Бессмертная партия

Внезапная похвала удивила девушку. Больших усилий ей стоило не выдать мужу свои эмоции. На этот словесный выпад она не ответила, лишь слегка склонила голову, вышла. Однако сердце предательски заколотилось где—то у горла — от смеси недоумения и странной, запретной гордости. С тех пор они регулярно работали над бумагами вместе.

Спустя некоторое время Элеонора спешно поднималась по лестнице, направляясь к кабинету мужа. Они много работали, да так, что едва не упустили время обеда. Девушка прервалась, чтобы проверить дела на кухне и в малой столовой. Когда результат её удовлетворил, она поторопилась пригласить его к столу. Дверь оказалась приоткрыта. Элеонору это насторожило, ведь она плотно закрыла её, когда уходила. Судя по голосам, что доносились из помещения, Уильям был не один. Для юной графини спешка обернулась первой встречей с тем, кто позже стал одним из её преданных помощников.

Эдмунд стоял навытяжку. Лицо мужчины было сосредоточенно, как у солдата, получившего приказ. Граф расхаживал перед камином. Его голос, низкий и вибрирующий от сдерживаемой страсти, доносился обрывками:

— ...не доверяю никому из них. Ни её матери, ни этим стервятникам из Сити. Вокруг неё только волки в овечьих шкурах. Я... — он сделал паузу. Голос стал тише, но пронзительнее, — ...хочу, чтобы она была в безопасности. Не как моя собственность, Эдмунд. Как то, что я не могу потерять. Понял? Ты будешь её тенью. Её щитом. Даже если... — он не договорил, махнув рукой.

Элеонора, услышав эти слова, мягко, бесшумно отступила. Она не стала входить. Не из страха, что её увидят, а потому, что вдруг почувствовала острую, незнакомую боль в груди — смесь горечи и запоздалого понимания. Этот угрюмый граф, купивший её как вещь, вдруг оказался человеком, который боялся за неё. Который, возможно, начинал любить её той странной, собственнической, но всё же подлинной любовью. Возможно, единственной любовью, на которую был способен.

Она быстро развернулась и ушла к себе, так и не пригласив его на обед. Незаметно прошёл день. За окном разразился бурный, весенний ливень. Только услышав стук капель по стеклу, Элеонора вернула себе самообладание. Внимательно посмотрев на себя в зеркало, она направилась к мужу. В ту же ночь она консумировала их брак. А через несколько недель граф Монтегю был мёртв.

«Скоропостижный апоплексический удар», — написали в свидетельстве. Она, стоя тогда в холле и слушая, как сэр Эдгар Форсайт—старший, лицемерно вздыхая, выражает соболезнования, вдруг вспомнила тот разговор в кабинете. И слова мужа: «Ты будешь её тенью. Даже если я...»Он знал. Или предчувствовал. И оставил ей защитника. Эдмунда, который с той поры, невидимый, верный, помнящий свою клятву, следил за ней из тени.

Теперь, стоя у склада, Элеонора закрыла глаза на мгновение. Она вновь услышала голос мужа — не грубый и требовательный, а тот, другой, полный почти исповедальной откровенности: «Я хочу, чтобы она была в безопасности... как то, что я не могу потерять». Её пальцы сжались. Граф Уильям Сент—Клер был далеко не святым. Он купил её, использовал, умер, оставив горы угля и крови на своих руках. Но в завещании, которое она прочла уже после похорон, не было ни слова о возврате приданого или опеке со стороны её матери. Был пункт, написанный его собственной рукой, твёрдым, размашистым почерком: «Все права на управление состоянием и личную свободу переходят к моей супруге, леди Элеоноре Сент—Клер, графине Монтегю, без каких—либо ограничений и условий. Доверяю её уму. Её воле. Её праву быть собой».

Она не плакала тогда. Не плачет и сейчас. Но холод в груди, который, казалось, навсегда поселился после смерти отца, вдруг чуть оттаял. Граф дал ей не только титул и богатство. Он дал ей то, чего не мог дать никто другой: свободу.

— Прощайте, милорд, — прошептала она в темноту, открывая глаза. — Я оправдаю ваше доверие. И буду жить. По—настоящему. —

Графиня развернулась и быстрым, бесшумным шагом направилась к ожидавшей её карете, оставляя за спиной склад с «серой комнатой», Блейка, увозимого Эдмундом, и призрак прошлого, который, наконец, перестал быть проклятием.

Булавка 10

— Кора, — Элеонора повернулась к немой горничной, замершей у двери. В голосе ровном и ледяном, впервые за долгие месяцы прозвучала едва уловимая, но от того ещё более острая нота. Кора знала хозяйку с первых дней её замужества. Помня характер покойного хозяина, она сочувствовала юной графине, думая, что та просто сломается под тяжестью договорного брака, но оказалась неправа. Элеонора не позволяла себе быть слабой. Наблюдая со стороны, старшая горничная прониклась уважением к девушке, а после приняла, как единственную госпожу. Поэтому сейчас она не могла не распознать легкую дрожь. Её госпожа впервые проигрывала своим чувствам. — Ты единственная, кому я могу доверить подобное задание. —

Элеонора сделала паузу, сцепив пальцы в замок, чтобы скрыть эту предательскую дрожь, чтобы вновь стать женщиной, не знающей слабости. Она смотрела в окно, где за тяжёлыми шторами клубился лондонский смог и видела не серое небо, а лицо матери: её притворную улыбку, цепкие глаза и высокомерно вздернутый подбородок.

— Хочу, чтобы ты осмотрела спальню моей матери, — продолжила девушка, и последние слова прозвучали с ледяным, почти хирургическим ударением. — Скоро я предоставлю тебе возможность. Пока мы будем вдвоём бродить по рождественским лавкам, у тебя будет время. Я позабочусь, чтобы никто не вошёл. — Она наконец повернулась к служанке. В изумрудных глазах горел холодный, неумолимый огонь решимости, граничащей с отчаянием. — Найди то, что она привезла с собой. Флакон с серебристым колпачком. —

Кора, обычно непроницаемая, как мраморная маска, на мгновение задержала взгляд на лице хозяйки. В её глазах, тёмных и глубоких, как омуты, мелькнуло понимание — не просто приказа, а мольбы, закованной в сталь. Она не могла говорить, но её ответ был красноречивее любых слов: медленный, глубокий кивок, который означал и принятие, и клятву, и безмолвное «я сделаю это, даже если мне придётся перевернуть весь дом».Кора знала цену молчанию — она сама была его воплощением, и теперь это молчание становилось её оружием. Охота за источником яда началась.

***

На следующее утро Лондон окутала промозглая, липкая пелена декабрьского тумана, смешанного с дымом из бесчисленных труб. Леди Изабелла Вэнхольм, облачённая в дорогую шубу из чернобурки и шляпку, украшенную перьями, излучала показное рождественское благочестие, смешанное с плохо скрываемым презрением к уличной суете. Она взяла Элеонору под руку с видом собственницы, которая ведёт на поводке строптивую кобылицу, и увлекла её в вереницу праздничных лавок на Риджент—стрит. Воздух был напоён запахами жареных каштанов, корицы и гвоздики, но для Элеоноры всё это казалось лишь декорацией, за которой разворачивалась настоящая драма.

— Дорогая, неужели ты думаешь, что эти жалкие побрякушки могут сравниться с тем, что мы видели в Париже? — притворно вздыхала леди Изабелла, вертя в пальцах дешёвую стеклянную брошь. — Впрочем, для провинциального Лондона сойдёт. Ты ведь не забыла, что я жду от тебя достойного рождественского подарка? —

Элеонора вежливо кивала, роняя короткие, ничего не значащие фразы, но всё её существо было сосредоточено на одном: Кора сейчас там, в «Черной Магнолии», одна в комнате матери. Она представила, как немая горничная бесшумно скользит по коридорам, как её пальцы, привычные к тончайшей работе, касаются бархата, шёлка и дерева, ощупывая каждый шов, каждую щель. Элеонора мысленно молилась всем богам, которым не молилась уже много лет, чтобы Кора успела, чтобы её не застали врасплох, чтобы доказательство — если оно вообще существовало — не ускользнуло.

***

В гостевой спальне «Черной Магнолии» царила напряжённая, почти осязаемая тишина. Кора, призрак в собственном доме, проскользнула внутрь, закрыв за собой дверь с едва слышным щелчком. Замок мягко вошёл в паз — она сама смазывала его маслом накануне, зная, что сегодня ей понадобится бесшумность.

Комната дышала чужим присутствием. Воздух был густым от тяжёлого, приторного аромата духов леди Изабеллы — смесь фиалки и пачули, которую Кора ненавидела с первого дня знакомства с этой женщиной. Этот запах въелся в портьеры, в ковёр, в подушки, и теперь казалось, что сама комната наблюдает за ней с холодным неодобрением.

Кора действовала методично, с ледяной точностью хирурга, вскрывающего тело в поисках опухоли. Пальцы в тонких чёрных перчатках — специально надетых, чтобы не оставлять следов — ощупывали каждую шкатулку, каждый ящик комода. Она проверяла ложное дно, простукивала стенки туалетного столика, искала тайные пружины, которые могли открыть потайные отделения. Всё было безупречно — слишком безупречно, словно сама леди Изабелла знала, что её будут обыскивать, и подготовилась.

После заглянула в каждый карман дорожных чемоданов, перебрала аккуратные стопки белья — тонкий батист, кружева, шёлк, — но везде царил идеальный порядок. Раздражение, холодное и острое, как игла, начало колоть под рёбрами. Где? Она почти уже решила, что улика либо уничтожена, либо припрятана в другом месте, когда взгляд случайно упал на плинтус у тяжёлого резного изголовья кровати. Там, в месте стыка деревянных панелей, была едва заметная неровность — микроскопический зазор, который мог бы показаться случайным, если бы она не знала, что все плинтусы особняка подгонялись с ювелирной точностью ещё при графе.

Сердце замерло на один удар, а затем забилось с такой бешеной силой, что Кора испугалась, что его стук разнесётся по всему дому. Она присела на корточки, затаив дыхание. Осторожно, кончиками пальцев, поддела край плинтуса. Дерево поддалось с тихим, но отчётливым скрипом — звук показался ей оглушительным, хотя в пустой комнате он был едва слышен. Плинтус отодвинулся в сторону, открыв крошечную, пыльную нишу, забитую паутиной и вековой пылью.

И там, на бархатной пыли, лежал он.

Маленький, изящный, словно игрушечный, стеклянный флакончик — старинной работы, с тонким горлышком и серебряной крышечкой, украшенной филигранным узором, напоминающим переплетённые терновые ветви. Он был почти невесом, когда Кора взяла его в руки, и холод стекла проник сквозь перчатку, вызвав мурашки по спине. Флакон был почти пуст — лишь несколько капель густой, маслянистой жидкости янтарного цвета остались на дне, медленно перекатываясь, словно живое вещество.

Кора поднесла флакон к носу, преодолевая внутреннее отвращение. Сначала ничего — только сладковатый, приторный запах духов, которым леди Изабелла пыталась заглушить истинный аромат. Но затем, из глубины, из самой сути жидкости, пробился тот самый, знакомый до боли горьковатый запах — запах белены, запах, который Кора узнала бы среди многих других. Запах смерти, замаскированный под изысканность.

Ледяная волна триумфа смешалась с жгучей тошнотой. Кора сжала флакон в кулаке так сильно, что костяшки побелели. Доказательство. Оно было у неё в руках. Аккуратно, стараясь не оставить следов, вернула плинтус на место, тщательно стёрла пыль с краёв и проверила, чтобы стык выглядел так же, как прежде. Затем, пряча флакон глубоко в карман передника, она бесшумно выскользнула из комнаты, оставляя за собой лишь тонкий шлейф собственного спокойного дыхания.

В коридоре Кора остановилась на мгновение, прижавшись спиной к холодной стене. Её глаза, всегда такие невозмутимые, сейчас блестели — не от слёз, а от ослепительной, почти болезненной ясности. Она знала, что это значит. Этот флакон — окончательно связывал леди Изабеллу с покушением на Джулиана.

Внизу, в холле, хлопнула входная дверь — вернулись Элеонора и её мать. Их голоса, приглушённые расстоянием, звучали как далёкий гул. Кора выпрямилась, поправила складки платья, надела на лицо привычную маску невозмутимости и бесшумно скользнула вниз по лестнице, чтобы встретить хозяйку. В её кармане лежало холодное стекло — улика, которая должна была разорвать паутину лжи или, возможно, стать началом конца.

Белгрейв—сквер, 44. Поместье «Черная Магнолия». 25 декабря 1851 год.

Канун Рождества в поместье графини Монтегю, обычно дышавший холодным величием, сегодня был погружён в гнетущую, звенящую тишину. Лишь редкое потрескивание поленьев в камине да приглушённый, словно издалека, перезвон колоколов церкви Святого Мартина нарушали мёртвый покой. За высокими окнами кабинета хозяйки дома кружились снежинки, призрачно отражаясь в тёмных стёклах, как воспоминания о прошлых празднествах, отравленных ложью. Воздух был густым, насыщенным запахом горячего воска, свежей хвои от скромной ели в углу и тяжёлым, удушающим напряжением, висевшим невидимой пеленой.

Леди Изабелла Вэнхольм вошла с видом королевы, милостиво снизошедшей до обсуждения прозаических деталей со своей непокорной дочерью. Платье из тёмно—бордового бархата было безупречным языком пламени, волосы уложены со скульптурным совершенством. Она опустилась в кресло напротив массивного готического стола Элеоноры, острый взгляд с привычным презрением скользнул по аскетичному интерьеру, лишённому рождественского уюта.

— Ну, Элеонора, — начала она, поправляя кружевную манжету, — надеюсь, этот разговор будет недолгим. А твой подарок, — её губы тронула едва заметная усмешка, — будет достоин моего положения и тех значительных жертв, что я принесла ради твоего благополучия и статуса. — В бархатном голосе звенела привычная нота упрёка, собственничества и абсолютной уверенности в своей правоте.

Элеонора, облачённая в глубокое траурное платье, казавшееся особенно мрачным и бескомпромиссным в этот сочельник, стояла у камина спиной к матери. Её профиль, резко очерченный языками пламени, напоминал старинную гравюру — прекрасную, бесстрастную и неумолимую. Она медленно повернулась. В изумрудных глазах не было ни праздничного тепла, ни тени дочерней почтительности. Только вековой, полярный лёд.

— Не волнуйтесь, матушка, — произнесла она тихо, но так, чтобы каждое слово падало в тишину, как капля воды, мгновенно застывающая на морозе, — он будет соответствовать всему, что вы совершили, и всему, что вы отняли. —

Она сделала несколько бесшумных шагов к столу. В кабинете воцарилась неестественная тишина. За тяжёлой дверью библиотеки покойного графа, почти сливаясь с тенями, затаился Шерлок Веббер. Его проницательный взгляд, отточенный годами охоты за лжецами, фиксировал каждую интонацию, каждую дрожь в голосе леди Изабеллы, каждое движение её рук — улики, которые позже лягут в основу обвинения. А в потайной нише за дубовой панелью, скрытой от глаз, но не от ушей, стояли Гривз и инспектор Скотланд—Ярда Родерик Блэйн. Каменное лицо дворецкого было непроницаемо, но в глазах, привыкших к молчанию, читалась готовность действовать по первому знаку.

— Начнём с начала, матушка, — голос Элеоноры был ровным, холодным, методичным, как зачитываемый приговор. — В детстве я не понимала сколь сильно ты презирала «слабость» отца. Презирала его любовь к книгам и науке, а не к интригам и пустому блеску. — Она едва коснулась пожелтевшего листа на рабочем столе. — Незадолго до его смерти, мы читали книги в его кабинете, там я нашла этот документ. — Девушка швырнула лист к ногам матери. — Он узнал правду о твоих долгах. За то время, что отец был в экспедиции, ты успела растратить все фамильные средства, грозя разорением дому Вэнхольмов. —

Изабелла подняла листок — это была выписка из дневника Эдгара. Женщина бесстрастно взглянула на документ. Тем временем Элеонора продолжала: — Скрывая положение нашей семьи, ты начала брачные переговоры с графом. Отец сопротивлялся моему браку с Монтегю. Так ведь? —

Матушка молча наградила Элеонору холодным, пронзительным взглядом. В данный момент, слова дочери она восприняла, как неуместный приступ истерии. Однако девушка не сдавалась: — Он собирался продать второстепенные имения, чтобы спасти родовое гнездо, лишив тебя статуса и контроля надо мной. —

Следом Элеонора взяла заключение доктора Эверарда. — Яд… столь изысканный способ убрать препятствие со своего пути. Как удобно, когда молчание можно легко купить. Ты отравила волю моего отца, а потом — и его жизнь. —

Леди Изабелла фыркнула, но звук вышел резким, неестественным. В её глазах мелькнула искорка панического испуга, быстро подавленная волей.

— Извини, дорогая, но далее я не намерена слушать подобные бредни… Твой отец всегда был слаб здоровьем… Если ненависть не дает тебе трезво мыслить, то Лондон скоро будет зачитываться новостями о несчастной графине, что сошла с ума от потери мужа и одиночества. —

Элеонора проигнорировала выпад, едва сдерживаясь. Чтобы не смять лист в руке, она вернула заключение о смерти отца к другим документам. — Даже не смей упоминать Уильяма, после того, что сделала с ним! —

— Ох… Как грубо! Неужели и в его смерти обвинишь меня? —

— Может и обвиню! Граф был «блестящей» партией для девушки, что из перспективной невесты в одночасье стала бесприданницей! Став моим мужем, он дал мне титул, богатство, власть. Однако стал опасен. — Элеонора посмотрела прямо в глаза матери, — ведь он узнал, что ты, используя связи с семьей графа, подделывала векселя и отмывала их через его знакомого банкира, Фэрнсворта. —

— С чего бы мне опасаться собственного зятя? После вашей свадьбы мы даже не встречались. —

— Сомневаюсь, матушка… — с особым акцентом Элеонора продемонстрировала ей показания вдовы Фэрнсворта и месье Леблана из салуна «Элизиум». — Когда Ульям прослышал о твоих махинациях, то назначил встречу дабы разрешить всё в мирном порядке. Ты встретилась с ним тем же вечером. А на следующий день его не стало! —

— Клевета! — Закричала леди Изабелла. Её лицо исказила неконтролируемая ярость. — Грязные сплетники просто завидуют моему успеху! И ты — моя кровь и плоть! Поверила этой грязи?! Да, как смеешь?! —

Элеонора перебила, словно не слушая визгливый голос матери: — Я знаю, что это ты отравила Джулиана Элмвуда! — Голос девушки стал ниже, холоднее и твёрже. Она подняла со стола маленький, изящный стеклянный флакончик с серебряной крышечкой. Он ловил отсветы каминного пламени, играя зловещими янтарными бликами. — Прости, твоя дочь оказалась такой нетерпеливой. Она нашла «рождественский подарок» раньше времени. —

Зрачки глаз леди Вэнхольм сузились. Тем временем, Элеонора с горечью произнесла: — Отвар в этом флаконе был сделан из порошка белены, что ты купила в аптечной лачуге Уайтчепела под фальшивым именем. Ты жаловалась на боли в горле и ноющий зуб, верно? Очень убедительно. — Элеонора положила рядом показания старой аптекарши Мэгги, записанные со слов Томми, показания Джонатана Блейка, что до сих пор сидел под стражей, а также заключение Пендлтон о концентрированном экстракте белены (был проведен сразу же после обнаружения флакона). — Я понимаю, что толкнуло тебя на убийство отца! На убийство моего мужа! Но совершенно не понимаю зачем убивать Джулиана!? — В голосе Элеоноры впервые прозвучала едва уловимая хрипотца, мгновенно подавленная. — Что ты не могла снести? —

Леди Изабелла задрожала. Не от холода, а от взрыва ярости и паники. Её бархатная маска благородного негодования и материнской обиды треснула и рассыпалась в прах. Вместо искусственных слёз в глазах зажегся дикий, неконтролируемый огонь патологической ненависти и мании величия. Она больше не играла. Монстр показал своё истинное лицо.

— Эдгар?! — Крик женщины был хриплым, безумным, рвущим тишину. — Слабый, жалкий дурак! Он губил нас своими дешевыми принципами! И разорил бы вконец! Он заслужил свою слабость! Заслужил тихую смерть в кресле! —

Она резко повернулась к столу, сметая документами на пол. Бумаги разлетелись белыми птицами.

— Монтегю?! — Губы женщины скривились в уродливый оскал, обнажая зубы. — Грубая, жадная скотина! Он посмел угрожать мне! И заплатил за это! — Дыхание сбилось. Матушке пришлось остановиться, чтобы вернуть прежнее самообладание.

— А мальчишка... — она выдохнула с бездонным презрением. — Нищий отпрыск баронета! Лишь выскочка, что посмел позариться на тебя! Он покусился на мою власть! Мое влияние! — Она сделала резкий шаг к дочери. Голос сорвался на визгливый, слюнявый шёпот, пропитанный патологической собственнической страстью и безумием: — Ты — моя, Элеонора! Моя собственность! Я создала тебя! Лишь благодаря мне ты стала графиней! А, без меня? Ты бы так и осталась ничем! Пылью под ногами! —

Её слова, дикие, откровенные, чудовищные, повисли в воздухе кабинета, став самым страшным и неопровержимым признанием. Звон рождественских колоколов снаружи, чистый и ликующий, внезапно усилился, заполняя пространство, контрастируя с ледяной пустотой, воцарившейся внутри после этого взрыва безумия. Элеонора едва заметно побледнела. Затем молча, медленно и значительно, перевела взгляд на дверь библиотеки. После печально склонила голову. Война разума и чувств была окончена.

— Гривз. — Потайная панель в стене бесшумно сдвинулась. Дворецкий вышел первым. Следом за ним появился инспектор Родерик Блэйн. Его лицо было строгим и непреклонным. Он слышал каждое слово — этого было достаточно, чтобы вынести приговор без долгих разбирательств.

— Леди Изабелла Вэнхольм, — произнёс инспектор твёрдым голосом, — вы арестованы за холоднокровное убийство Эдгара Вэнхольма, Уильяма Сент—Клера. Также вы обвиняетесь в покушении на мистера Джулиана Элмвуда. Прошу вас проследовать с нами без лишнего шума. —

Женщина замерла. Безумие и ярость в её глазах сменились полным шоком, затем ледяным, бездонным пониманием безвыходности. Она обвела взглядом кабинет, остановившись на дочери. Элеонора смотрела на неё с выражением, напоминающим мраморную маску. «Поэтому тебя называют «Мраморной Сиреной», дочь моя… Ты красива, как греческая статуя и безжалостна, как боги, которых они изображают…»— подумала Изабелла.

В следующее мгновение её величественная осанка сломалась, плечи ссутулились, а всегда гордая голова опустилась. Маска испарилась, оставив лишь пустую, злобную старуху в дорогом бархате. Констебли твердо взяли женщину под руки и увели. Её протесты, крики и проклятия быстро затихли, растворившись в длинных, тёмных коридорах. Звон рождественских колоколов, ликующий, чистый и всепобеждающий, заполнил опустевший кабинет.

Элеонора стояла неподвижно, не отрывая взгляда от двери кабинета. Её лицо оставалось безупречной маской. Лишь когда за окном повалил пушистый снег, она молча, но крепко обнял себя за плечи, давая опору. Девушка закрыла глаза, совершая один глубокий, содрогающийся вдох. Охота закончилась. «Мраморная Сирена», наконец, обрела свою горькую, выстраданную свободу.

На столе, среди остатка разбросанных бумаг, лежал маленький, изящный флакон в серебряной оправе — самый страшный и последний рождественский подарок, который Элеонора получала от своей матери.

Белгрейв—сквер, 44. Поместье «Черная Магнолия». 1 января 1852 год.

Тишина в поместье стала иной. Глубокой и очищающей, как первый снег, что мягко укрыл сад за высокими окнами. Элеонора стояла у стекла, наблюдая, как белые хлопья кружат в мерцающем свете. Она похоронила не просто мать, а призраков прошлого, тяжким грузом лежавших на её душе весь прошлый год. Чувство освобождения, глубокой почти физическая усталость и странной, непривычной легкости, вынули осколок льда из неприступного сердца.

Тихий скрип двери нарушил безмолвие. Кора вошла с подносом. На нем дымился фарфоровый чайник, прелестно ловили блики тонкие чашки и лежала скромная рождественская открытка, украшенная акварельным рисунком от Мэри. С обратной стороны красивым подчерком (стараниями Эллен) была выведена цитата из Ветхого Завета: «Открывай уста твои для безгласного и для защиты всех... Открывай уста твои для правосудия…»

Элеонора взяла открытку. Уголки губ дрогнули в подобии улыбки. Ещё при первом знакомстве, она знала, что мистер Веббер по—особому выражает признательность. Точности его слов можно было позавидовать. Правосудие свершилось.

Кора удалилась. Но следом появился тот, кого хозяйка поместья не ожидала увидеть. На пороге стоял Джулиан. Ни тени слабости, ни бледности. Глаза — ясные, серо—голубые чуть приглушенные пережитым. Костюм — безупречной посадки, галстук, как обычно, завязан слегка небрежно.

— Графиня, — осторожный голос мужчины нарушил тишину. — Заглянул убедиться, что вы в порядке… — он сделал паузу. Взгляд скользнул по открытке в её руке, потом вернулся к нежному лицу.

Элеонора внимательно изучала внезапного гостя. Снежная белизна за окном обрамляла её строгий черный силуэт. Она проверяла его состояние, пока не встретила теплый взгляд. Джулиан смотрел на девушку без сочувствия, скорее с пониманием, не пытаясь жалеть её. Что—то глубокое и молчаливое мелькнуло в изумрудных глазах — признательность.

Джулиан не выдержал этой тишины, этой хрупкой, почти осязаемой боли, что исходила от неё волнами. Он сделал шаг, другой, и прежде чем Элеонора успела что—либо сказать или отстраниться, его руки уже обвили её плечи, притягивая к себе. Она застыла на мгновение — статуя из мрамора, готовая рассыпаться от одного неверного движения. Но тепло мужского тела, надёжность его объятий сломали последнюю преграду. Девушка уткнулась лицом в широкую грудь, и из глаз хлынули слёзы — беззвучные, горячие, выплакивающие годы боли, предательства, одиночества и недавно пережитого ужаса разоблачения матери. Она не рыдала, не сотрясалась в истерике — лишь тихо, надрывно дышала, впиваясь пальцами в ткань его сюртука, как в единственную опору в рухнувшем мире.