Бессмертная партия

— Они пахнут пылью и морем, — тихо сказала девочка, вглядываясь в изгибы греческих букв. Медленно разбирая древний текст, она чувствовала тепло отцовского плеча, чувствовала, как мир за стенами музея — с его сплетнями, балами и требованиями матери — отступал, превращаясь в далекий, почти нереальный гул. Сэр Эдгар рассмеялся — негромко и счастливо.

— В каждом свитке, в каждой табличке, Элеонора, живет душа того, кто их создал. Ты слышишь их шепот? Они рассказывают о любви и предательстве, о войнах и мире, о людях, которые жили задолго до нас и будут жить после. Пока есть такие, как мы, кто помнит. —

Он протянул руку и погладил её по голове — жест, полный такой безоговорочной, тихой любви, что у девочки защипало в глазах.

— Ты будешь помнить, когда меня не станет? —

— Не говори так, — она прижалась к нему, вдруг почувствовав ледяной сквозняк там, где секунду назад было тепло. Отец не ответил. Только улыбнулся той грустной улыбкой, которую Элеонора видела слишком часто в последнее время — когда мать повышала голос, когда приходили счета, когда он смотрел на неё, свою единственную отраду, и понимал, что не может дать ей того будущего, которое требовал их мир.

«Ты будешь помнить?»— вопрос повис в воздухе, и солнечный свет вдруг дрогнул. Элеонора почувствовала внезапный холод. Он не был похож на естественный холод утра или вечера — он был внутренним, неправильным, словно кто—то невидимый вынул солнце из—за стекол музея и заменил его льдом. Она подняла голову. Отец исчез. Папирус исчез. Длинные столы, залитые мгновение назад светом, теперь стояли пустыми, покрытыми слоем пыли, словно их не трогали десятилетиями.

— Отец? — голос сорвался, утонул в звенящей, враждебной тишине. Она встала. Ее шаги — прежде бесшумные на толстых коврах — теперь гулко отдавались от голых каменных плит, многократно повторяясь эхом, как в склепе. Высокие окна, ещё недавно пропускавшие золотой свет, затянулись мутной пеленой, за которой угадывалось не небо, а лишь бесконечная, серая пустота.

— Отец! — крикнула девушка громче, и эхо разнесло её отчаяние по всему пустому залу, отражая его от стен, как насмешку. Она побежала. Не разбирая дороги, сбивая ноги о невидимые ступени, мимо пустых стеллажей, мимо статуй, чьи мраморные глаза смотрели на неё с безразличной вечностью. Дверь — тяжелая, дубовая, какой никогда не было в Британском музее — распахнулась перед ней сама, выплюнув девочку на улицу. И здесь холод стал невыносимым.

Элеонора не сразу поняла, где находится. Все вокруг было серым — небо, камень, фигуры людей, собравшихся тесной, молчаливой толпой. Моросил дождь, мелкий, ледяной, пронизывающий до костей. Его капли смешивались со слезами, которых Элеонора не замечала на своем лице.

Отец лежал в гробу. Она видела его профиль — тот самый, знакомый до боли, с чуть заостренным носом и мягкой линией подбородка. Его глаза были закрыты, руки сложены на груди. Он казался спящим, но Элеонора знала — это не сон.

— Он ушел, — чей—то голос прозвучал глухо, равнодушно, словно сообщали о погоде. — Больное сердце. Как несправедливо… —

— Ш—ш—ш, — зашипел другой, полный притворной скорби, за которой угадывалось светское любопытство. — Бедная миссис Вэнхольм. Что теперь будет с ней? А с их дочерью? —

Люди шептались. Но Элеонора не слышала их. Она смотрела на отца. В руке она сжимала камею с Афиной — ту самую, что он подарил ей на двенадцатилетие, сказав: «Богиня мудрости, моя девочка. Она будет хранить тебя, когда меня не станет».

Тогда она не понимала, а теперь осознала это слишком хорошо.

Кто—то взял её за плечо — рука была холодной и жесткой, как сталь. Она подняла глаза и встретила взгляд матери. Леди Изабелла стояла рядом, в её глазах не было слез. Тогда девушка оправдывала это чрезмерной суровостью характера своей матери. Однако в действительности причиной было облегчение и жестокий расчет.

— Возвращайся в экипаж, Элеонора, — голос матери звучал ровно, почти ласково, но в нем слышался приказ. — Люди смотрят. —

Они всегда смотрят. Всегда судят. Но никогда не увидят того, что видела она.

***

Время, как неуловимый вор, проскользнуло незаметно. Лондон, словно гигантский, усталый зверь, вполз в объятия зимы. Холодный декабрьский воздух, пропитанный влагой с Темзы, смешался с густым, удушливым дымом от миллионов каминов, печей и ненасытных фабричных топок, пожиравших уголь тоннами.

Элеонора открыла глаза. Потолок спальни медленно проявился из серого утреннего полумрака. Она лежала неподвижно, чувствуя, как сердце постепенно успокаивается, отпуская остатки сна. Ее рука инстинктивно сжала простыню — тонкий батист был прохладен под пальцами: «Сон. Всего лишь сон».Но сладкий привкус отцовского тепла все ещё держался где—то глубоко в груди, смешиваясь с горечью утраты. Она видела его. Слышала его голос. Ощущала руку на своих волосах.

Элеонора медленно села, кутаясь в одеяло. Первый свет нового дня — робкий, ещё не решившийся прогнать тени — просачивался сквозь тяжелые бархатные шторы, окрашивая комнату в серебристо—серые тона. Где—то за окном чирикнула птица — одна, потом вторая. Их голоса были тихими, почти застенчивыми, словно они тоже только просыпались.

«Как долго я не слушала птиц»,— подумала Элеонора с легким, щемящим чувством. В Лондоне, в этой каменной клетке, их голоса тонули в грохоте экипажей и стуке копыт. А здесь, в этот ранний час, тишина была почти полной. Она подошла к окну, отодвинула штору. Сад за стеклом был окутан легкой дымкой, сквозь которую угадывались очертания спящих деревьев. Природа спала. Несмотря ни на что.

Элеонора прижала ладонь к холодному стеклу и закрыла глаза. Сон отпускал её, оставляя лишь легкое, почти невесомое чувство — не грусть, но что—то вроде теплой печали. Словно она держала что—то хрупкое и драгоценное и знала, что должна отпустить, но медлила в последний миг.

— Я помню… — прошептала она, не открывая глаз. В ответ — только щебет птиц и тихий, успокаивающий шум утреннего Лондона, который постепенно пробуждался, не зная о её маленькой, личной утрате, случившейся в мире снов.

Элеонора вздохнула, провела рукой по лицу, словно стирая остатки видения, и решительным шагом направилась к умывальнику. День только начинался. И какие бы призраки ни являлись ей в ночи — она оставалась графиней Монтегю. Женщиной, у которой не было права на слабость. Даже в тишине собственной спальни.

Холодная вода отрезвила окончательно. Она подняла глаза на свое отражение в мутноватом зеркале — бледное, с тенями под глазами, но спокойное. Рядом, на туалетном столике, лежало письмо от матери, полученное накануне. Элеонора не открывала его. Знала, что там — приказ, вызов, очередная битва в бесконечной войне.Сегодня она ответит.Но сначала — вдохнуть этот утренний, чистый воздух. Напомнить себе, что мир не состоит из одних лишь мраморных стен и запертых дверей.Даже в «Черной Магнолии».

Белгрейв—сквер, 44. Поместье «Черная Магнолия». 10 декабря 1851 год.

За окном рождался знаменитый «pea—souper» — густой, желто—коричневый туман. Он висел над городом не часами, а днями, заволакивая здания призрачными силуэтами, замедляя движение экипажей до похоронного шага, пропитывая шерсть пальто и самые глубины легких едким, неистребимым запахом серы и гари. Дышать становилось подвигом.

Мороз, словно невидимый стеклодув, сковывал лужицы хрупким, грязным льдом, а по краям великой Темзы нарастали мутные, серые забереги. И все же этот холод был особым, лондонским — он пробирал до костей не столько от низкой температуры, сколько от пронизывающей, почти стопроцентной влажности, впитывавшейся в самую душу. А когда температура чуть поднималась, начинались моросящие, ледяные дожди, превращавшие немощеные улицы Ист—Энда в непроходимое грязное месиво, а мощеные мостовые Вест—Энда — в коварно скользкие катки.

Над городом висела не просто непогода, а депрессивная нота, усиленная коротким серым днем и ранними сумерками. Газовые фонари, эти бледные островки цивилизации, зажигались рано, освещая главные артерии и площади, но их свет едва пробивался сквозь плотную пелену смога. Он дробился, создавая вокруг фонарей призрачные ореолы и отбрасывая глубокие, зыбкие тени, в которых легко было потеряться или споткнуться. Переулки же тонули в непроглядном, зловещем мраке, где звук шагов по булыжнику отдавался эхом в тишине.

Однако, вопреки холоду, грязи и удушью, городское чудовище не засыпало. Улицы пульсировали своей особой, стойкой жизнью. Уличные торговцы, закутанные в несколько слоев одежды, кричали хриплыми голосами, предлагая каштаны, горячий печеный картофель или крепкий эль. Кэбы, запряженные усталыми лошадьми, фыркавшими клубами пара, пробирались сквозь толпу, извозчики ругались и подхлестывали животных. Водоносы с коромыслами, сгорбленные под тяжестью ведер, пробирались к колонкам, их сапоги чавкали в грязи. Мелькали фигуры трубочистов, их лица и руки были черны от сажи — зима их страдная пора. Повсюду стоял гул — стук бесчисленных копыт по камню, скрип колес, крики разносчиков, сливавшиеся в непрерывный, низкий гул мегаполиса, пытающегося согреться.

В преддверии праздника, словно вызов мраку, затеплились огоньки надежды. На площади Ковент—Гарден развернулся шумный базар. Все пространство заполонили ели — традиция, привезенная принцем Альбертом и быстро прижившаяся. Их свежий, смолистый запах, смешиваясь с дымом и гарью, создавал странный, но узнаваемый аромат лондонского Рождества. Ряды ломились от игрушек — деревянных солдатиков, кукол с фарфоровыми личиками, стеклянных шаров; от украшений — гирлянд, мишуры, позолоченных орехов. Воздух дрожал от аппетитных запахов: жирных гусей и индеек, висящих на крюках, сладких пудингов, пропитанных ромом, пряных пирогов с фаршем.

Истинно начиналась лихорадочная подготовка к главному семейному торжеству года. Богатые горожане в дорогих экипажах закупали провизию горой и разоряли лавки на дорогие подарки. Бедные же, затянув потуже пояса, лелеяли скромную надежду хотя бы на теплый очаг, кусок жареной свинины или курицы и, может быть, апельсин в подарок ребенку.

Графиня Монтегю, сидела в своей Голубой гостиной. Камин пылал, но его жар, казалось, разбивался о холодное величие комнаты и поглощался бархатом стен цвета грозового неба. Она не грелась у огня, а скорее находиласьрядом с ним, как изящная статуя. В её тонких, бледных пальцах мерцала игла, вплетающая серебряную нить в темную ткань вышивки — абстрактный узор, напоминающий морозные кристаллы. До Рождества оставалось чуть больше недели, и даже в её строго упорядоченном мире требовалась подготовка.

Украшение особняка: «Кора проследит за гирляндами вечнозеленого цвета — минимально, но в соответствии с традицией, а также свечами — только белыми».

Праздничная закупка провизии: «Составила список для Гривза. Уверена он уже сделал заказ у поставщиков. Гусь, устрицы, трюфели — стандартный набор. Никаких излишеств…».

Элеонора справилась со всем с привычной ледяной эффективностью, потратив даже меньше, чем закладывала в бюджет. Слуги, как положено, взяли на себя всю физическую работу. Они убирали, готовили, украшали — всёс точностью часового механизма. Поэтому графиня могла позволить себе роскошь сосредоточиться на подарках — единственной части, требовавшей её особого внимания. И она уже мысленно разложила получателей по категориям:

Слуги (Кора, Гривз, горничные, повар и садовник). Для них Элеонора подготовила практичные денежные премии в конвертах, строго пропорциональные рангу и заслугам. Изысканная коробка дорогого чая для Коры — единственный намек на личное расположение.

Не стали исключением и три чудака из типографии «Гриффин» (Джек Хопкинс, Эллен Брайт и Томми). Джеку — бутылка выдержанного шотландского виски. Для Эллен — набор редких перьев для каллиграфии и бутылочка чернил исключительной стойкости. А для Томми — теплые перчатки и монета в пол соверена, — восторг будет искренним и шумным.

Малочисленным родственникам — стандартные, безликие корзины с дорогими, но бездушными деликатесами — икра, шампанское, фрукты. Выполнение долга, не более.

И… Джулиан Элмвуд. Здесь мысль Элеоноры задержалась дольше. Рукодельница остановила иглу, разглядывая почти готовый узор. В качестве подарка она выбрала набор платков из самого тонкого батиста, каждый уголок которого был украшен изысканной ручной вышивкой — геометрическим орнаментом, перекликающимся с узором на жилете Джулиана. «Не столь эффектно, как безделушка от Фаберже, — подумала она,— но… практично. Его платки вечно страдают. То он в них улики заворачивает, словно в тряпицу, то непонятные химические пятна вытирает, то вовсе использует как временную повязку в какой—нибудь потасовке.»Легкая, почти невидимая тень чего—то, отдаленно напоминающего усмешку, скользнула в уголках её губ. «Возможно, платки моей работы постигнет та же незавидная участь. Но… меня это совершенно не заботит. Пусть портит. Главное, чтобы они выполняли свою функцию и… напоминали.»

Именно в этот момент, когда её мысли уже скользили к проверке меню рождественского ужина, бесшумная, как тень, Кора появилась в дверях. На серебряном подносе, который она держала с церемониальной важностью, лежал один—единственный конверт. Бумага — дорогая, вензель — знакомый до боли. Леди Элеонора почувствовала, как холод, более пронизывающий, чем декабрьский туман за окном, сковал душу изнутри. Она отложила вышивку.

— Я так и не прочла его…— голос хозяйки был ровным, но в нем прозвучала сталь. Кора, встретив взгляд госпожи, как смогла выразила искреннее сочувствие. Элеонора взяла письмо. Конверт был тяжелым, словно свинцовым. Она сломала простую восковую печать и развернула лист. Почерк матери — четкий, безличный, как отчет управляющего. Она пробежала глазами по строчкам, каждая фраза — отточенный кинжал в бархатных ножнах:

«Дорогая Элеонора,Приближающиеся Святки напоминают о семейных узах, сколь бы ни были они… растянуты расстоянием и обстоятельствами. Считаю своим долгом сообщить, что я намерена прибыть в твою… резиденцию («Черную Магнолию», как её столь мрачно именуют в свете) дабы провести праздники в кругу семьи, то есть с тобой, моей единственной дочерью. Ожидай меня семнадцатого числа к полудню.Надеюсь, ты обеспечишь достойное размещение и программу, соответствующую нашему положению. Твой траур, хотя и понятен, не должен омрачать дух Рождества окончательно.Искренне твоя,матушка.»

Элеонора медленно сложила письмо. Визит матери. Пальцы внезапно стали ледяными. Ни капли радости, лишь холодное, знакомое напряжение. Они обе прекрасно понимали истинную подоплеку этого визита: формальность, прикрывающая инспекцию и попытку контроля. Леди Изабелла не ехала «к дочери». Она ехала проверитьграфиню Монтегю. И, возможно, напомнить, кто держал ниточки в её жизни до замужества.

«Программу, соответствующую нашему положению…»— мысленно повторила Элеонора слова матери. Это означало бесконечную критику. Траур окажется «недостаточно показным» или, наоборот, «излишне театральным». Дом — «мрачной дырой, лишенной уюта». Слуги — «странными немыми тенями, внушающими подозрение». Каждое блюдо, каждая деталь интерьера, каждое слово станут мишенью для язвительных, приправленных сладкой улыбкой замечаний.

Рядом с матерью Элеонора, сохраняя безупречное спокойствие, всё время чувствовала себя под прицелом. В тоже время, под маской светской любезности, леди Изабелла таила вечную угрозу — вновь втиснуть дочь в прокрустово ложе своих ожиданий.

Она подошла к окну, отодвинув тяжелую портьеру. За стеклом, на котором оседали мельчайшие капли влаги, разворачивалась картина застывшего величия. Белоснежные фасады особняков, оттененные темной зеленью у оснований, горделиво несли свои классические колоннады. Изысканные кованые ограды, чьи завитки и шишечки сверкали каплями недавнего дождя, обозначали невидимые границы неприкосновенных владений. А чуть дальше, вдоль широких, поражающих своей геометрической выверенностью улиц, начинало дышать само пространство.

Шуршание — нет, скорее, бархатный шелест опадающей листвы наполнял воздух над тихими, элитными садовыми площадями. Эти огороженные сердцевины кварталов, скрытые от посторонних глаз, хранили прохладу тенистых аллей и ощущение абсолютной, недостижимой. Царствовала атмосфера строгой респектабельности. Поведение, одежда, экипажи — все должно соответствовать высочайшим стандартам.

Здесь, в «Черной Магнолии», всегда преобладала тишина. И в этой тишине, под поверхностью праздничных приготовлений, Элеонора ощутила, как начинают клокотать старые, глубоко запрятанные обиды. А где обиды, там недалеко и до… новых интриг. Мать всегда была мастером последних. Она вздохнула, легкое облачко пара на мгновение затуманило холодное стекло. Делать было нечего.

— Кора, — голос Элеоноры прозвучал четко, нарушая тишину. Горничная мгновенно выпрямилась, ожидая. — Готовь гостевую спальню. К приезду леди Изабеллы Вэнхольм. Семнадцатого. К полудню. — Пауза. её взгляд стал ещё холоднее. — И… проследи, чтобы в комнате были свежие цветы. Белые каллы. —

«Пусть наслаждается их траурной красотой,»— промелькнуло у нее в голове. Цветы смерти в комнате матери — маленькая, изящная месть, понятная только ей самой. Кора склонила голову в безмолвном подтверждении и растворилась в полумраке коридора, чтобы начать подготовку к визиту, который никто в «Черной Магнолии» не ждал с радостью. Зима в Лондоне обещала быть долгой и непростой.

Белгрейв—сквер, 44. Поместье «Черная Магнолия». 17 декабря 1851 год.

В полдень густой, желтоватый туман ещё цеплялся за крыши и деревья Белгрейв—сквер, когда к особняку 44 подкатил экипаж. Он пылал богатством, подобно кричащему заявлению. Темно—бордовый лак сиял в тусклом свете. Гербы Вэнхольмов на дверцах отливали золотом. Кони — чистокровные гнедые великаны — били копытами по замерзшей земле с нетерпением, которое, казалось, отсутствовало у их хозяйки. Экипаж остановился у черной дубовой двери с головой Горгоны. Казалось, сама «Черная Магнолия» на мгновение затаила дыхание.

Кучер спрыгнул и, торопливо семеня, поспешил опустить подножку. Дверца бесшумно открылась. Слуга, безупречный и холодный, как мраморная колонна, встал рядом. Его лицо не выражало ничего, кроме абсолютной готовности к служению.

— Леди Изабелла Вэнхольм! — произнес он. Из экипажа появилась леди Изабелла. Она была закутана в роскошную соболью шубу. Из—под меховой шапочки с вуалью выбивались тщательно уложенные седые пряди. Её лицо, когда—то красивое, теперь было изрезано морщинами недовольства и высокомерия. Она окинула мрачный портик, черную дверь, бесстрастного слугу одним быстрым, оценивающим взглядом. В глазах женщины промелькнуло то, что Элеонора знала с детства: «Недостаточно...». Театрально вздохнув она вошла в дом.

— Гривз, — кивнула она с ледяной вежливостью, протягивая руку, чтобы он помог ей раздеться. — Наконец—то. Эта дорога... вечность. Воздух здесь просто невыносим. Весь Лондон скоро задохнется от этой гари. — Дама взглядом скользнула по затемненным окнам. — И этот дом... Все так же мрачен. «Черная Магнолия». Какое претенциозное название для дорого склепа. —

Элеонора появилась в холле. Встала неподвижно, как изваяние, в своем строгом черном платье Ворта, без единого намека на праздничный акцент. Лицо её было безупречно спокойным.

— Матушка, — произнесла она тихо, сделав шаг вперед. Многих усилий ей стоило сохранить голос ровным, подобно поверхности замерзшего пруда. — Добро пожаловать. —

Леди Изабелла остановилась перед дочерью, осматривая ту с ног до головы. Взгляд был придирчивым скальпелем, вскрывающим каждую деталь.

— Элеонора, — протянула она, не спеша снимать перчатку. — Ты выглядишь... бледной. Чрезмерно бледной. Траур — это одно, милое дитя, но превращать себя в призрака — совсем другое. Разве Рождество не пробуждает в тебе ничего, кроме этой... вечной скорби? — Она намеренно сделала паузу, давая ядовитому вопросу повиснуть в воздухе. — Хотя, кто знает, может, это и к лучшему. Цвета тебе никогда особо не шли. Черный скрадывает... резкость черт. —

Гостья протянула щеку для холодного, церемонного поцелуя. Элеонора коснулась её кожи губами, ощущая знакомый запах тяжелых духов с нотками фиалки.

— Я рада, что вы добрались благополучно, — отозвалась юная графиня, отступая ровно настолько, чтобы восстановить дистанцию. — Кора проводит вас в гостевую спальню. Надеюсь, она вам подойдет. —

— Подойдет? — Леди Изабелла сняла шапочку, передавая её Гривзу. — Посмотрим, посмотрим. Я помню, здесь вечно дует. И эти огромные комнаты... Нагреть их — целое состояние. Но, конечно, теперь ты можешь себе это позволить, не так ли? — её взгляд скользнул по мраморным плитам, по огромным часам с остановленными стрелками, по статуе Артемиды. — Благодаря твоему... непродолжительному замужеству, граф не смог по достоинству оценить все твои... добродетели. Как жаль. —

Элеонора не дрогнула. Лишь тень, мелькнувшая в глубине изумрудных глаз, выдавала удар. Игнорируя колкость, она предложила: — Позвольте и мне проводить вас, пока вещи поднимают наверх. — Голос девушки оставался тихим, но в нем появилась стальная нить. Спустя несколько минут вещи подняли, и гостевая спальня была подготовлена безупречно. На столе у окна стояла высокая ваза с белыми каллами — строгими, холодными, траурными. Леди Изабелла остановилась перед ними.

— Каллы? — произнесла она, приподняв бровь. — На Рождество? Какой... неожиданный выбор, Элеонора. Или это твой маленький намек? — Мать не ждала ответа, поворачиваясь к горничной. — Воду для умывания. Горячую. И уберите эти цветы. Они напоминают мне о похоронах. Принесите что—то... жизнерадостное. Гвоздики. Красные. —

Горничная метнула испуганный взгляд на Элеонору, стоявшую в дверях. Графиня едва заметно кивнула. Цветы уберут. Но красные гвоздики не принесут.

Позже последовал «осмотр владений». Леди Изабелла шествовала по комнатам, как генерал, инспектирующий казармы.

Бальный зал: — Огромная пустая дыра! И зачем эти зеркала закрыты? Чтобы не видеть, как уныло? Хотя... это и к лучшему. Твое положение... вряд ли предполагает балы. —

Голубая гостиная: — Бархат? Цвет грозы? Как мрачно. И кресла спиной к камину... Это что, новый светский тренд? Замерзать напоказ? — её взгляд упал на витрину с флаконами. — Античные склянки? Странное увлечение, дорогая. Не слишком ли оно напоминает о... твоих химических шутихах? — Голос стал опасным.

В кабинет Элеоноры леди Изабелла даже не вошла. Уже около двери запричитала: — Боже, какие книги! Буль? Орфилу? Анатомия и токсикология? Элеонора, это неприлично. Ум женщины должен быть занят домом и приятными мелочами. Ты рискуешь прослыть синим чулком. Или того хуже. —

Недовольно крутя носом, матушка завершила осмотр. Она едва заметно покивала головой, и тут её взгляд зацепился за личную служанку дочери: — Хм, всегда было интересно, как ты воспитываешь своих слуг? Они появляются и исчезают, как призраки. И эта твоя Кора... Немая? Как удобно для сплетен. И как... жутко. —

Элеонора сопровождала мать молча, отвечая лишь на прямые вопросы короткими, не дающими повода для развития темы фразами: «Так было задумано… Это удобно… Они эффективны…». Каждое ядовитое замечание встречало ледяную стену спокойствия, что, казалось, лишь раздражало леди Изабеллу сильнее.

Вечером того же дня они встретились за изысканно сервированным столом. Гривз бесшумно руководил подачей блюд. Тишина была густой, нарушаемой лишь звоном приборов. Свечи в канделябрах отбрасывали трепещущие тени на лица. Леди Изабелла отодвинула тарелку с устрицами, едва притронувшись.

— Устрицы... — вздохнула она. — Знаешь, дорогая, с тех пор как твой отец... — она сделала многозначительную паузу, — оставил нас, я с трудом переношу их вид. Напоминают о бедности, которая последовала за его... уходом. — Она посмотрела на Элеонору. — Ты ведь помнишь, как нам приходилось считать каждый пенни? Благодаря твоему браку ты избавлена от этого. Хотя... — она оглядела столовую, — здесь чувствуется какая—то... скупость. Предпочитаешь минимализм? Или просто демонстрируешь отсутствие вкуса? —

Элеонора медленно положила вилку. Она смотрела не на мать, а на пламя свечи перед ней: — Я предпочитаю называть это целесообразностью, матушка. Роскошь ради роскоши — пустая трата ресурсов. —

— Ресурсов? — Леди Изабелла фыркнула. — У тебя их теперь океан, милое дитя! Можно позволить себе немного радости. Хотя бы на Рождество. Украсить дом. Надеть что—то... не похоронное. — Она жестом остановила Гривза, подносившего ей соусник. — Нет, спасибо. Твой повар... он явно переусердствует с перцем. Или это я, отвыкшая от лондонской кухни? — Она отпила глоток вина. — Кстати, о Лондоне. Я слышала, ты вращаешься в каком—то... странном кругу. Сыщики? Элеонора, это неприемлемо. Ты графиня Монтегю! Помни о своем положении. Какие слухи могут пойти... —