Бессмертная партия

«Ты не пыталась», — укоряла она себя. — «Ты просто ждала. Ждала, когда он умрёт. Или ты уйдёшь. Или что—то изменится». Она опустилась в кресло, и дерево жалобно скрипнуло под её весом. Воздух в комнате был тяжёлым, пыльным, и в каждом вздохе ощущался привкус времени — остановившегося, застывшего, словно смола, в которой навечно запечатлелась эта комната.

Элеонора подняла глаза на портрет графа, висевший среди прочих. Молодой Уильям Сент—Клер — ещё не старик, не угольный магнат, не циничный покупатель молодых невест. Просто мужчина с пронзительным взглядом и горькой складкой у губ. Таким она его не знала. Таким она его никогда не увидит.

— Прости, — мысль вырвалась сама собой, невесть откуда взявшись. Она была лёгкой, почти невесомой, но, сорвавшись с губ, повисла в воздухе, словно пылинка в луче света. Элеонора не знала, за что просит прощения. За то, что не оплакивала? За то, что не пыталась узнать? За то, что ждала его смерти, как избавления? Или за что—то другое, более глубокое, спрятанное в лабиринтах души, куда она сама боялась заглядывать? Она закрыла глаза, и перед внутренним взором внезапно всплыл Джулиан Элмвуд. Молодой сыщик с насмешливой улыбкой и острым умом. Он стал внезапным, живым пятном в обыденности её жизни. «К чему приведёт знакомство с ним? Лишь будущее покажет…»— подумала она. — «А прошлое… прошлое останется здесь. В этой комнате. С этим человеком, которого я так и не узнала».

Она открыла глаза, медленно, словно просыпаясь от долгого сна. Комната больше не казалась чужой. Своей не стала — нет, слишком много между ними стен, слишком много невысказанных обид и не прожитых вместе дней. Но уже не пугала. Девушка поднялась. Кресло жалобно скрипнуло в последний раз, словно прощаясь. Элеонора медленно прошлась вдоль стеллажей, взяла нужную и направилась к двери. На пороге она остановилась. Обернулась.«Я приду сюда ещё», — пообещала она себе. — «Когда буду готова…».

Библиотека тонула в полумраке, пыльные лучи солнца выхватывали лишь золотые корешки книг да бронзовые канделябры. В этой тишине, в этом застывшем времени было что—то умиротворяющее. Как будто граф наконец обрёл покой, которого не знал при жизни. Как будто и она сама, стоя здесь, на пороге, отпускала что—то — не его, не свою вину, а ту ледяную пустоту, что поселилась у неё в груди.

«Спи спокойно, Уильям», — мысленно произнесла она. — «Ты дал мне свободу. Дорогой ценой, но дал. И за это я всегда буду тебе благодарна». Она шагнула обратно, в свой кабинет, и плотно закрыла за собой дверь. Ключ повернулся в замке с глухим, окончательным щелчком. В кармане платья, у самого сердца, маленький ключ — теперь уже еёключ — от библиотеки покойного мужа.

Элеонора прислонилась спиной к холодной двери, закрыла глаза и глубоко вздохнула. В воздухе всё было как прежде. Но ей почему—то казалось, что вместе с привычным запахом кабинета в её лёгкие проникло что—то новое — терпкое, живое, как весенний ветер. «Ты справилась», — сказала она себе. — «Ты вошла. Ты выдержала. Теперь — дальше». Она выпрямилась, поправила кружевной воротник и плавным, бесшумным шагом направилась к своему столу, где час за часом будет погружаться в одну из самых запутанных смертей Лондона.

***

Финансовые своды, неутешительные отчеты о работе шахты, переписка по сделке купле—продажи с Фэрнсвортом... Ничего интересного! Тихое отчаяние начало подкрадываться, холодное и липкое, когда её взгляд упал на приложение — сухой, безликий список работников шахты. Уже не надеясь найти хоть что—то, она все же решила проверить его. И вдруг — одно имя. Ничем не примечательное на первый взгляд, всё поставило на свои места. Пальцы графини непроизвольно сжали край листа, оставив легкий залом на старой бумаге. В голове, с быстротой молнии, заработал отточенный механизм, соединяя разрозненные факты. Шестеренки щелкали, сцепляясь в устрашающую картину.

— Кора! — Голос Элеоноры, обычно тихий, как шелест страниц, прозвучал резко, нарушив гробовую тишину кабинета. Пожилая горничная возникла в дверях мгновенно, её немое вопрошание читалось в приподнятых бровях.

— Приготовь карету. И дорожное платье — то, что не стесняет движений. — Приказ был точен, как клинок. И когда Кора направилась исполнять, взгляд Элеоноры упал на перо и массивную хрустальную чернильницу. — Стой! — Она резко остановила удаляющуюся служанку. Пальцы схватили перо, обмакнули его в чернила. На чистом листе бумаги графиня вывела лишь одно имя.

— Передай это в контору Веббера. Сию же минуту. Через самого быстрого посыльного! —

Кора, лишь глубже склонила голову в понимании срочности, взяла записку и бесшумно растворилась в коридоре, оставив свою госпожу один на один с тревожным открытием и гулким биением собственного сердца, слишком громким в каменной тишине «Черной Магнолии».

***

Пыльные лучи заходящего солнца пробивались сквозь тяжелые, чуть занавешенные шторы в некогда роскошной, а ныне заметно обветшавшей гостиной миссис Пенелопы Чизхолм. Она могла стать последней ниточкой в этом запутанном клубке шантажа и смерти. Обедневшая светская львица сидела в глубоком бархатном кресле, цвет которого давно потускнел до неопределенного бордового, в весьма вызывающей позе — одна нога грациозно перекинута через другую, обнажая щиколотку в поношенной, но все ещё элегантной туфельке. Спина откинута, подбородок чуть приподнят в манере, говорящей о былой привычке к вниманию. На ней было платье из тонкого шелка, вероятно, из лучших времен. Ткань на локте была заметно потертой, а у ворота осталось пятнышко. От нее исходил запах дешевого и резкого парфюма, пытающегося перебить запах пыли и легкой сырости.

Джулиан, стоявший перед дамой, и бровью не повел при виде этой демонстрации. Его проницательный, холодновато—серый взгляд скользнул оценивающе, фиксируя детали: натянутую улыбку, слишком яркий румянец на щеках, нервную игру перстней на тонких пальцах. Он видел не позу, а щит.

— Миссис Чизхолм? — Голос был ровным, почти учтивым, но лишенным теплоты. Звук шагов по скрипящему паркету только что отзвучал. А женщина медленно перевела на него притворно—ленивый взгляд.

— Что вам угодно? — Голос, старательно сохранявший томные нотки, выдавал легкую хрипотцу и напряжение.

— Я занимаюсь расследованием дела о шантаже и убийстве мистера Арчибальда Фэрнсворта, — четко произнес Джулиан, не отводя глаз. — Насколько мне известно, вы с ним были… весьма близки. —

Глаза женщины зло прищурились, сузившись в щелочки. В них вспыхнул настоящий, не притворный гнев, смешанный со страхом. Исчезла вся томность, обнажив жесткую натуру.

— Выходит, этот обедневший пьянчуга Вейн все вам рассказал? — её губы искривились в презрительной гримасе. —

— Рассказал, но только часть истории… — подтвердил Джулиан, не отрицая своей осведомленности — что, будучи женатым человеком, мистер Фэрнсворт состоял с вами в близких отношениях. Вы даже обменивались письмами, когда проживали во Франции. — Он сделал небольшую, но выразительную паузу. — Ведь это была ваша идея шантажировать банкира. —

Дама гневно вскочила. Платье зашелестело. Тень резко метнулась по потрескавшимся обоям.

— С чего вы взяли!? — её голос сорвался на визгливую ноту. Она стояла перед ним, сжав кулаки, вся дрожа от негодования и, возможно, паники. Джулиан оставался невозмутим. Спокойным жестом он достал из внутреннего кармана пиджака небольшой, аккуратно сложенный фрагмент бумаги.

— Этот фрагмент записки был обнаружен у мистера Фэрнсворта. — Он протянул его так, чтобы она могла разглядеть. — Бумага с водяным знаком гостиницы La Rochelle, чернила с примесью сандалового дерева, весьма специфичного оттенка, и ваш весьма узнаваемый, элегантный подчерк с характерными завитками на заглавных буквах. — Он убрал фрагмент. — Также есть свидетель вашего оживленного разговора с мистером Фэрнсвортом во время благотворительного приема. Увы, миссис Чизхолм, все это играет решительно не в вашу пользу. —

Она замерла. Гнев сменился внезапной опустошенностью. Плечи ссутулились, словно невидимая тяжесть придавила их. Цвет сбежал с лица, оставив лишь густой слой пудры.

— Хорошо… — обессиленно сказала она, опускаясь обратно в кресло, как подкошенная. Звук был едва слышен. — Я действительно пыталась шантажировать Арчи. Хотела, чтобы он развелся с женой! Я его не убивала! Клянусь! — В её глазах стояли неподдельные слезы отчаяния. Пенелопа замолчала, виновато потупив взгляд. Она смотрела на свои дрожащие руки, украшенные некогда дорогими, а теперь просто старомодными кольцами. После чего выдохнула долго и неровно, словно выпуская последнюю надежду.

— В записке, что вы сейчас показали… — она кивнула на карман Джулиана, — мы с Арчи договорились о встрече в тот злополучный вечер. Тогда, на приеме, мы поговорили. Он был… не зол, скорее устал. Сказал, что обратился в какое—то частное агентство, чтобы найти шантажиста, и только недавно, сравнив почерк… понял, что это я посылала письма. — Голос её стал монотонным, бесцветным. — Он сказал, что любит свою семью и развода не будет. Но… он оставался джентльменом до конца. Наш конфликт был исчерпан, и тогда же, он отдал мне все письма. Говорил, что не хочет, чтобы полиция нашла их и обвинила меня в шантаже. Но взамен я должна была оставить его в покое. — Женщина замолчала, глотая ком в горле.

— Эти письма все ещё у вас? — спросил Джулиан, его голос смягчился на полтона, но глаза оставались бдительными.

— Да, конечно… — прошептала она.

— Прошу, миссис Чизхолм, — сказал он, делая шаг вперед, — позвольте взглянуть на конверты. —

Она колебалась мгновение, потом, с выражением глубочайшей неохоты, поднялась. Подойдя к массивному, старинному столу, выдвинула верхний ящик. Оттуда показалась небольшая стопка писем, перевязанная выцветшей голубой ленточкой.

Джулиан принял стопку. Его ловкие пальцы быстро пробежались по ним, переворачивая конверты, изучая почерк на адресах, водяные знаки, штемпели. Слова дворецкого поместья Фэрнсворта — о том, что не все письма были от одной руки — подтвердились. Тогда он выделил одно из таких писем. Конверт был другим — грубее, проще.

— Это письмо ваше? — спросил Джулиан, протягивая именно этот, потертый конверт. Его голос был спокоен, но в нем появилась едва уловимая стальная нотка. Дама присмотрелась. После взяла его в руки, ощупала шершавую, дешевую бумагу, разглядела небрежный, угловатый мужской почерк.

— Нет, — ответила она твердо, с искренним недоумением. — Это не мое. Я таких конвертов не покупала и таким почерком не пишу. —

— Тогда вы не будете против, если я заберу именно его? — уточнил Джулиан, протягивая руку.

— Не буду, — вздохнула она, отдавая письмо. Её интерес к этому незнакомому конверту был явно минимален. Ярко улыбнувшись — улыбкой, в которой внезапно вспыхнуло торжество охотника, нашедшего ключевой след, — Джулиан убрал нужное письмо во внутренний карман пиджака. Остальную стопку отдал Пенелопе.

— Спасибо, миссис Чизхолм. Ваша помощь неоценима, — сказал он, кивая с формальной вежливостью.

— Не за что, — пробормотала она, глядя вслед молодому сыщику. Джулиан повернулся к выходу, и тень его заскользила по потертому ковру. Так миссис Пенелопа Чизхолм осталась сидеть в опустевшей гостиной, сжимая в руках связку писем — немых свидетелей её прошлого величия и нынешнего падения.

***

Холодный вечерний ветер рвал полы плаща Джулиана, пока он шагал по брусчатке, ещё теплой от дневного солнца. Улицы Лондона постепенно погружались в сизые сумерки. Первые газовые фонари зажигали желтоватые островки света. Не теряя ни секунды, Джулиан прямо на ходу развернул письмо, выхваченное из кармана. Бумага была грубой, шершавой под пальцами — полная противоположность изысканным листам миссис Чизхолм.

Там была одна короткая, но весьма емкая фраза, выведенная тем же угловатым, небрежным почерком, что и адрес на конверте: «Приходи завтра, иначе все узнают про шахты Мидленда»

Ледяная волна понимания прокатилась по спине Джулиана. Сомнений не было. Смерть Фернсворта уходила корнями в темное прошлое. В частности, к сделке по продаже старой шахты — почему именно этого призрака Арчибальд Фэрнсворт пытался похоронить годами. «Что такого сделал Фэрнсворт, если он лишь посредником в сделке?»— Джулиан мысленно перебирал факты. Возможно документы графини помогут. Он уже почти решил свернуть в сторону её особняка, как его остановил резкий окрик, сорвавшийся с другого конца улицы:

— Мистер Элмвуд!!! — Голос был юным, хриплым от бега и волнения. Джулиан резко обернулся. Это был Томми из типографии, вездесущий рассыльный. Лицо мальчика было багровым, глаза выпучены от усилия, он отчаянно махал рукой, мчась через толпу прохожих. — Вам срочное сообщение! — Томми, задыхаясь, влетел в Джулиана, едва не сбив того с ног, и всунул в руку сыщика записку. Бумажка была помятая и теплая от детской ладони.

Инстинкт опытного сыщика заставил Джулиана сразу развернуть её. Цвет мгновенносбежал с лица, оставив лишь резкую бледность. Глаза, секунду назад аналитически холодные, вспыхнули тревогой, почти паникой. Текст явно встревожил молодого человека до глубины души. Это не было просто сообщением — это был сигнал бедствия, немедленного действия. Он тут же бросился бежать. Резко, без предупреждения, как спущенная пружина. Его длинные ноги мощно отталкивались от мостовой, плащ развевался темным крылом за спиной. Он мчался, не разбирая дороги, расталкивая изумленных прохожих. Все мыли разом сфокусировались на том, кто послал эту записку. Томми, ошеломленный такой реакцией, остался стоять посреди тротуара, тяжело дыша и глядя вслед стремительно удаляющейся фигуре, растворившейся в сгущающихся вечерних тенях гораздо быстрее, чем успело погаснуть эхо его собственного крика.

***

Колеса кареты графини Монтегю, глухо стучавшие по булыжникам Ист—Энда, наконец замерли у скромной, выцветшей вывески: «Аптека Г. Смита: травы и химикаты». Запах дезинфекции, сушеного дурмана и чего—то кислого витал в переулке. Колокольчик над дверью, тусклый и потертый, звякнул жалобно, когда Элеонора вошла. Внутри было тесно и сумрачно. Полки, забитые банками со странными кореньями, пыльными склянками и свертками бумаги, казалось, вот—вот обрушатся. Воздух был густым, тяжелым от смеси ароматов — лаванды, камфоры и едкого нашатыря.

За узкой конторкой, при тусклом свете керосиновой лампы, сидел Эдгар Торнтон. Он не аптекарь, однако часто подрабатывал здесь в свободные от врачебной практики часы. В руках у него была ступка, но движения были механическими, бессмысленными. Он поднял голову на звонок. Увидев Элеонору, замер. Её безупречный траурный туалет, холодная красота и царственная осанка выглядели абсолютно чуждыми в этом захолустье бедности и болезней. Взгляд врача — обычно такой сосредоточенный — стал пустым, отрешенным, как у человека, увидевшего призрак из другого мира.

— Чего желаете, леди? — Голос звучал глухо, без интонаций, словно эхо из колодца. Он медленно поставил ступку, вытирая пальцы о грубый холщовый фартук. Элеонора сделала шаг вперед. Тень легла на конторку, почти скрыв лицо Торнтона. Воздух в лавке сгустился. Она не смотрела на полки, её изумрудные глаза были прикованы только к нему, холодные и неумолимые, как скальпели.

— Я желаю узнать, — начала она тихо, но каждый слог падал с ледяной четкостью, разрезая тягостную тишину, — здесьли вы позаимствовали цианид калия, мистер Торнтон? Тот самый, что несколькими каплями в бокал шампанского отправил мистера Арчибальда Фэрнсворта, отправив его прямиком в объятия вечности. —

Тишина после её слов стала звенящей. Лампа коптила, отбрасывая дрожащие тени. Глаза Эдгара Торнтона буквально полезли на лоб, округлившись до невероятных размеров. В них мелькнул дикий, животный страх, мгновенно сменившийся ледяной волной отрицания. Он резко отпрянул, задев склянку с каким—то розоватым раствором, что закачалась, но не упала.

— Не понимаю, о чем вы, леди, — выдавил он сквозь стиснутые зубы. Голос его дрогнул, выдавая напряжение. Аптекарь попытался натянуть маску профессионального безразличия, но она трещала по швам. — Цианид? Это смертельный яд. За ним строгий учет. И почему вы решили, что это я…?

— Прекрасно понимаете, мистер Торнтон, — перебила его Элеонора. Её голос оставался ровным и в нем появилась стальная твердость. Она сделала ещё один шаг, сокращая дистанцию до минимума. Запах дешевого мыла и пота ударил ей в ноздри. — Понимаете прекрасно. Ведь вы вынашивали этот план давно. С тех самых пор, как закрыли шахты в Мидленде, что довело до петли вашего отца, — простого рабочего, которого выбросили на произвол судьбы, оставив без средств к существованию. Не так ли? —

Лицо Торнтона исказила гримаса. Все его мускулы напряглись, как струны. Он больше не пытался скрываться. Пустота в глазах сменилась мрачной, тяжелой ненавистью.

— Я доктор, — прошипел он с внезапной, сдавленной яростью, ударив кулаком по конторке так, что зазвенели склянки. — И к старым шахтам, к этим грязным финансовым рокировкам аристократов и банкиров, не имею никакого отношения! Моя работа — лечить, как в случае с мистером Фэрнсвортом. —

— Вы можетеи не иметь, — парировала Элеонора, не отводя взгляда. — Но вот ваш отец… Он имел. Его уволили, когда банк Фэрнсворта выкупил шахты у моего покойного мужа. А после из—за потопа их закрыли. Это его убило. Сначала финансово, а затем и буквально. Он повесился прямо в старом домике, не так ли? Когда понял, что потерял все, включая надежду. —

Эдгар перебил её. Голос аптекаря сорвался на крик, полный давней, невыносимой боли: — Мой отец… покончил с собой из—за глупцов, что за блеском монет забыли о людях! Он умер из—за их алчности и лжи! Они украли у него не только работу и деньги, они украли у него жизнь! При этом сами жили, как ни в чем не бывало! — Торнтон тяжело дышал. Пальцы впились в край конторки. Взгляд метнулся к полу, где в тени стоял небольшой, крепко сколоченный ящик с замком.

— И вы решили им отомстить — спросила Элеонора. — Сначала граф умер при загадочных обстоятельствах, а теперь и Фэрнсворт. —

— Месть? — Торнтон захохотал резко, горько, беззвучно, лишь плечи его тряслись. Звук был страшнее крика. — Нет, графиня! Это не месть! Это справедливость! Я всегда хотел его убить! Видеть, как жизнь покидает его так же внезапно, как надежда покинула моего отца! И свидетели… — Его голос понизился до зловещего шепота, полного безумия и решимости. Он резко выпрямился, оттолкнувшись от конторки. — …свидетели в этом мне не нужны! —

Он двинулся на нее угрожающе, стремительно, с яростью загнанного зверя, не видящего преград. Рука рванулась к Элеоноре. Девушка видела, как в его глазах горела дикая решимость. Решимость убрать и эту помеху!

В этот самый миг дверь аптеки с грохотом распахнулась, срывая жалкий колокольчик. В проеме, залитый тусклым светом уличного фонаря, стоял Джулиан Элмвуд. Он был в расстегнутом плаще, рубашка — помята, а волосы в беспорядке — видимо, бежал что есть сил. Его серо—голубые глаза, дикие от адреналина и страха за Элеонору, мгновенно оценили ситуацию: фигура Торнтона, бросающаяся вперед, и Элеонора, замершая, но не отступающая ни на шаг.

— Нет! — рявкнул Джулиан. Голос сыщика прокатился громом по тесной лавке. Он рванулся вперед, как выпущенная стрела. Не думая, действуя на чистом инстинкте и выучке, буквально впрыгнул в пространство между Элеонорой и Торнтоном.

Джулиан принял на себя весь импульс броска врача. Их тела столкнулись с глухим стуком. Сыщик, используя силу инерции Торнтона и свою собственную ловкость, резко развернул его, заломил руку за спину, применив болевой прием, с силой прижимая лицо врача к липкой поверхности конторки. Склянки и банки с грохотом полетели на пол. Торнтон зарычал, пытаясь вырваться, но Джулиан был сильнее, быстрее и яростнее в этот момент. Одним точным движением он достал из кармана брюк стальные наручники и щелкнул ими на запястьях Торнтона. Только после того, как преступник был нейтрализован Джулиан обернулся к Элеоноре. Его грудь вздымалась, а на лбу выступил пот, смешиваясь с уличной пылью. В глазах горели гнев и страх.

— Вы… вы сошли с ума?! — выдохнул он. Голос сорвался от нахлынувших эмоций. — Он мог убить вас! Я мог не успеть! Я… — Он не договорил, сжав кулаки, не в силах подобрать слова, чтобы выразить весь ужас мысли о том, что могло бы случиться.

Графиня стояла все так же прямо. Но Джулиан, приглядевшись, заметил едва уловимую дрожь в её руках, спрятанную в складках платья, и чуть более частый ритм дыхания. Испуг был, но девушка его поборола. Изумрудные глаза смотрели на мужчину. Не на схваченного Торнтона и хаос в аптеке. Только на Джулиана. И тут Элеонора расцвела нежной улыбкой. Не своей обычной, холодной, вежливой, а чистой, светлой и по—настоящему искренней. В этой улыбке было облегчение, признательность и глубокая, безоговорочная уверенность.

— Я просто решила довериться вам, мистер Элмвуд, — произнесла она тихо, и в её голосе, обычно таком ровном, прозвучала теплая, почти нежная нотка. — Знала, что вы придете. —

Джулиан замер. Вся его ярость, весь адреналин, все громкие слова застряли у него в горле. Он смотрел на эту улыбку, на эти изумрудные глаза, сиявшие теперь не холодным интеллектом, а чем—то невероятно живым, открытым. Молодой человек был абсолютно, полностью обезоружен этим внезапным проявлением доверия и теплоты от женщины, казавшейся высеченной из льда. Он мог только молчать, чувствуя, как бешено колотится его сердце, уже не от погони и схватки, а от совершенно нового, сбивающего с толку, ощущения. Тишину аптеки нарушал только тяжелый стон скованного Торнтона и запах разлитых настоек. Дело было окончено.

***

Зал суда Олд—Бейли гудел, как потревоженный улей. Воздух был спертым, пропитанным запахом пота, пыли, дешевой помады и тяжелой нервозности. На скамье подсудимых, закованный в кандалы, которые зловеще бренчали при малейшем движении, сидел Эдгар Торнтон. Его обычно бесстрастное лицо было пепельно—серым, но в глазах горел холодный, нераскаянный огонь, — огонь многолетней ненависти, наконец получившей выход.

Перед ним, на столе обвинения, лежали немые свидетели его падения: отчет типографии «Гриффин» о грубой бумаге и специфических чернилах шантажного письма про шахты, выцветшая газетная вырезка о самоубийстве группы рабочих, среди которых был и Алфред Торнтон, показания перепуганного лакея, видевшего странного мужчину снующего у служебного хода перед самым началом вечера, и, наконец, сухие, неумолимые выписки из документов о продаже шах Мидленда из жуткого затопления, любезно предоставленных леди Элеонорой Сент—Клер.

Джулиан Элмвуд стоял перед присяжными. Его голос, обычно окрашенный легкой иронией, звучал теперь с металлической четкостью, рассекая тягостную атмосферу зала. Он шаг за шагом восстанавливал картину преступления, выстроенную из осколков улик и показаний.

— Спустя много лет после инцидента с шахтами, из—за ухудшения здоровья Арчибальд Фэрнсворт нанял мистера Торнтона в качестве домашнего врача. Будучи вхожим в дом он и узнал о шантаже банкира со стороны миссис Чизхолм — прекрасная возможность, чтобы совершить месть. Идеальное прикрытие. Его собственное анонимное письмо, написанное на дешевой бумаге, грубым почерком, с угрозой раскрыть тайны Мидленда, должно было затеряться среди элегантных посланий миссис Чизхолм, сбивая следы. Что касается вечера. Пользуясь суматохой подготовки к благотворительному мероприятию, — голос Джулиана затих, заставляя зал замереть, — мистер Торнтон проник в особняк через служебный вход. Переоделся в слугу и растворился среди лакеев, тень в тени. Именно Торнтон подал напиток с ядом господину Фэрнсворту, — Джулиан сделал театральную паузу, его взгляд упал на Торнтона. — Это заняло мгновение. Легкое движение руки, прикрытое спиной другого гостя. Щепотка цианида калия — яда мгновенного действия, хорошо знакомого врачу, — попала в предназначенный, лишь одному человеку, бокал. Арчибальд Фэрнсворт выпил за свое мнимое величие и пал за свои истинные грехи. —

Когда судья спросил Торнтона, признает ли он себя виновным, в зале воцарилась гробовая тишина. Доктор поднял голову. Его губы дрогнули, не в мольбе, а в странной, жуткой усмешке. Глаза, лишенные теперь всякой профессиональной сдержанности, метнули в сторону пустого места обвинения — туда, где мысленно стоял призрак Фэрнсворта.

— Виновен? — Его голос, хриплый и тихий, тем не менее достиг каждого уголка зала. — В том, что покарал убийцу? Он сломал моего отца. Как ненужную вещь. Выбросил на свалку жизни вместе с его мечтами и честью. Он задохнулся от стыда и отчаяния, пока этот человек пил шампанское в своем золотом дворце. — Торнтон выпрямился, кандалы звякнули. — Да, я дал ему выпить его собственный яд. Яд его алчности и предательства. Он заслужил эту смерть каждой секундой своей подлой, «непотопляемой» жизни. —