Бессмертная партия

Джек Хопкинс восседал у своего верстака, как капитан на мостике тонущего (от бумаг) корабля. Его могучие руки, вечно украшенные радугой типографских красок, бережно держали обрывок письма. Он разложил вокруг себя арсенал луп разного увеличения, включил мощную лампу с рефлектором, превратив угол верстака в импровизированную лабораторию. Лицо его, обычно красное от усилий и пара, сейчас было сосредоточенно—серьезным под рыжими, всклокоченными бровями.

— Джули! — прогремел он, заглушая лязг соседней машины. — Гляди—ка, какую диковинку приволок! — Он ткнул толстым, заляпанным черным пальцем в бумагу под лупой. — Бумага… Чистой воды французский гость! —

Джек провел подушечкой пальца по краю обрывка, почти лаская его. — Бумага явно не для богатеев. Да, и водяной знак простоват… — Он подвигал бумагу под лучом лампы. — Не сложный, может какого—нибудь старого предприятия или гостиницы. Надо покопаться в альбомах старых знаков, у меня где—то тут… — Он махнул рукой в сторону горы запыленных фолиантов.

Подошла Эллен Брайт. Скрип её практичных башмаков всякий раз выдавал её приближение. Она взяла обрывок у Джека с такой осторожностью, будто это было крыло бабочки.

— С—стиль… — начала она, и заикание, обычно усиливавшееся от волнения, сейчас почти исчезло, уступив место профессиональной уверенности. Она поднесла бумагу к синим стеклам. — Элегантный, но уверенный. Вот видите н—нажим? Здесь, на закруглениях букв «о» и «в»? Сильный характер — чувствуется в—властность. С—скорее всего писала а—аристократка. — Она наклонила бумагу под другим углом к свету. — Чернила н—не обычные. Видите? С—с т—таким едва уловимым фиолетовым отливом. И—интересный состав. — Она положила обрывок обратно на верстак, её пальцы, вечно испачканные графитом, не оставили на дорогой бумаге ни пятнышка.

— Соглашусь с вами мисс Брайт! — Гаркнул Джек, поддерживая рассуждение коллеги по цеху. — Подобный цвет проявляется у кампешевых чернил. Они созданы на основе экстракта сандалового дерева. Сок его содержит гематоксилин, который при окислении превращается в пигмент фиолетово—чёрного цвета. Слышал, что сейчас они очень популярны. —

Тем временем, вечный двигатель типографии, уже носился между стеллажами, как рыжий вихрь. У Томми было самое ответственное задание — собрать как можно больше информации о гостях с того злополучного вечера. В одной руке мальчишка сжимал любимый свисток, в другой потрепанную копию списка. Дождавшись своей очереди, он скользнул к Джулиану. Веснушчатое лицо сияло от возбуждения и гордости.

— Мистер Элмвуд! В этом списке, — он шлепнул ладонью по бумаге, — не так уж много тех, кто желал бы старому Арчибальду провалиться в преисподнюю. Но! — Томми поднял грязный палец, драматично закатив глаза. — Среди этого почтенного меньшинства самый вредный и злющий — Сэр Генри Уитни! Главный конкурент Фэрнсворта в Сити, и не скрывает ненависти. Говорят, — Томми понизил голос до конспиративного шепота, оглядываясь, хотя вокруг грохотали машины, — Фэрнсворт буквально вырвал у него из—под носа жирнющий контракт на поставку угля для всего Королевского флота! Уитни чуть удар не хватил тогда. —

— Вот как? — Джулиан уперся кулаком в подбородок и задумался — Вчера, судя по показаниям, он был в курительной. Один. В самое ключевое время. Сомнительное алиби… — Сыщик взял список из рук Томми. Бумага была мятая, с пятнами от чая и загибами по углам — явно побывала в карманах не одного информатора. Его взгляд пробежал по знакомым и незнакомым именам, остановившись на «Сэр Генри Уитни». — … и шаткое. — договорил Джулиан, отмечая Уитни в списке подозреваемых. — Но одного желания мало. Нужны возможности, момент и вещественные доказательства. — Он сложил список и сунул его в карман. — Может слуги упоминали ещё кого—то? —

Томми оживился: — Ах, да! Лорд Себастьян Вейн! Пустоцвет с громким титулом и пустыми карманами. За несколько дней до мероприятия заявился к Фэрнсворту, говорят, как ураган. Требовал крупную сумму, чуть ли не кричал в холле. Слуги уши затыкали. Подробностей не знаю, но скандал был знатный! —

Джулиан почувствовал знакомое щекотание азарта. Сейчас на руках у него три подозреваемы: конкурент с сомнительным алиби, озлобленный аристократ, требующий деньги и дама с плачевной репутацией. Возможно, кто—то из них был тем злополучным шантажистом или убийцей! Собрав всё, что только возможно для сыщика пришла пора задавать вопросы.

— Отлично! — Джулиан повернулся к товарищам. — Эллен, не могла бы ты сверить почерк на этом обрывке с подчерком Пенелопы Чизхолм? Джек, копай глубже. Хочу знать всё про этот водяной знак. А я, — его глаза сузились, в них засверкал стальной блеск охотника, — нанесу визит лорду Вейну, господину Уитни и миссис Чизхолм. Пора выяснить, что именно так взволновало мистера Фэрнсворта накануне смерти. —

***

Кабинет сэра Генри Уитни дышал не солидностью, а удушливым апломбом «новых денег». Полная противоположность ледяной элегантности «Черной Магнолии» или даже строгой функциональности кабинета Фэрнсворта. Громадная комната в особняке на Парк—Лейн была забита до отказа. Тяжелые дубовые панели с кроваво—красными вставками сатинового дерева, полки, гнущиеся под безвкусными золотыми безделушками и пыльными томами по финансам (явно нечитанными). Гигантский письменный стол, утонул в бумагах и роскошных папках. С краю стояла дорогая пепельница, переполненная окурками. Воздух был спертым, густым от: запаха дорогих сигар, тяжелого одеколона и чего—то ещё — самой осязаемой жадности, въевшейся в бордовый бархат штор.

За этим столом, словно разъяренный бык в дорогом, но плохо сидящем камзоле, восседал сэр Генри Уитни. Его лицо, обычно краснощекое от портвейна, сейчас пылало багровым гневом. Он даже не кивнул в сторону кресла, когда Джулиан переступил порог.

— Мистер Элмвуд! — Голос прогремел, как залп картечницы, едва Джулиан сделал шаг внутрь. — Честно?! Не пойму, зачем вы пожаловали! Вчера, в том цирке умирающего, я вам все сказал! Меня даже не было в зале, когда это случилось! — Он резко ударил по столу. Массивная золотая пепельница и хрустальный пресс—папье подпрыгнули, жалобно зазвенев. Джулиан, игнорируя отсутствие приглашения, с нарочитой небрежностью опустился в глубокое кожаное кресло. Его расслабленная поза, контрастирующая с яростью хозяина, казалось, подлила масла в огонь.

— Ваш давний конкурент… — ровно начал Джулиан, слегка прищурив серо—голубые глаза. — выступал с речью. Важной, как я понимаю, для определенных финансовых потоков. А вы… — он слегка наклонил голову, вопросительно подняв бровь, — просто решили её пропустить? Засели в курительной? В гордом одиночестве? —

— Да! — рявкнул Уитни, вскакивая так, что кресло откатилось назад. Кулаки сжались до побеления костяшек, вены на толстой шее вздулись, как канаты. Он зашагал по кабинету, тяжело дыша, будто загнанный зверь. — Посмотрел бы я на вас, молодой человек, если б какой—нибудь лысый упырь вырвал у вас из—под носа сделку всей жизни! Ту самую, что должна была обеспечить компанию ещё на годы! — Он резко остановился, уперев руки в стол. Горящий взгляд впился в Джулиана. — Если бы только мог… — он с силой выдохнул, словно выпуская сжатую ярость, — сам бы придушил Арчибальда Фэрнсворта голыми руками! Но, увы, не успел! — В голосе одного из подозреваемых бушевала первобытная злоба, смешанная с горечью поражения.

Молодой сыщик не дрогнул: — Понятно, — кивнул он, сохраняя голо ровным, как гладь озера перед бурей. — Знаете, незадолго до инцидента, в разговоре со мной мистер Фэрнсворт обмолвился о стервятниках из Сити, которые только и ждут, чтобы разорвать его на куски. Вы не в курсе, что именно он имел в виду? — Джулиан сделал паузу, ловя реакцию. Уитни замер. Багровый гнев на лице сменился мрачным, почти удовлетворенным раздумьем. После чего толстяк фыркнул, — коротко и презрительно.

— Ха! — Он тяжело опустился в кресло, с грохотом отодвинув папку. — Вы были слишком молоды, мистер Элмвуд, чтобы помнить эту грязную историю. Лет так тридцать назад, была тут небольшая шахта в Пенделтоне. Тогда никто и предположить не мог, что Джону Фицджеральду с братьями Стивенсон удастся сделать её ключевой шахтой по угледобыче в регионе. — С видом знатока он достал сигару, откусил кончик и не спеша зажег. Густой дым заклубился облаком.

— Шахта казалась перспективной, однако у неё были серьезные проблемы с проникновением воды. И вот, в начале 20—х годов, когда дела пошли под откос, её и решили продать. Сделку проводил махонький, но прыткий банк, где и начинал Арчибальд. Ещё не паук, а так паучок. — Уитни язвительно усмехнулся. — Одним из покупателей был его давний знакомый — граф Монтегю… — Уитни нарочито выделил слово, — Не знаю, что у них там не заладилось, не мне их судить. Однако факт остается фактом: до появления сэра Фицджеральда шахту закрыли, а рабочих просто выгнали. — Он выпустил струю дыма к потолку. — Слыхал, несколько рабочих, что остались без последней гроши даже покончили с собой. — В его голосе не было и тени сожаления. Джулиан же мысленно соединял нити: «Старая шахта и самоубийства рабочих могли стать причиной шантажа, но убийство. Ещё и появление графа всё усложняет».

— Благодарю, мистер Уитни, — Джулиан легко поднялся. Его лицо было маской невозмутимости. — Ваше свидетельство оказалось крайне полезным. — Он слегка подчеркнул слова, давая собеседнику понять, что оценил ценность и возможную предвзятость информации. — Всего вам доброго. Удачи с новыми контрактами. — Последняя фраза прозвучала с едва уловимой, ледяной иронией. Не дожидаясь ответа, Джулиан вышел из душного склепа тщеславия и гнева, оставив сэра Генри Уитни в клубах сигарного дыма.

На улице, вдохнув полной грудью прохладный, пропитанный углем воздух Лондона, он достал записную книжку. Карандаш быстро вывел: «Уитни — глупец и трус. Есть острая неприязнь к потерпевшему, но шаткое алиби подтвердилось. История со старой шахтой в Мидленде. Самоубийство рабочих — шантажист кто—то из жертв? Партнер Фэрнсворта — Граф Монтегю?».

Упоминание покойного графа вызвало легкую тревогу. Теперь вмешательство леди Элеоноры, как его вдовы, казалось не столь благородным. Заманить Джулиана она могла и ради того, чтобы прикрыть грехи мужа. Однако только у неё был доступ к документам по старым сделкам графа… если они сохранились. Ни медля и секунды, Джулиан отправил срочное прошение в поместье «Черная Магнолия» с просьбой получить разрешение изучить документы по сделкам с шахтами Мидленда.

***

Закусочная «Уголок Устрицы» на Темпл—Плейс была пристанищем тех, кому некуда больше податься. Сюда джентльмены заглядывали лишь в минуты крайней нужды или полного отчаяния. Воздух был пропитан смрадом пережаренного жира, дешевого джина и сырой, осыпающейся штукатурки. За стойкой, покрытой липким налетом, дремал хозяин. Салфетка на его плече свисала, как белый флаг капитуляции перед грязью. В углу, под чадящей керосиновой лампой, за столом, затянутым клеенкой, сидел Себастьян Вейн.

Он был живой карикатурой на упадок аристократии. Дорогой, но безнадежно мятый камзол с бархатными отворотами висел на нем бесформенным мешком. Шелковый галстук болтался развязанной петлей, крахмальный воротничок пожелтел и съехал набок. Перед ним стоял четвертый — или пятый? — стакан мутного джина, а в жестяной пепельнице тлел окурок — последний шик перед полным крахом. Лицо, когда—то привлекательное, теперь было одутловатым, с паутиной красных прожилок на щеках и мутными, невидящими глазами. Он беззвучно шевелил губами, покачиваясь на шатком стуле в такт собственному бормотанию.

Джулиан, скинув плащ на вешалку у входа (здесь он казался бы гротескным маскарадным атрибутом), подошел бесшумно. Присел на соседний стул так близко, что уловил кисловатый запах перегара и немытого тела, смешанный с едва уловимыми нотами дорогого, но безнадежно перебитого одеколона.

— Мистер Вейн? — произнес Джулиан ровно, но достаточно громко, чтобы перекрыть гул кухни и шипение сковородок.

Себастьян медленно повернул к нему голову. Взгляд скользнул по молодому лицу, безуспешно пытаясь поймать фокус. Губы искривились в пьяной усмешке.

— Чего тебе… кто бы ты ни был… — голос хрипел, а слова спотыкались друг о друга. — Проваливай. Места мало… да и джин на исходе… —

Джулиан сделал вид, что не расслышал грубости. Он поймал взгляд сонного хозяина, кивком указал на стакан Вейна. Поставив свежий стакан перед лордом, продолжил с нарочитой легкостью: — Проходил мимо, мелькнуло знакомое лицо — вот и заглянул. Заведение… колоритное. — Закопченные стены, потолок с клочьями паутины, что колыхались от сквозняка.

Вейн жадно схватил стакан, сделал огромный глоток, морщась от горечи: — Мы… знакомы? — пробормотал он, снова пытаясь пробиться сквозь алкогольную пелену к чертам Джулиана.

— В некотором роде. Видел вас на том благотворительном вечере у Фэрнсворта. Помните? — Джулиан намеренно выдержал паузу, наблюдая за реакцией. — Вот страху нагнали! Когда он так рухнул. Прямо посреди речи. Жуткое зрелище. —

Эффект был мгновенным и сокрушительным. Вейна затрясло мелкой дрожью. Он шлепнул стакан на стол так, что джин хлынул через край, растекаясь по клеенке липкой лужей. Лицо исказила гримаса — сплав страха, омерзения и внезапной, слепой ярости. Пальцы впились в край стола, костяшки побелели.

— Да и… и поделом этому лысому ханже! — вырвалось у него срывающимся, хриплым шепотом. — Поделом! Чтоб сгнил в аду! —

Джулиан изобразил искреннее, почти наивное потрясение: — Ханжа? Мистер Вейн, вы шутите? Я слышал, что сэр Арчибальд был человеком весьма щедрым. Особенно к тем, кого считал друзьями. —

Слова «щедрый» и «поддержать» подействовали, как удар хлыста. Вейн резко рванулся к Джулиану, мутные глаза внезапно загорелись озлобленным огнем.

— Щедрый?! — капли слюны брызнули на клеенку. — Этот старый мерзавец?! Да он последнюю рубашку сдерёт с голодного сироты! Я… я проигрался немного. Со всяким бывает! Решил взять у него взаймы, скромную сумму… временно. А он… — Вейн ударил кулаком по столу, заставив звякнуть стаканы. — Наотрез отказал! И это при том… при том… — голос захлебывался от пьяной обиды и негодования, — ...что именно яскрыл его мерзкий роман с этой стервой Чизхолм! А он… — Вейн закашлялся, лицо побагровело, — он просто рассмеялся мне в лицо! —

Джулиан замер. Внутри все натянулось, как тетива: «Себастьян знал о тайной связи Фэрнсворта иЧизхолм. Неужели шантажистом оказался обедневший пьяница… Но причастен ли он к убийству». Он притворно ахнул, приоткрыв рот: — Постойте, постойте! — перебил юный детектив, наклоняясь ближе. Голос стал тихим, заговорщическим. — У Фэрнсворта был роман с миссис Чизхолм?! Но он же женат!? —

Вейн кивнул с пьяной значительностью, гордясь своей осведомленностью: — Да! Какое—то время Пенелопа жила во Франции. Писала ему весьма откровенные послания! Ответы он передавал через меня. Это продолжалось несколько месяцев, прежде чем Арчибальд решил отделаться от Пенелопы. Та стала слишком требовательной. — Себастьян схватил стакан и осушил его почти наполовину.

Джулиан почувствовал, как сердце забилось чаще. Он медленно откинулся на спинку стула. В спёртом воздухе «Уголка Устрицы» теперь витал не только запах гнили и джина, но и острый, металлический привкус разгадки. Письма Фэрнсворта к Чизхолм — прекрасное средство шантажа, особенно для банкира, что демонстрировал себя примерным семьянином. Да, и вспоминая реакцию его супруги, можно утверждать, что она очень любила Фэрнсворта.

Вейн был амурным почтальоном и мог шантажировать банкира ради денег, но убить? Нет из этого опустившегося пьяницы мог получиться домашний коврик, но не убийца. Дело обрастало новыми подробностями, переходя в новую, куда более опасную фазу.

***

Последние аккорды бетховенской сонаты — резкие, как удар кинжала, сменились гулкой тишиной, поглощенной бархатными драпировками и холодным камнем стен бального зала поместья «Черная Магнолия».

Руки леди Элеоноры замерли над клавишами рояля. Тонкие пальцы, лишь мгновение назад порхавшие с бешеной энергией, теперь лежали неподвижно. Легкая испарина, несвойственная безупречному образу, серебрилась в тусклом свете.

Глаза она открыла не сразу, позволив финальной ноте раствориться в тяжелом воздухе, пахнущем воском и полынью.

Бесшумной тенью, словно материализовавшись из полумрака, к ней приблизилась Кора. На серебряном подносе лежал сложенный вчетверо листок бумаги. Молча, лишь чуть склонив голову, горничная протянула его. Элеонора взяла записку. Изумрудные глаза побежали по знакомому, чуть небрежному почерку:

«Леди Элеонора Сент—Клер,В ходе расследования обстоятельств смерти мистера Фэрнсворта всплыли новые данные. Они имеют непосредственное отношение к давнему делу вашего покойного супруга, графа Монтегю, а именно — к одной из старых шах Мидленда. С вашего позволения, мне необходимо ознакомиться с сохранившимися документами по этому делу. О чём нижайше прошу вашего разрешения.С уважением,Джулиан Элмвуд.

Легкая, почти незаметная тень скользнула по лицу графини. Тонкие, темные брови на миг сблизились, образуя вертикальную морщинку. Не произнеся ни слова, она поднялась с табурета. Не смотря на резкость, движения девушки по—прежнему оставались плавными, но в них появилась новая, стальная решимость. Направляясь обратно в кабинет, она машинально стряхнула с пальцев невидимую пыль клавиш.

Войти в библиотеку покойного мужа оказалось сложнее, чем представлялось на первый взгляд. Элеонора стояла перед тяжелой дубовой дверью, запертой на ключ с того самого майского вечера — вечера, когда граф Уильям Сент—Клер задержался допоздна в кабинете, где и встретил свою погибель. С тех пор прошло полтора года. Полтора года траура и тишины, за которые она успела привыкнуть к мысли, что никогда не переступит этот порог.

Кора бесшумно вручила ей ключ — старый, с массивной бронзовой головкой в виде цветка, — и так же бесшумно удалилась, оставив хозяйку одну в полумраке кабинета. Элеонора сжимала холодный металл, и странное, почти первобытное сопротивление сковало её пальцы: «Почему так трудно? Ведь я не любила его...»

Это было правдой. Граф Монтегю — пожилой, грубоватый, привыкший покупать всё, что пожелает душа. Она стала его женой в девятнадцать, принесенная в жертву материнским амбициям и фамильным долгам. Девяносто семь дней — именно столько продлился этот союз, заключенный в мрачной тишине церкви Святого Георгия, где её мать улыбалась так, словно нашла бесценное сокровище.

И всё же останавливаться было нельзя.Элеонора поднесла ключ к замочной скважине, но рука дрогнула. В горле встал ком — сухой, колючий, мешающий дышать. Она вдруг осознала, что боится. Не того, что скрывается за дверью — книг, пыли, запаха коньяка и миндаля, въевшегося в стены. А того, что она там почувствует.

«Ты позволила ему умереть», — шепнул внутренний голос, холодный и безжалостный, как она сама. — «Ты ничего не сделала. Ты просто стояла в холле с остывшим чаем, когда его сердце остановилось».

Она зажмурилась, и перед глазами всплыла та ночь. Скрип дубовой двери кабинета. Его голос — раздражённый, доносящийся из—за порога. Закрытая дверь, отделившая её от… чего? От правды? От крика о помощи? Или от его одиночества — такого же ледяного, как её собственное?

«Я не хотела ему зла», — мысль прозвучала почти как оправдание, но перед кем? Перед мёртвым? Перед собой? Она вспомнила запах библиотеки — тот самый, что сочился из—под двери долгие месяцы. Тяжелый, сладковато—горький: выдержанный коньяк, сигарный пепел, старые кожаные переплеты и — то неуловимое, призрачное, что остаётся после ухода человека. Не душа — скорее, след души. Отпечаток привычек, одиночества, тайн.

«Ты так и не узнала его», — продолжал мучить внутренний голос. — «Ты даже не попыталась».

Но разве он пытался узнать её? Для него она была трофеем — редким, дорогим, с грацией дикой кошки и умом, который мужчина счёл вызовом своей власти. Он не спрашивал, хочет ли она быть здесь. Не интересовался, какие книги она читает, о чём мечтает, почему смотрит на зимний сад с такой тоской, словно видит в снежных сугробах отражение собственной души.

«Он дал мне независимость», — возразила она себе. — «Состояние, свободу от матери, крышу над головой, которая не скрипит под тяжестью долгов».

Да. Это было щедро. Но цена… цена эта была выложена холодным золотом, без проблеска тепла. Он купил её, как покупал шахты, особняки, антикварные безделушки. И она позволила себя купить, потому что выбора не было. Потому что мать всё равно продала бы её другому, если бы не этому старику.

Ключ в её пальцах, казалось, становился тяжелее.

«Войди. Сделай это. Что бы ты ни чувствовала — это твоя жизнь. Твоё прошлое. Ты должна его принять».

Она глубоко вдохнула — воздух кабинета пах воском, дровами и свежей бумагой. Запах «Черной Магнолии», привычный, почти родной. Ничего страшного не случится. Это просто комната. Просто книги. Просто память о человеке, который давно уже превратился в имя на гербе и цифры в банковских отчётах. И всё же, когда ключ наконец повернулся в замке, а дверь со скрипом — жалобным, как стон старого дерева — отворилась, Элеонора почувствовала, как ледяная волна накатила на неё, сжала грудь, вытеснила воздух из лёгких.

Библиотека встретила её полумраком и тишиной. Пыль веков, густая и тёплая, как шерстяное одеяло, висела в косых лучах, пробивавшихся сквозь щели в тяжёлых портьерах. Высокие книжные шкафы, встроенные в стены, вздымались к потолку, теряясь в темноте. Они были заполнены не просто книгами — целыми мирами, чужими жизнями, знаниями, которые граф коллекционировал, но едва ли читал. По крайней мере, так ей казалось.

На массивном письменном столе из чёрного дуба всё ещё лежала раскрытая записная книжка. Рядом — перо с засохшими чернилами, графин с остатками коньяка, бокал с мутным осадком на дне. Всё было так, как в тот вечер. Словно он только вышел и вот—вот вернётся. Словно время здесь остановилось.

Элеонора сделала шаг, и половица жалобно скрипнула. Звук был громким, неестественным в этой тишине, и она вздрогнула, вжав плечи, словно ожидала окрика из темноты. «Глупо», — одёрнула она себя. — «Ты — графиня Монтегю. Ты — хозяйка этого дома. Эта комната принадлежит тебе».

Но чувство, что она здесь чужая, не проходило. Каждая вещь — от кресла с высокой спинкой, обтянутого потёртой кожей, до бронзового канделябра на полке — принадлежало ему. Носило отпечаток его привычек, его одиночества, его жизни.

Она подошла к окну, отдёрнула портьеру. Свет хлынул в комнату, выхватив из темноты лица на портретах — строгие, надменные лица предков Монтегю. Они смотрели на неё с высоты своих золочёных рам, и в их глазах читался безмолвный вопрос: «Что ты здесь делаешь, чужая?»

«Я — вдова», — мысленно ответила она. — «Имею право». Но право и чувство собственной правоты — разные вещи. Она снова ощутила тот странный, звенящий холод в груди, который появился там, на пороге. Не страх. Не горе. Что—то другое. Что—то похожее на стыд.

«Ты не оплакивала его», — напомнил внутренний голос. — «Ты не носила траур по—настоящему — только по форме. Ты носила чёрное, потому что так положено, потому что это щит от любопытных взглядов, броня от светских посягательств. Но слёз не было. Ни одной».

Это было правдой. В день похорон она стояла у могилы с сухими глазами, чувствуя, как ветер холодит щёки, как сырая земля прилипает к подолу траурного платья. Мать шептала что—то соболезнующее, но Элеонора слышала лишь отдалённые крики ворон да глухой стук комьев земли о крышку гроба.

«Он не заслужил твоих слёз», — защищала она себя. — «Он купил тебя, как вещь». Но разве она не продала себя сама? Разве не согласилась, не подписала брачный контракт, не произнесла клятву перед алтарём? Разве не смотрела в его старческие, выцветшие глаза и не думала: «Это цена свободы. Я заплачу и буду свободна?».

Она была свободна. Богата. Независима. И эта библиотека — с книгами, картами, глобусами, сейфами, спрятанными за фолиантами, — теперь принадлежала ей. Всё это принадлежало ей. И всё же. Элеонора подошла к креслу, такому же, как в её кабинете — высокое, готическое, с резными подлокотниками. Она провела пальцами по потёртой кожаной обивке, и странное тепло — не физическое, а какое—то другое — разлилось в груди.

«Он сидел здесь по вечерам. Один. С бокалом коньяка и сигарой. Он смотрел в окно и думал… о чём?». Она никогда не задавала себе этого вопроса раньше. Для неё граф был функцией — поставщиком титула и денег, временным неудобством на пути к независимости. Но сейчас, в этой комнате, пропитанной его присутствием, она вдруг поняла: он тоже был человеком. Старым, одиноким, возможно, несчастным. И она, его молодая жена, провела с ним девяносто семь дней, ни разу не спросив, что у него на душе.