висел крошечный ридикюль из черного бархата, с серебряной застежкой.

Джулиан собрался с духом, отгоняя оцепенение. Приличия превыше всего. Он сделал глубокий, безупречно отрепетированный поклон.

— Графиня Монтегю, добрый день, — легкий и насмешливый голос, сейчас звучал тихо, тепло и с искренним уважением. — Благодарю за оказанную честь сопровождать вас сегодня. —