Бессмертная партия

Ковер под ногами словно ожил. Традиционные узоры начали двигаться, переливаться, плыть. Зеленые и бордовые завитки закружились в медленном, гипнотическом танце. Джулиан инстинктивно попытался встать, опереться о высокую резную спинку своего кресла из черного дерева. Но рука, посланная мозгом, не нашла опору. Пальцы скользнули по гладкому лакированному дереву, не зацепившись. Он почувствовал, как теряет равновесие, как мир наклоняется.

Дыхание. Вот что стало настоящим кошмаром. Вдруг стало невыносимо тяжело дышать. Словно невидимая, ледяная удавка сжимала горло изнутри. Он судорожно глотнул воздух, но в легкие будто попадал не живительный кислород, а раскаленный, тяжелый песок. Каждый вдох давался с мучительным усилием, сопровождался коротким, хриплым звуком где—то глубоко в груди. Его грудную клетку сдавила невидимая свинцовая плита, не давая расшириться.

Зрение. Оно сужалось стремительно, как диафрагма фотокамеры. Периферия погрузилась во мрак. Туннель. Все, что осталось — узкий, дрожащий туннель зрения. И в конце этого туннеля, как единственный маяк в наступающей тьме, мелькало черное платье Элеоноры. Её фигура и лицо — расплывались, теряя четкие очертания, и тонули в нарастающей туманной дымке. В висках застучал тяжелый, глухой молот — пульс, бешено ускорившийся, заглушающий все другие звуки. Последнее, что он успел подумать, прежде чем тьма поглотила его полностью, было ощущение жгучего стыда — упасть здесь, сейчас, при ней, при них всех... и панический вопрос: «Что со мной?!»

***

Леди Элеонора как раз заканчивала фразу. Ровный голос резал тишину гостиной: «...следовательно, инвестиции в угольные шахты Йоркшира требуют не только капитала, но и безупречного контроля за…». Щелк. В сознании сработал внутренний детектор, куда более точный, чем любой прибор в лаборатории младшего Элмвуда. Взгляд, отточенный годами наблюдения за малейшими изменениями в мимике, дыхании, пульсации вен, мгновенно сместился с управляющего на Джулиана.

Цвет лица, только что игравший здоровым румянцем на его скулах, сбежал, оставив кожу мертвенно—серой. Обычно ясные, насмешливые серо—голубые глаза, всегда искрящиеся азартом или иронией, помутнели, словно их заволокло грязным льдом. Они смотрели сквозь пространство, не фокусируясь, стеклянные и пустые. Молодой человек сидел неестественно прямо, застыв в своей позе, будто статуя, внезапно пораженная ужасом. По его рукам, все ещё сжимающим пустой хрустальный стакан, пробегала мелкая, неконтролируемая дрожь — как у птицы, попавшей в силки. И главное — дыхание. Оно было поверхностным, частым, хватающим воздух короткими, судорожными рывками, с едва слышным, но леденящим душу хрипом на вдохе. Звук, напоминающий ржавую пилу по кости.

Весь её мир, все расчеты, цифры, планы — мгновенно испарились. Под ледяной маской графини Монтегю, столь привычной и надежной, вспыхнул первобытный ужас. Он обжег горло изнутри, как глоток кислоты. Девушка резко оборвала управляющего, который, раскрыв рот, пытался что—то пробубнить про вагонетки:

— Мистер Элмвуд? — Голос прозвучал громче и резче обычного, словно взрезая тишину лезвием по шелку, привлекая внимание всех присутствующих. В нем не было привычной сдержанности — только сталь и тревога. — Вы неважно выглядите. Вам дурно? —

Джулиан медленно, с мучительным усилием, повернул голову в её сторону. Взгляд скользнул по женскому лицу, пытаясь поймать фокус, но не смог. Губы, обычно складывающиеся в дерзкую ухмылку или язвительную усмешку, беспомощно шевельнулись. Он пытался что—то сказать, сформулировать хоть слово, но вместо звуков из горла вырвался лишь хриплый, прерывистый стон — звук утопающего. В последний миг ясности он увидел её изумрудные глаза. Не привычный холод аналитического ума, не светскую маску вежливой отстраненности, а настоящую, неистовую тревогу и искренний, человеческий ужас. Этот взгляд стал последним образом в стремительно сужающемся мире.

Потом пространство вокруг бешено закружилось, накренилось под невозможным углом. Звуки — возгласы гостей, потрескивание камина, голос Элеоноры — ушли, словно их заглушили ватой, погрузив в звенящую, нарастающую пустоту. Затем наступила тьма. Хрустальный бокал выскользнул из его бессильных пальцев и разбился о дубовый паркет с пронзительным, режущим звоном, похожим на крик. Джулиан рухнул вперед, как подкошенный, тяжело ударившись плечом о край стола, прежде чем безжизненно сползти на пол.

Тишина. Не просто пауза, а гробовое, ошеломляющее безмолвие, накрывшее гостиную тяжелым саваном. Его нарушали лишь треск дров в камине — вдруг ставший оглушительно громким — и тот самый жуткий, прерывистый хрип, вырывавшийся из груди Джулиана. Он звучал как предсмертный рапорт угасающей жизни. Потом тишину взорвал хаос:

— Боже милостивый! Что это?! —

— Господи, что с ним?! —

— Обморок? —

— Воды! Кто—нибудь, воды! —

Элеонора мгновенно оказалась рядом с ним, опустившись на колени на холодный паркет. Она не обращала внимания на суету гостей и заломы на дорогом бархате платья. Движения девушки были лишены паники — напротив вооружены быстрыми, точными, отточенными знаниями. Пальцы с ледяной скоростью нащупали пульс на шее — под кожей бешено, как у загнанной птицы, билась тонкая, нитевидная волна. Слишком частый. Она приподняла веко — зрачок был огромным, черным, почти поглотившим радужку. Он вяло, с запозданием сужался под резким светом люстры. «Отравление. Симптомы... стремительные. Бледность, цианоз (губы синеют), угнетение дыхания, тахикардия, мидриаз... Цианид? Никотин? Аконит?»— пронеслось в её голове с безумной, нечеловеческой скоростью, сметая все остальное.

Она сорвала с его шеи галстук. Решительными действиями расстегнула верхние пуговицы рубашки, освобождая горло и грудь. Без колебаний резко ударила пострадавшего по щеке — звонкая, оглушительная пощечина, призванная вернуть Джулиана в сознание.

— Господа помогите! — голос, резкий, командный, прорезал панику, как сирена. В нем не было просьбы — только приказ. — Ему нужна немедленная медицинская помощь! Дыхание нарушено! —

Сэр Генри Элмвуд, лицо которого секунду назад пылало багрянцем негодования по поводу «неуместного поведения» и «срыва важного собрания», мгновенно побледнело, как мел. Все его важность, гнев, напускное величие сдулись, обнажив растерянного, испуганного старика. Он ринулся вперед, сметая стул на своем пути. Дорогие туфли скользили по паркету. Джеймс последовал за ним. Его безупречная респектабельность треснула, как фарфоровая маска, обнажив шок и беспомощность. В глазах читался ужас и какое—то детское непонимание.

— Джулиан?! Сын мой! Что случилось?! — Голос сэра Генри дрожал, срываясь на хрип. Он упал на колени рядом с Элеонорой, схватив Джулиана за плечи, тряся его, будто пытаясь вытряхнуть из забытья. — Очнись! Джулиан! Говори! —

— Отравление, — холодно, как хирург, констатировала Элеонора, поднимаясь. — Чай! Крепкий! Сюда! Быстро! —

Слуги бросились выполнять приказ. Графиня с помощью сэра Генри и Джеймса приподняла Джулиана. Когда чай подали, она, крепко сжав его челюсть, влила в безвольный рот три стакана: «Танин...— лихорадочно ворошились мысли, — должен осадить алкалоиды, не дать им всасываться дальше...»

Затем она осторожно развернула его, поднесла черенок ложки к корню языка и надавила. Тело Джулиана содрогнулось в мучительном спазме, последовала рвота. После этой изматывающей судороги он тяжело моргнул и обмяк, полностью отключившись. Голова сына бессильно упала на руки отца.

Изумрудные глаза, острые как скальпели, метнулись к осколкам разбитого бокала, к каплям воды на паркете. Затем стремительно просканировали комнату, выискивая того самого официанта. Его нигде не было видно. Исчез. «Слишком удобно»,— промелькнула мысль.

— Ему нужен врач. Срочно в больницу Святого Варфоломея. У них лучшая токсикология и самое современное оборудование для таких случаев. Гривз! — Зов прозвучал, как удар грома, заставляя вздрогнуть даже самых растерянных гостей. Дворецкий появился в дверях мгновенно, словно материализовался из тени. Его лицо оставалось непроницаемой каменной маской самурая, но в глубине темных глаз вспыхнула искра экстренной готовности. Он уже оценил ситуацию одним взглядом.

— Карету! Четверкой! — Приказала хозяйка, чеканя слова, как пули.

Сэр Генри и Джеймс поднимали обмякшее тело Джулиана, за ними поднялась Элеонора. Её лицо было воплощением ледяного, безупречного спокойствия — щитом против хаоса. Но внутри бушевал ураган. Бешеный гнев за покушения здесь, в её доме, смешался с леденящим страхом за дерзкого, неудобного, талантливого человека, который... стал чем—то важным в её жизни. Безжалостный, молниеносный анализ складывал факты в чудовищную картину.

Холодный изумруд прекрасных глаз, как отравленный кинжал, скользнул по лицам гостей и остановился на матери. Леди Изабелла стояла в стороне у камина. Оставаясь в тени, она вела себя слишком тихо. Не проявила ни капли волнения, ни искры человеческого сочувствия. На её лице, обрамленном седыми локонами, читалось лишь глубокое, почти зловещее удовлетворение, а в глазах, устремленных на уносимого мужчину, горел странный, торжествующий огонек. Как будто мгновение назад здесь произошла не трагедия, а долгожданное исполнение плана.

«Этим же взглядом вы провожали отца, матушка?»— пронеслось в голове Элеоноры. Однако на этот раз мысль была наполнена смертельной, ледяной угрозой. Она сжала руки в кулаки так сильно, что острые ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы на безупречной коже. Детали мозаики начинали складываться в чудовищную, неоспоримую, расчетливую попытку убийства.

Она проводила взглядом Элмвудов, уносящих Джулиана, а затем медленно, с ледяным достоинством, обвела взглядом потрясенных, перешептывающихся гостей. В гостиной снова воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь удаляющимся стуком копыт по мостовой и стуком её собственного сердца в ушах.

— Господа, — произнесла леди Сент—Клер. Тихий голос зазвенел в тишине, как удар хрустального колокола, не оставляя места для возражений. — Собрание, по очевидным и трагическим причинам, объявляется закрытым. Гривз проводит вас к выходу. — Она спешно удалилась прочь. Ход игры изменился. Кто—то перешел черту, и графиня Монтегю намеревалась наказать виновного. Холод в её изумрудных глазах был глубже арктических льдов. Он гарантировал, что расплата будет неотвратимой и страшной. Тишина в гостиной стала осязаемой, тяжелой, как предчувствие бури.

***

Тусклый рассвет за окнами палаты больницы Святого Варфоломея казался отражением состояния Джулиана. Ему ещё раз дали рвотное средство — сироп ипекакуаны (распространенный рвотный корень). И сейчас он лежал неподвижно, бледный, как мраморная статуя на фоне грубых больничных простынь. Только слабый и ровный подъем груди под одеялом свидетельствовал о жизни. Воздух пах лекарствами и тишиной, нарушаемой мерным тиком часов.

Дверь палаты приоткрылась бесшумно. Первой вошла Элеонора. Она выглядела безупречно, как всегда — черное платье, волосы убраны в строгую прическу. Но тени под глазами, глубже обычного, и легкая бледность выдавали бессонную ночь. За ней, словно мрачные тени, втиснулись Джек Хопкинс, Эллен Брайт и Томми О'Лири. Лицо Джека было красным не только от привычного ворчания, но и от подавленного волнения. Эллен закусила губу, её пальцы нервно теребили уголок платка. Томми, обычно такой вертлявый, стоял притихший, с огромными глазами, полными немого вопроса: «Почему?». Они замерли у порога, пораженные видом своего обычно неугомонного коллеги, лежащего без сознания и сил.

— Доктор, — голос Элеоноры, тихий, но не допускающий возражений, разрезал тишину. К ней подошел молодой врач с усталым лицом. — Как он? —

— Графиня, Мистер Элмвуд перенес тяжелое отравление. Токсикологический анализ крови наиболее соответствуют отравлению Hyoscyamus niger, — ответил врач.

— Белена? —

— Приятно удивлен вашей осведомленности. Верно. Доза... — врач сделал паузу, — была смертельной. Скорое вмешательство позволило избежать худшего исхода. Сейчас пациент стабилен, но состояние остается тяжелым. —

Элеонора слушала, размышляя: «В больших дозах белена действует почти мгновенно. Значит отравителем мог быть только один из гостей на собрании. Но в этом нет никакого смысла. Все знают, что у сэра Генри два сына, однако Джулиана многие видели впервые. Учитывая его род занятия, он крайне редко сопровождает отца. Да, и зачем травить младшего, который не имеет прямого отношения к деятельности отца?». Мысли тревожным роем путались в голове:«Кто же хотел погубить тебя?»

Не замечая задумчивости графини, врач продолжал говорить. Он пытался убедить девушку, что сделает всё возможное для мистера Элмвуда. Не успел он договорить, как вздрогнул: собеседница одним резким движением остановила его.

— Благодарю вас, доктор. Прошу оставьте нас. — Врач кивнул, понимая, что с этой женщиной спорить бесполезно. Он вышел.

Элеонора жестом велела команде остаться у двери и подошла к кровати. В палате остались только они двое — она и спящий Джулиан. Шум города за окном казался далеким и нереальным. Она почти обрушилась на жесткий стул у изголовья, словно ноги внезапно отказали. Её всегда безупречная, как стальной прут, осанка дрогнула, выдав невидимую дрожь, пробежавшую по спине.

Взгляд, тяжелый от непролитых слез, скользнул по бледному, почти восковому лицу Джулиана, задержавшись на: резкой линии скулы, подчеркнутой тонким, как паутинка шрамом, неестественно длинных темных ресницах, безжизненно лежавших на мертвенно—бледной коже, пересохших, потрескавшихся губах, шепчущих беззвучные слова боли. Рука в черной перчатке, холодная даже сквозь материал, непроизвольно потянулась, инстинктивно желая укрыть, защитить — поправить одеяло. Но замерла в нескольких сантиметрах, будто наткнулась на невидимую стену. Прикосновение стало бы кощунством, нарушением хрупкой границы этого мира, где царили только боль и беспомощный сон. Сердце сжалось в комок.

— Как же... — голос сорвался в шепот, хриплый, непривычно сдавленный. Собственные слова, всегда такие четкие и ровные, застряли в горле. Они звучали жалко, обращенные к глухим ушам. — Как же я была слепа. И вот оно наказание. — Печаль отозвалась острой болью в груди. — В прошлом я потеряла отца… Через год — мужа. Тогда я была не готова к этим потерям. И сейчас терять не готова… —

В уголках глаз заблестели слезы. Мысли невольно вернулись в день, когда произошел тот несчастный случай. Она сделала мучительный глоток воздуха, ощущая, как в горле колет сухость: «Чувствую себя потерянной, как тогда с отцом…— Ресницы задрожали, как струна перед разрывом. — Отец умер так внезапно… я не смогла ему помочь. — Девушка сжала кулаки до боли в суставах, пытаясь выдавить из себя признание. — Но тебе помочь я в силах…»

Элеонора резко сглотнула, чувствуя, как подкатывает тошнотворный ком отчаяния и ярости. Глаза жгло. Губы искривились в горькой усмешке. — Я не знаю, что произошло с отцом. Все что у меня есть — это предчувствие, что умер он не своей смертью... — Шепот окреп, стал пронзительным, как ледяная игла. — В этот раз я найду ответы... ради тебя… — её взгляд, только что туманный от боли, внезапно стал острым, стальным. Он загорелся мрачным, неумолимым огнем в сгущающемся полумраке комнаты.

Уходя, она бросила прощальный взгляд на больного друга. Губы зашептали, будто вонзая слова в его беспамятство. — Тебя не потеряю... Не потеряю… — В резком шепоте звенела нечеловеческая решимость, холодная, как лезвие. — Ты мне… — Она искала слово, чтобы описать то чувство, что пугало её своей силой. Губы дрогнули. — …важен. — Концовка вышла коряво, но смысл её был ясен.

Странное чувство заполнило пространство, обернувшись тяжким грузом в больничной тишине и предательством собственного тела. Из—под темных ресниц, вопреки всей железной воле, выкатилась единственная слеза. Горячая, обжигающе живая, она проложила блестящий, искрящийся путь по мраморно—холодной щеке Элеоноры. Она ощутила её, как пощечину, как каплю расплавленного свинца. Девушка вздрогнула всем телом, словно кожей коснулась раскаленного металла. Рука в перчатке дернулась вверх с резким, почти звериным движением и, тыльной стороной, с силой, смахнула слезу. Графиня безжалостно рубила голову собственной слабости. И всё же на щеке остался едва заметный влажный след.

Уже в коридоре Элеонора мгновенно вернула себе безупречный вид и повернулась к команде. Взгляд скользнул по их обеспокоенным лицам: по Джеку, чьи кулаки были сжаты, по Эллен, смахивающей слезу, по Томми, пытающемуся выглядеть стойким. Душа девушка наполнилась теплом: «У Джулиана есть верные друзья. Они его не оставят…».

— Это нападение на одного из агентов конторы. Уверена мистер Веббер с особым вниманием возьмется за это дело. — Голос зазвенел, как обнаженная сталь. — Однако покушение случилось в моем доме, а значит и расследование я беру под свой полный контроль. — Она сделала шаг вперед. Её тень легла на порог палаты, где лежал Джулиан. — Тот, кто посмел принести яд в мой дом, посчитав, что может безнаказанно делать, что ему вздумается, чудовищно ошибся. Ему ещё предстоит узнать, какой из меня охотник! —

Работники типографии молча смотрели на графиню. Слова девушки их явно взволновали. Смотря прямо в изумрудные глаза, они кивнули, готовые оказать ей всякую посильную помощь.

— Томми, первым делом, необходимо узнать источник яда и найти слугу, что работал в тот день. Я передам тебе список. Надеюсь, мистер Хопкинс поможет тебе. Используй все доступные ресурсы. Я намереваюсь вытащить этого человека на Свет Божий, даже если мне придется перевернуть каждый камень в Лондоне. Они узнают, что значит разозлить «Мраморную Сирену»! —

Графиня бросила последний взгляд на дверь палаты Джулиана, после чего добавила: — Мисс Брайт, прошу останьтесь с ним… — её черное платье всколыхнулось, как знамя. — Если очнется... скажите ему, что леди вышла на охоту. И я не вернусь, пока не доведу её до конца. — Аура опасности веяла вокруг графини, подобно холодному пламени. Виновному, в её праведном гневе, можно было только посочувствовать.

Покинув больницу, Элеонора намеревалась сразу же направиться в поместье, но у кареты её ожидали. Сильнее закутавшись в черный бархатный плащ, она подошла ближе. Рядом с экипажем, отчасти скрытом в тени высокого фасада, стоял сэр Генри Элмвуд.

Барон выглядел очень уставшим. Его обычно надменное лицо было серым и обвисшим, а руки, сжимавшие цилиндр, мелко и беспомощно дрожали. Когда они оказались на достаточном расстоянии друг от друга, мужчина заговорил.

— Леди Сент—Клер, — голос громовой и повелительный, прозвучал хрипло и прерывисто. Он сделал шаг вперед, заслонив собой путь к дверце кареты. Элеонора остановилась, окинув внезапного собеседника холодным и непроницаемым взглядом. Она не сказала ни слова, просто позволила ему говорить. Сэр Генри сглотнул, с трудом подбирая слова. Гордыня, годами ковавшая его панцирь, с треском ломалась под грузом случившегося.

— Я дождался вас, чтобы… выразить свою признательность. За сына. То, что вы сделали… — Он замолчал, борясь с комом в горле. — Вы спасли ему жизнь. Когда все, включая меня, оказались растеряны, вы действовали. И за это я… в неоплатном долгу. —

Он выдохнул, и его плечи слегка поникли, будто с них сняли невидимую, но невыносимо тяжелую мантию. Элеонора молча кивнула, принимая слова старого барона. Лицо девушки не выражало ничего, кроме ледяной собранности и понимания.

— Вы ничем мне не обязаны, сэр Генри, — произнесла она ровным, лишенным эмоций тоном. — Я сделала то, что должен каждый на моем месте. —

— Нет! — Мужчина покачал головой с неожиданной горячностью. — Даю слово, что найду способ отплатить вам за добро. — В голосе звучала не просто формальная благодарность, а клятва. Клятва истинного аристократа, которая для него значила больше, чем любой юридический контракт. На мгновение холод в глазах Элеоноры дрогнул, уступив место признанию и принятию этой клятвы.

— Ваше слово принято, — сказала она тихо. — А теперь прошу вас простить меня. Есть срочное дело, что требует особого внимания. —

С этими словами графиня грациозно обошла его и поднялась в карету. Сэр Генри молча отступил, провожая девушку взглядом. Он стоял неподвижно, пока карета не тронулась с места и не скрылась из виду, увозя с собой «Мраморную Сирену», готовую к возмездию.

***

Знакомый кабинет на втором этаже левого крыла «Черной Магнолии». Как и всегда высокие стрельчатые окна выходили на засыпанный гравием внутренний двор. Поздний вечер. Свечи на столе оплавились почти до основания. В комнате пахло воском, старым деревом и чем—то ещё — неуловимо—горьким, миндальным, въевшимся в тяжёлые портьеры.

Элеонора сидела в кресле, просматривая смету на следующий месяц. Несколько часов работы не прошли без следа, — глаза очень устали. Отложив бумаги, она встала и подошла к окну. Приближающаяся ночь завораживала. Непроизвольно ладони девушки коснулись холодного стекла. Вдали клубился лондонский смог, превращая луну в мутное, больное пятно.

Раздался едва слышный шелест — лёгкое движение воздуха. Комната наполнилась отчетливым ароматом сигар и коньяка, следом тёплая, тяжёлая ладонь легла ей на плечо. За спиной стоял Уильям. Его пальцы — крупные, с заметной дрожью, которой при жизни он не допускал, — сжали ткань траурного платья. Элеонора замерла, не оборачиваясь. Мужчина наклонился. Горячее, прерывистое дыхание коснулось виска, затем опустилось ниже, к шее. Губы почти коснулись кожи там, где билась тонкая, синеватая жилка. Один миг, но он сдержался. Резко выпрямился, отпустил её плечо, сделал шаг назад. В тишине кабинета этот короткий, сдавленный выдох прозвучал как всхлип.

— Знаешь, — начал он. Голос мужа был низким и хриплым, словно из—под земли, — я всегда знал, что умру не своей смертью. — Он усмехнулся — Горько... Мне так горько, любовь моя… —

Элеонора хотела обернуться, но не смогла. Тело не слушалось, словно приросло.

— Ты не плакала… я видел… — продолжил граф. Его голос стал ближе. Звучал почти у самого уха. — Это было… правильно. Я не заслужил твоих слёз… — Он запнулся, и в тишине раздался глухой, сдавленный кашель. — Прости, что не смог защитить… — Голос его оборвался, словно нить.

— От кого? — прошептала Элеонора, наконец обретя дар речи.

Но ответа не последовало. Она резко развернулась. Кабинет был пуст. Только догорающая свеча дымила, оставляя на стене чёрный, маслянистый след. — Уильям! — крикнула она, в ответ услышав лишь, как эхо заметалось по высоким углам, не находя выхода.

Она проснулась от собственного голоса. Серый, скудный рассвет пробивался сквозь круглое закопчённое окно астрономической комнаты на чердаке. Вокруг — холодный камень, запах пыли и старых карт, металлический блеск окуляра телескопа, давно не использовавшегося по назначению. Настольная лампа под шёлковым абажуром горела всё так же ровно, как тогда, когда она забылась в кресле несколько часов назад. Элеонора медленно поднялась, чувствуя, как ноет каждый сустав. Рука сама потянулась к шее. То место, которого едва не коснулись губы мужа, горело, словно обожжённое.

— Однажды я узнаю… — Отгоняя видение, она подошла к гигантской доске, превращённой в поле битвы.

Булавка 1

Круг подозреваемых был не так велик, как могло показаться на первый взгляд. Элеонора, действуя с ледяной методичностью, приказала Гривзу составить поименный список всех, кто находился в Голубой гостиной в момент, когда Джулиану подали отравленный стакан. Всего — пятнадцать человек: десять гостей, включая её саму, сэра Генри, Джеймса, леди Изабеллу и других инвесторов с управляющими, и пятеро слуг, сновавших между столом и буфетной.

Графиня лично опросила каждого, не доверяя эту щепетильную миссию никому. Её изумрудные глаза, холодные и немигающие, сканировали лица, ловили дрожь в голосах, отмечали неестественные жесты. Она потратила на это несколько часов, сопоставляя алиби, проверяя, кто из слуг приближался к графину с водой, а кто оставался у стен. Результат оказался и обнадёживающим, и зловещим одновременно: прямое отравление Джулиану могли организовать только четверо.

Первыми в этом мрачном квартете стояли сэр Генри Элмвуд и его старший сын Джеймс — отец и брат жертвы, имевшие доступ к напиткам и место за столом. Однако после их откровенного, полного искренней паники и растерянности, поведения, а также разговора около больницы Святого Варфоломея, Элеонора вычеркнула обоих. Она помнила, как сэр Генри, потрясённый до глубины души, сжимал руку сына. Джеймс же, бледный и растерянный, не мог скрыть ни ужаса, ни чувства вины — но вины не убийцы, а человека, допустившего роковую оплошность. Мотивов для покушения на младшего брата и сына у них не было. А значит, осталось двое. Сбежавший официант — безликая тень, — и её родная мать.