Бессмертная партия

Салон «Элизиум» встретил графиню Монтегю волной теплого, насыщенного ароматом дорогих духов и выдержанного коньяка, воздухом. Мягкий свет канделябров, бархатные портьеры, приглушенный смех из—за полузакрытых дверей — здесь царил оазис роскоши и тайны. Элеонора вошла не как посетительница, а как судья, врывающийся на пир грешников. Её появление заставило замолкнуть пару у стойки. Бармен замер, полируя бокал. Она была ледоколом, рассекающим тихую, мутную гавань иллюзий.

Хозяин, месье Леблан, материализовался словно из воздуха. Человек с лицом профессионального хранителя секретов — гладким, вежливым и абсолютно непроницаемым. Он скользнул к ней с безукоризненным поклоном.

— Графиня! Какая честь... Чем могу служить? — Голос его был как шелк, натянутый на лезвие. Элеонора не улыбнулась. Изумрудные глаза впились в него, сковывая холоднее зимней Темзы.

— Хочу знать всё, что случилось вечером, 3 мая 1850 год. —

Леблан слегка побледнел под слоем безупречного пудреного грима. Попытка отмахнуться замерла на его губах под тяжестью её взгляда. Он начал было стандартное: «Конфиденциальность, мадам... Привилегия наших гостей...», но Элеонора лишь слегка наклонила голову. Рука в черной перчатке скользнула по стойке, оставив на полированном красном дереве несколько банкнот крупного наминала. Она не произнесла ни слова. Не нужно было.

Леблан вздохнул, тихий, почти неслышный звук капитуляции. Он огляделся и наклонился ближе: — Тем вечером... Его светлость арендовал «Обсидиановый кабинет». Он был... очень зол. —Хозяин салуна понизил голос. — Пил «Арманьяк» 1811 года. Ожидал гостя. Очень... тревожно ожидал. —

Элеонора не двигалась, лишь её пальцы слегка сжались. Леблан нервно провел языком по губам.

— Гость... пришел поздно. Это была дама, что скрывала лицо под густой вуалью… — Он сделал паузу, собираясь с духом. — Но я... узнал её. — Маленький жест рукой, изобразил плавную, властную поступь. Леблан закрыл глаза на мгновение, вспоминая. — Когда она снимала перчатку, чтобы заплатить за дополнительную бутыль коньяка... Заметил кольцо на мизинце левой руки. — В глазах читался ужас перед тем, что он скажет. — С большим, почти идеально круглым черным жемчугомТакое... есть только у одной дамы в Лондоне. — Он посмотрел на Элеонору с немым извинением и глубоким страхом.

Воздух в салуне, казалось, кристаллизовался. Тепло ушло, сменившись полярным холодом, исходящим от неподвижной фигуры графини. Леблан поспешно продолжил, торопясь выложить все:

— Они пробыли внутри около часа. Граф вышел первым... А мадам... — Он замолчал, ища слова. — Вышла минут через пять. Оплатила счет золотом... и ушла. На следующее утро... — мужчина не закончил, заголовки газет в тот день были красноречивее слов.

Элеонора не дрогнула. Снаружи она была воплощением спокойствия, но внутри бурлил вулкан. В ответ на откровение хозяина заведения графиня лишь медленно, с достоинством, кивнула. Изумрудные глаза, казалось, поглотили весь свет, став темными, бездонными омутами, где зрела буря возмездия.

— Благодарю вас, месье Леблан, — её голос прозвучал ровно, низко, как гул далекого грома. В нем не было ни угрозы, ни благодарности. — Вы оказали... неоценимую услугу правосудию. — Мужчина не взял деньги со стойки. Они были уже не нужны. Паутина постепенно сплеталась в узор. Отравленные пряди мертвенно тянулись к одному человеку. Элеонора развернулась и вышла в сгущающиеся лондонские сумерки. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком, отсекая мир роскоши и тайн. Лондон встретил же с грохотом экипажей, криками разносчиков, гулом жизни, но девушка его не слышала. В ушах стояла глухая, звенящая тишина. Тишина перед бурей, знаменующей гром битвы. Возмездие обретало свою цель, имя и форму.

Булавка 9

Томми и Джек работали не покладая рук. Проверив весь список, они выяснили, что официантом, подавшим стакан с водой и исчезнувшим сразу после отравления, был Джонатан Блейк, однако разыскать его местоположение не смогли. Указанное в анкете место проживания оказалось поддельными. Даже универсальная сеть уличных слухов не дала результата.

— Гривз, — голос, тихий, как скольжение тени по камню. Дворецкий бесшумно возник из полумрака, готовый к служению. — Свяжись с Эдмундом. Скажи, чтобы нашел для меня Джонатана Блейка. Когда найдет, пусть доставит в «серую комнату» на складе у Темзы. —

— Слушаюсь, госпожа. — Гривз лишь чуть склонил голову. Его каменное лицо не дрогнуло, но в глазах промелькнуло понимание.

«Серая комната» — место для особо деликатных и неофициальных допросов, где стены не имели ушей. И она оправдывала свое название. Это был голый бетонный куб, лишенный окон, где каждый шум отдавался глухим эхом. Стены, потолок, пол — все сливалось в безликое, давящее пространство. Разбавляли картину: единственный стул, брошенный посредине, как остров в пустоте, и слепящая лампа, заливающая центр комнаты безжалостным, режущим светом. Все остальное тонуло в густых, почти осязаемых тенях. Воздух стоял тяжелый, пропитанный запахом старой пыли и сырости, въевшейся в бетон, с отчетливым, горьковатым смрадом страха.

Джонатан Блейк сидел на стуле, в самом эпицентре этого светового круга ада. Он дрожал мелкой, непрекращающейся дрожью, как осиновый лист на ветру. Его костюм, когда—то чистый, теперь был мятым, с грязными пятнами на коленях. Капли пота стекали по вискам, оставляя грязные дорожки на бледном, как мел, лице. Перед ним, скрытая в полумраке, но владеющая всей комнатой, сидела Элеонора. Она восседала в простом, но прочном кресле, как темное, неподвижное воплощение возмездия. Строгий костюм сливался с тенями. Ледяной блеск изумрудных глаз выделялся в свете лампы.

У стены, за её спиной, сливаясь с бетоном, как естественное продолжение, стоял сэр Эдмунд. Его мощная фигура казалась монолитом. Лампа отбрасывала тень — огромную, искаженную, угрожающую. Она нависала над Блейком, готовая обрушиться в любой момент.

— Мистер Блейк, — зазвучал голос графини. Он был на удивление мягким, почти бархатистым, однако в глубине, словно застыл стальной сердечник, отражая неумолимую твердость. — Уверена, вы прекрасно понимаете, почему вас пригласили в столь... неофициальную обстановку. Мне известно, что совсем недавно вы совершили нечто ужасное. — Она сделала микроскопическую паузу, позволяя слову повиснуть в зараженном страхом воздухе. — Едва не погубили человека, добавив в его стакан сок белладонны. —

Блейк затряс головой с безумной энергией, его скулы болезненно задвигались. Бормотание вырывалось сквозь сжатые зубы — бессвязный поток отрицаний, «не я», «не знаю», «ошибка». Элеонора не шевельнулась. Не повысила голоса. Она лишь плавно подняла руку в черной перчатке — изящный, почти небрежный жест. Однако это был сигнал. Эдмунд сделал один тяжелый, гулкий шаг вперед. Его реальная тень слилась с проекцией на стене, накрыв Блейка целиком, поглотив жалкую фигурку. Воздух словно сгустился, — стало трудно дышать.

— Не смейте отрицать, — голос потерял бархат, став холодным, как лезвие скальпеля. — Не думайте, что я затащила вас сюда, не имея на то веских оснований. — Блейк вздрогнул всем телом, будто от удара током. Кровь отхлынула от лица, оставив его землисто—серым, как стены вокруг. Пальцы вцепились в края сиденья стула, костяшки побелели. — Сейчас у вас только два выбора, мистер Блейк, — продолжила девушка, отчеканивая каждое слово. — Рассказать мне всю правду, без утайки, и получить шанс выжить. Или... — Она намеренно оборвала фразу. Её взгляд, безжалостный и оценивающий, скользнул к Эдмунду. Взгляд помощника, тусклый и неумолимый, как взгляд хищной птицы, довершил мысль. Или — признание. Или — конец.

Давление стало физически невыносимым. Казалось, бетонные стены сдвигаются, свет лампы прожигает кожу, а тень Эдмунда душит. Что—то внутри Джонатана Блейка с громким, незримым треском сломалось. Плечи обвисли, голова упала на грудь, а затем резко дернулась вверх.

— Я не хотел вредить этому человеку! Да, я его даже не знаю! — Выдохнул он хрипло и сдавленно, тут же захлебываясь в рыданиях. — Когда увидел, как та дама, что—то подливает в графин сразу же хотел сообщить… Но она заплатила мне... и много. — Слезы, мутные и обильные, хлынули из глаз, смешиваясь с потом и грязью на щеках, оставляя блестящие, отвратительные дорожки. — Она... она дала мне 10 фунтов стерлингов! Сказала... — Он всхлипнул, а тело сотряс спазм. — Сказала, чтобы я молчал! — Его рыдания, грубые и отчаянные, заполонили комнату, отражаясь жалким эхом от стен. — Я не знал! Клянусь всеми святыми, не знал, что это яд! —

Элеонора оставалась неподвижной статуей. Ни один мускул не дрогнул на её безупречном лице. Только изумрудные глаза, сузившиеся до щелочек, сверлили сломанного человека.

— Флакон видел? — Голос вновь стал ровным, лишенным всякой интонации.

— Да! Маленький... из толстого стекла... как... как из—под дорогих духов! — Выпалил Блейк, торопясь, словно боясь, что голос предательски дрогнет. — С серебряной крышечкой! — Он задыхался, вымученно глотая воздух.

Графиня на долю секунды перевела взгляд на Эдмунда, сделав почти незаметный кивок. Когда же он вернулся к Блейку, в нем не было и тени надежды или снисхождения. Только лед. Изумрудные глаза прищурились ещё сильнее, в них мелькнуло что—то острое, ядовитое. Лицо Блейка превратилось в маску ужаса. Слезы мгновенно застыли. Кровь, только что прилившая к лицу от рыданий, снова отхлынула, оставив мертвенную бледность. Глаза округлились, полные панического отрицания.

— Не надо... — он прохрипел, едва шевеля губами. — Я же вам всё рассказал… — Он не смог договорить, запутавшись в собственном страхе. Приговор был очевиден. Спасения не было. — Графиня! —

Элеонора вышла на свежий воздух, следом за ней появился Эдмунд. Какое—то время они стояли в тишине, наслаждаясь прохладой ночного ветра: — Отвези его в контору мистера Веббера, — Голос Элеоноры снова стал гладким и бесстрастным. — Пусть дожидается там окончания расследования. Под усиленной охраной. —

Эдмунд молча двинулся вперед, вставая рядом с девушкой: — Рад, что вы наконец обратились ко мне, графиня, — произнес он негромко. — Честно говоря, уже не надеялся. Больше года прошло со смерти графа. Я думал... вы предпочли бы действовать без... такой тени, как я. —

Элеонора повернулась к нему. Во мраке ночи её изумрудные глаза казались почти черными, бездонными: — Вы ошиблись, сэр Эдмунд, — ответила она ровно. — Времена меняются. Те немногие, кто был верен моему мужу, решили остаться рядом со мной. Рада, что они столь же преданы мне, как и ему когда—то. —

— Его светлость был для меня больше, чем работодатель, — тихо согласился помощник. В его голосе, несмотря на внешнюю сдержанность, прозвучала странная, почти личная нотка. Он смотрел не на Элеонору, а куда—то в темноту за её плечом, словно видел там давно минувшие дни. — И вы, графиня... — он запнулся, словно слова застревали в горле, — вы заслуживаете уважения и вечной преданности. —

Элеонора уловила эту мимолетную ноту. Что—то теплое, почти неуместное в голосе этого сурового человека. Но она не стала ничего додумывать, приписав это чувство к одним из многих отголосков его давней преданности графу.

— Я ценю это, — сказала она. — А сейчас, прошу вас, займитесь Блейком. И проследите, чтобы в конторе Веббера его встретили как положено. Никаких послаблений. Даже если он — лишь пешка. —

Эдмунд кивнул. Его фигура, огромная, как скала, на мгновение замерла, словно он хотел сказать что—то ещё. Внимательный взгляд на миг задержался на бледном, безупречном профиле, на тени усталости под глазами, на жесткой линии сжатых губ. В душе шевельнулось давнее чувство, спрятанное глубоко под коркой профессиональной отстраненности. Он помнил тот день, когда впервые увидел её. Свадебный бал в «Черной Магнолии». Ей было девятнадцать. Она стояла рядом с графом, холодная, величественная, с глазами, в которых не было ни капли счастья. И тогда, посреди фальшивого блеска и притворных улыбок, он — солдат, видевший смерть и предательство, вдруг почувствовал укол чего—то острого, невыносимого. Он понял, что это чувство будет с ним навсегда. И что никогда, ни единым словом, ни единым жестом он не выдаст его. Особенно теперь, когда она стала ещё более неприступной, свободной и желанной для других.

— Будет исполнено, — только и сказал Эдмунд, подавляя тяжелый вздох. Затем резко развернулся и тяжелой, грузной походкой направился обратно в «серую комнату», откуда уже доносились приглушенные всхлипывания Блейка.

Элеонора осталась одна. Холодный ночной воздух, пропитанный запахом Темзы и гниющих водорослей, коснулся её лица. Она глубоко вдохнула, пытаясь выветрить из легких вонь страха и унижения, пропитавшую «серую комнату». «Верность, — подумала она.— Интересное слово для такого человека, как Эдмунд». И тут же память, как кинопленка, прокрученная назад заботливой рукой, выхватила другое лицо. Другое время.

***

Томми и Джек работали не покладая рук. Проверив весь список прислуги, они выяснили, что официантом, подавшим стакан с водой и исчезнувшим сразу после отравления, был Джонатан Блейк. Однако разыскать его местоположение не смогли — указанное в анкете место жительства оказалось поддельным, а универсальная сеть уличных слухов, на которую так полагался Томми, впервые дала сбой. Мальчишка метался по Ист—Энду, выспрашивая у знакомых торговок, шарманщиков и ночных сторожей, но Блейк словно сквозь землю провалился. Джек Хопкинс, в свою очередь, обшарил все портовые кабаки и ночлежки, но тщетно. Стало ясно: беглец умел заметать следы.

— Гривз, — голос Элеоноры прозвучал тихо, как скольжение тени по камню. Дворецкий бесшумно возник из полумрака, готовый к служению. — Свяжись с Эдмундом. Скажи, чтобы нашёл для меня Джонатана Блейка. Живым и способным говорить. Когда найдёт, пусть доставит в «серую комнату» на складе у Темзы. —

— Слушаюсь, госпожа. — Гривз чуть склонил голову. Его каменное лицо не дрогнуло, но в глазах промелькнуло понимание. Он знал, что Эдмунд — бывший телохранитель покойного графа, человек с тёмным прошлым и безграничной преданностью — справится там, где пасуют даже лучшие сыщики Скотланд—Ярда.

«Серая комната» — место для особо деликатных и неофициальных допросов, где стены не имели ушей. И она оправдывала своё название. Это был голый бетонный куб, лишённый окон, где каждый шум отдавался глухим эхом. Стены, потолок, пол — всё сливалось в безликое, давящее пространство. Разбавляли картину: единственный стул, брошенный посредине, как остров в пустоте, и слепящая лампа, заливающая центр комнаты безжалостным, режущим светом. Всё остальное тонуло в густых, почти осязаемых тенях. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный запахом старой пыли и сырости, въевшейся в бетон, с отчётливым, горьковатым смрадом страха.

Эдмунд доставил Блейка в считанные часы. Как именно он его нашёл — осталось тайной, но, судя по сбитым костяшкам и помятой одежде арестованного, встреча была не из приятных. Джонатан Блейк сидел на стуле, в самом эпицентре этого светового круга ада. Он дрожал мелкой, непрекращающейся дрожью, как осиновый лист на ветру. Его костюм, когда—то чистый, теперь был мятым, с грязными пятнами на коленях. Капли пота стекали по вискам, оставляя грязные дорожки на бледном, как мел, лице. Перед ним, скрытая в полумраке, но владеющая всей комнатой, сидела Элеонора. Она восседала в простом, но прочном кресле, как тёмное, неподвижное воплощение возмездия. Строгий костюм сливался с тенями. Ледяной блеск изумрудных глаз выделялся в свете лампы.

У стены, за её спиной, сливаясь с бетоном, как естественное продолжение, стоял Эдмунд. Его мощная фигура казалась монолитом. Лампа отбрасывала тень — огромную, искажённую, угрожающую. Она нависала над Блейком, готовая обрушиться в любой момент.

— Мистер Блейк, — зазвучал голос графини. Он был на удивление мягким, почти бархатистым, однако в глубине, словно застыл стальной сердечник, отражая неумолимую твёрдость. — Уверена, вы прекрасно понимаете, почему вас пригласили в столь... неофициальную обстановку. Мне известно, что совсем недавно вы совершили нечто ужасное. — Она сделала микроскопическую паузу, позволяя слову повиснуть в заражённом страхом воздухе. — Вы едва не погубили человека, добавив в его стакан сок белладонны. —

Блейк затряс головой с безумной энергией, так, что скулы болезненно задвигались. Бормотание вырывалось сквозь сжатые зубы — бессвязный поток отрицаний, «не я», «не знаю», «ошибка». Элеонора не шевельнулась. Не повысила голоса. Она лишь плавно подняла руку в чёрной перчатке — изящный, почти небрежный жест. Однако это был сигнал. Эдмунд сделал один тяжёлый, гулкий шаг вперёд. Его реальная тень слилась с проекцией на стене, накрыв Блейка целиком, поглотив жалкую фигурку. Воздух словно сгустился, — стало трудно дышать.

— Не смейте отрицать, — голос потерял бархат, став холодным, как лезвие скальпеля. — Не думайте, что я затащила вас сюда, не имея на то веских оснований. — Блейк вздрогнул всем телом, будто от удара током. Кровь отхлынула от лица, оставив его землисто—серым. Пальцы вцепились в края сиденья стула, костяшки побелели. — Сейчас у вас только два выбора, мистер Блейк, — продолжила девушка, отчеканивая каждое слово. — Рассказать мне всю правду, без утайки, и получить шанс выжить. Или... — Она намеренно оборвала фразу. Её взгляд, безжалостный и оценивающий, скользнул к Эдмунду. Взгляд помощника, тусклый и неумолимый, как взгляд хищной птицы, довершил мысль. Или — признание. Или — конец.

Давление стало физически невыносимым. Казалось, бетонные стены сдвигаются, свет лампы прожигает кожу, а тень Эдмунда душит. Что—то внутри Джонатана Блейка с громким, незримым треском сломалось. Плечи обвисли, голова упала на грудь, а затем резко дёрнулась вверх.

— Я не хотел вредить этому человеку! Да, я его даже не знаю! — выдохнул он хрипло и сдавленно, тут же захлёбываясь в рыданиях. — Когда увидел, как та дама что—то подливает в графин, сразу же хотел сообщить... Но она заплатила мне... и много. — Слёзы, мутные и обильные, хлынули из глаз, смешиваясь с потом и грязью на щеках, оставляя блестящие, отвратительные дорожки. — Она... она дала мне 10 фунтов стерлингов! Сказала... — Он всхлипнул, а тело сотряс спазм. — Сказала, чтобы я молчал! — Его рыдания, грубые и отчаянные, заполонили комнату, отражаясь жалким эхом от стен. — Я не знал! Клянусь всеми святыми, не знал, что это яд! —

Элеонора оставалась неподвижной статуей. Ни один мускул не дрогнул на её безупречном лице. Только изумрудные глаза, сузившиеся до щёлочек, сверлили сломанного человека.

— Флакон видел? — Голос вновь стал ровным, лишённым всякой интонации.

— Да! Маленький... из толстого стекла... как... как из—под дорогих духов! — выпалил Блейк, торопясь, словно боясь, что голос предательски дрогнет. — С серебряной крышечкой! — Он задыхался, вымученно глотая воздух.

Графиня на долю секунды перевела взгляд на Эдмунда, сделав почти незаметный кивок. Когда же он вернулся к Блейку, в нём не было и тени надежды на снисхождение. Только лёд. Изумрудные глаза прищурились ещё сильнее, в них мелькнуло что—то острое, ядовитое. Лицо Блейка превратилось в маску ужаса. Слёзы мгновенно застыли. Кровь, только что прилившая к лицу от рыданий, снова отхлынула, оставив мертвенную бледность. Глаза округлились, полные панического отрицания.

— Не надо... — он прохрипел, едва шевеля губами. — Я же вам всё рассказал... — Он не смог договорить, запутавшись в собственном страхе. Приговор был очевиден. Спасения не было. — Графиня! —

Элеонора вышла на свежий воздух, следом за ней появился Эдмунд. Какое—то время они стояли в тишине, наслаждаясь прохладой ночного ветра, пока позади, сквозь бетонные стены, доносились приглушённые всхлипы. Графиня глубоко вдохнула, стараясь выветрить из лёгких вонь страха и унижения.

— Отвези его в контору мистера Веббера, — голос Элеоноры снова стал гладким и бесстрастным. — Пусть дожидается там окончания расследования. Под усиленной охраной. И проследи, чтобы с ним обходились по—человечески — он всего лишь пешка, брошенная и трусливая. —

Эдмунд молча кивнул, но не спешил выполнять приказ. Он стоял рядом с девушкой, чуть позади. В его тени читалась не только готовность служить, но и давняя, скрытая боль.

— Рад, что вы наконец обратились ко мне, графиня, — произнёс он негромко, глядя в тёмную гладь Темзы. — Честно говоря, уже не надеялся. Больше года прошло со смерти графа. Я думал... вы предпочли бы действовать без... такой тени, как я.

Элеонора повернулась к нему. Во мраке ночи её изумрудные глаза казались почти чёрными, бездонными, но в них не было страха — лишь холодная признательность.

— Вы ошиблись, сэр Эдмунд, — ответила она ровно. — Времена меняются. Те немногие, кто был верен моему мужу, решили остаться рядом со мной. Рада, что они столь же преданы мне, как и ему когда—то.

— Его светлость был для меня больше, чем работодатель, — тихо согласился помощник. В голосе, несмотря на внешнюю сдержанность, прозвучала странная, почти личная нотка. Он смотрел не на Элеонору, а куда—то в темноту за её плечом, словно видел там давно минувшие дни. — И вы, графиня... — он запнулся, словно слова застревали в горле, — вы заслуживаете уважения и вечной преданности. —

Элеонора уловила эту мимолётную ноту. Что—то тёплое, почти неуместное в голосе этого сурового человека. Но она не стала ничего додумывать, приписав это чувство к одному из многих отголосков его давней преданности графу.

— Я ценю это, — сказала она. — А сейчас, прошу вас, займитесь Блейком. И проследите, чтобы в конторе Веббера его встретили как положено. Никаких послаблений. —

Эдмунд кивнул. Его фигура, огромная, как скала, на мгновение замерла, словно он хотел сказать что—то ещё. Внимательный взгляд на миг задержался на бледном, безупречном профиле, на тени усталости под глазами, на жёсткой линии сжатых губ.

В душе шевельнулось давнее чувство, спрятанное глубоко под коркой профессиональной отстранённости. Он помнил тот день, когда впервые увидел её. Свадебный бал в «Черной Магнолии». Ей было девятнадцать. Она стояла рядом с графом, холодная, величественная, с глазами, в которых не было ни капли счастья. И тогда, посреди фальшивого блеска и притворных улыбок, он — солдат, видевший смерть и предательство, — вдруг почувствовал укол чего—то острого, невыносимого. Он понял, что это чувство будет с ним навсегда. И что никогда, ни единым словом, ни единым жестом он не выдаст его. Особенно теперь, когда она стала ещё более неприступной, свободной и желанной.

— Будет исполнено, — только и сказал Эдмунд, подавляя тяжёлый вздох. Затем резко развернулся и грузной походкой направился обратно в «серую комнату», откуда продолжали доноситься приглушённые всхлипывания Блейка.

Элеонора осталась одна. Холодный ночной воздух, пропитанный запахом Темзы и гниющих водорослей, коснулся её лица. Она глубоко вдохнула: «Верность,— подумала она. — Интересное слово для такого человека, как Эдмунд».И тут же память, как киноплёнка, прокрученная назад заботливой рукой, выхватила другое лицо. Другое время.

***

Это был апрель 1850 года. Элеонора пила чай в саду, любуясь зеленеющими мхами. В то время «Черная Магнолия» ещё не была её крепостью. Она была её позолоченной клеткой. Граф Уильям Сент—Клер — суровым партнёром и угрюмым, пожилым тюремщиком. Однако после того странного разговора на балу между ними что—то изменилось. Юная душа чувствовала это по нарастающей — мужчина, купивший её, как дорогую безделушку, прежде равнодушный и хозяйский, становился всё чаще задумчивым, почти изучающим. Иногда, отложив сигару, он подолгу смотрел на неё, когда она читала в кресле у камина. Его голос, обычно грубый и приказной, смягчался при взгляде на девушку.

Странности разнообразили обычное весеннее утро, когда Уильям обратился к супруге: — Идемте, графиня. Хочу показать вам отчёты по шахтам. Надоело обсуждать их с безмозглыми управляющими, которые видят в цифрах только жалованье. Посмотрим, что скажет ваш острый ум. —

Она пошла за ним в кабинет — в ту самую комнату, куда позже сама будет заходить, как полноправная госпожа и хозяйка. Тогда там пахло сигарами, выдержанным коньяком и мужским, властным присутствием. Они сели за стол, где уже были разложены громоздкие фолианты, отчёты и письма. Начался трудоёмкий рабочий процесс. Элеонора, забыв о страхе и неприязни, увлеклась. Показывала мужу нестыковки в объёмах добычи, завышенные расходы на крепёж, подозрительные суммы, уходившие в никуда. Просидели они до полуночи. И всё это время граф слушал её, не перебивая. В его глазах, освещённых пламенем свечей, горел не просто деловой интерес. Там было восхищение. И новое горячее, нетерпеливое чувство, которое он тщательно прятал за маской суровости.

В ту же ночь, когда она собралась уходить, он неожиданно резко произнёс: — Вы в действительности необыкновенная женщина, Элеонора. Редко судьба позволяет встретить подобный талант. —