Бессмертная партия

Джулиан молча прижимал её к себе, чувствуя, как дрожит хрупкое тело, как бьётся маленькое сердце. Он не говорил пустых утешений, не шептал банальных фраз. В его голове билась только одна мысль, отточенная, как лезвие кинжала: «Никогда. Никогда больше я не позволю никому причинить тебе боль. Ни матери, ни свету, никому бы то ни было. Клянусь тебе, Элеонора».

Он гладил девушку по волосам, ощущая прохладу прядей цвета дубовой коры, и смотрел поверх её головы в заснеженное окно, где кружились первые хлопья нового года. На душе было горько и светло одновременно. Она плакала — и это значило, что она жива, что она чувствует, что она доверяет ему настолько, чтобы показать свою слабость. И это доверие было для него дороже любых слов.

Когда слёзы иссякли, Элеонора не отстранилась сразу. Она позволила себе ещё несколько мгновений просто стоять, прижавшись к его груди, слушая ровное биение его сердца. Потом медленно подняла голову. Её глаза покраснели, но в них уже не было той ледяной пустоты — лишь усталая, но спокойная благодарность.

— Спасибо, — прошептала она едва слышно.

Глава 5 Танцующая тень и потерянный кролик

Флит—стрит, 17. Контора Веббера: Консультанты по деликатным вопросам. 12 января 1852 год.

Рождественские огни Лондона погасли, словно уставшие светлячки. Январь вступил в свои владения, окутав город тонким, хрустящим одеялом снега. Он приглушил привычный грохот экипажей, превратил грязные кирпичи в сказочные декорации, а воздух — обычно густой и едкий — сделал холодным, колючим и на удивление чистым. Джулиан Элмвуд стоял у окна в своей лаборатории, наблюдая, как последние багровые отсветы заката умирают на заснеженных крышах. В руке он сжимал короткую записку от Веббера, даровавшую ему две недели нежданного отпуска. Но мысли неутомимого сыщика витали далеко от перспектив безделья. Они целиком принадлежали ей.

«Она выстояла,— думал Джулиан. — Выстояла в той адской буре, что обрушилась на нее с разоблачением матери. Но какой ценой?»

Он видел Элеонору после ареста Изабеллы Вэнхольм — безупречную, ледяную, будто высеченную из черного мрамора. Ни слезинки, ни трещинки в маске сдержанности. Но Джулиан научился читать боль между строк её стойкой души: тень под глазами глубже обычного, чуть более резкие линии вокруг сжатых губ, едва уловимое напряжение в безупречной осанке. Юная душа графини, несмотря на всю титаническую силу, была изранена и потрясена до основания. Ей нужен был свет. Воздух. Передышка от каменных стен «Черной Магнолии» и призраков прошлого.

Именно этим и было продиктовано его письмо, отправленное на Белгрейв—сквер накануне вечером. Не официальное обращение, а лист плотной бумаги, исписанный быстрым, чуть небрежным почерком. Он предлагал бегство. Короткую поездку за пределы Лондона, в тихий уголок Камберлендских гор, графства Камберленд, где стоял старинный, уютный отель «Олдридж Мэнор», славящийся своим огромным парком с прекрасными озёрами, водопадами, спящими под слоем льда и снега, а также волшебной оранжереей, где даже в разгар зимы буйствовала жизнь.

«Просто сменить декорации, леди Сент—Клер,— писал он. — Увидеть небо без дыма, вдохнуть воздух без гари. Никаких дел, никаких тайн. Только... тишина. И, возможно, приятная компания, если вы не сочтете её обременительной…».В конце привычная подпись в виде инициалов «Д.Э.»— капля неформальности в океане условностей.

В связи с этим в кабинете графини царила привычная гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в камине да тихим шорохом страниц. Элеонора сидела за своим массивным готическим письменным столом, но взгляд её был устремлен не в столбцы финансовых отчетов, а в высокое окно, где снежинки медленно кружили в сером свете зимнего утра. Перед ней, аккуратным квадратом, лежало письмо Джулиана. Пальцы, обычно такие уверенные и точные, слегка касались края листа, как бы проверяя его реальность.

«Передышка...»— мысль звучала непривычно, почти чуждо. Жизнь после ареста Изабеллы Вэнхольм превратилась в череду мрачных формальностей. Девушка методично разбирала и улаживала отвратительные дела матери. Холодные встречи с поверенными, бесконечные поездки в родительский дом, где каждая тень напоминали о лжи, о предательстве и той бездне, в которую чуть не рухнула её собственная жизнь. Осадок горечи, разочарования и глухой, невыплаканной тоски все ещё обжигал изнутри, как морозный ветер, проникающий сквозь самые толстые стены.

«Он прав,— призналась она себе с неохотой, отводя взгляд от заснеженного сада за окном обратно к письму. — Этот камень... он давит. Нужно... выйти из склепа. Хотя бы ненадолго…». Взгляд упал на строки, написанные его размашистым почерком: «Только тишина. И, возможно, компания...».

Компания Джулиана Элмвуда — человека, что смог подобраться к её душе, увидеть её слабость и боль, поддержать в трудный момент. Последнее отзывалось в сердце едва ощутимым покалыванием, будто в груди из—под снега пробивался хрупкий росток. Незнакомое чувство пугало своей новизной и притягивало одновременно.

Она взяла перо, обмакнула в чернильницу с густыми, черно—синими чернилами. На мгновение задумалась, глядя на чистый лист дорогой бумаги. Затем вывела четкие, безупречно сдержанные строки:

«Мистеру Элмвуду.Ваше предложение принято. «Олдридж Мэнор» представляется подходящим местом для восстановления сил. Прошу сообщить удобное для вас время отъезда.Графиня Монтегю, Элеонора Сент—Клер»

Письмо было предельно кратким, формальным, лишенным каких—либо эмоциональных нот. Внимательно перечитав сообщение, она позвонила в небольшой серебряный колокольчик. Бесшумно, как тень, появилась Кора. Графиня, не глядя, протянула ей запечатанный конверт. В глазах горничной мелькнуло одобрение. Она склонила голову и бесшумно удалилась, чтобы отправить послание с самым быстрым посыльным.

Где—то на окраине Лондона. 15 января 1852 год.

Дормез[7]мчалась по укатанному снегу загородной дороги, оставляя за собой облако искрящейся снежной пыли. Внутри было тепло и уютно от медных грелок, укрытых толстым шерстяным пледом. Элеонора, с сопровождающей её служанкой, сидела напротив Джулиана, закутанная в роскошную, но не вычурную соболью шубу поверх строгого, теплого дорожного платья глубокого черного цвета с белыми лентами — небольшое, но значимое отступление от всепоглощающего траура. Её лицо было обращено к окну. Девушка наблюдала, как зимний пейзаж Камберленда разворачивался за стеклом: черные скелеты вековых дубов, укрытые белыми шапками, бескрайние холмы, искрящиеся под низким зимним солнцем, редкий дым, поднимающийся над крышами укрытых снегом ферм. В её позе читалось сосредоточенное созерцание.

Джулиан не стал докучать леди разговором. Он наслаждался редкой возможностью просто наблюдать за ней без необходимости поддерживать светскую беседу или анализировать улики. Лишь внимательно смотрел, как морозный румянец слегка тронул её бледные щеки, как взгляд изумрудов, обычно такой аналитически острый, смягчился, созерцая белизну нетронутых полей. Сейчас в этой тишине, наполненной ритмичным стуком копыт, сложилось свое глубокое умиротворение.

Спустя несколько часов езды, когда первые огни усадеб начали мелькать в сумеречных сугробах, Джулиан нарушил молчание. Не громко, так, чтобы не спугнуть царивший покой.

— Нравится вид? — спросил он, непринужденно, без обычной светской игривости или бравады. — Совсем иной мир, правда? —

Элеонора медленно повернула голову. В изумрудных глазах не было привычной ледяной глубины или оценивающей проницательности, лишь легкая задумчивость и отблеск заката.

— Он... чистый, — ответ был тихим, в меру скромным и лишенным привычной металлической твердости. — И дышится... легче. Природа гор совсем не похожа на Лондон. Здесь снег не успевает стать серым и унылым за час. —

— Да, — улыбнулся Джулиан. Серо—голубые глаза отражали последние лучи солнца. — Здесь он успевает просто растаять, уступив место новому. Надеюсь, в «Олдридже» он ещё лежит. Говорят, их парк под снегом выглядит, как иллюстрация к сказке. А оранжерея... — сыщик мечтательно прищурился, — ...там, по слухам, среди орхидей порхают настоящие райские птицы. Хотя, — добавил он с легкой самоиронией, — возможно, это лишь рекламная уловка владельца, желающего привлечь скучающих аристократов. —

На тонких губах девушки дрогнуло что—то, отдаленно напоминающее улыбку — мимолетную и настоящую.

— Райские птицы или нет, — поддержала разговор Элеонора. В её голосе, впервые за многие недели, не было привычной тяжести, — но тепло, зелень и отсутствие необходимости анализировать чьи—то скрытые мотивы будут... приятным контрастом. — Она снова посмотрела в окно, на проплывающие мимо заснеженные поля. — Спасибо, мистер Элмвуд… за эту идею. —

Он кивнул, не требуя большего. Эти простые слова, это «спасибо», сказанное без привычной ледяной сдержанности, значили для него больше, чем любая пышная благодарность. Они означали, что её щит, пусть ненамного, но приоткрылся для него. В этом маленьком пространстве кареты, затерянной в зимних полях, они были просто Джулианом и Элеонорой.

Отель встретил их теплым, почти домашним великолепием. Старинный, безупречно ухоженный особняк из красного кирпича, частично увитый спящим плющом, утопал в пушистых сугробах. Окна светились уютным желтым светом, а дымок из труб вился в морозный воздух, обещая тепло внутри. Парк вокруг действительно казался заколдованным царством: вековые дубы и вязы, одетые в тяжелые снежные шапки, извилистые аллеи, едва угадывающиеся под белым покрывалом, замёрзшее озеро, сверкающее в последних лучах солнца, как гигантский отполированный серебряный поднос. Но истинной жемчужиной была оранжерея — огромный, изящный стеклянный павильон, примыкавший к восточному крылу дома. Даже снаружи было видно буйство зелени за стеклами, а из приоткрытой форточки струился теплый, влажный воздух, пахнущий землей, цветами и жизнью.

Их поселили в смежные номера на втором этаже с видом на спящий парк. Комнаты были обставлены со старинным комфортом: тяжелая, добротная мебель, пышные кровати с балдахинами из плотной ткани, глубокие кресла. Скромный камин, в котором уже весело потрескивали дрова, наполняя комнаты запахом смолистого дерева. Отсутствие мрачной роскоши и напряженной деловитости действовало успокаивающе. Здесь чувствовался покой.

Во время легкого, изысканного ужина в уютной столовой с видом на заснеженный сад, они обменялись немногими, спокойными фразами о красоте места, после чего Джулиан предложил: — Прогуляемся до оранжереи? Говорят, вечером, когда зажигают фонари там особенно... волшебно. —

Элеонора в простом, но безупречно скроенном черном платье со вставками из темно—зеленого шерстяного крепа, подчеркивавшем цвет её глаз, кивнула. Во взгляде проснулся блеск живого интереса, почти детского любопытства.

— Да. С удовольствием. — Так пара медленно пошла по заснеженным тропинкам, пока не достигла маленького южного островка среди зимы.

Переступив порог оранжереи, они попали в иной мир, напоминающий вечное лето. Теплый, влажный воздух, насыщенный густыми, пьянящими ароматами цветов, спелых фруктов и влажной земли, обволакивал, как тропическое покрывало. Высокие пальмы и древовидные папоротники тянулись к стеклянному потолку, сквозь который уже проглядывали первые звезды на темнеющем зимнем небе. Цветущие лианы бугенвиллии, жасмина и пассифлоры свисали пышными гирляндами с арок и решеток. Повсюду буйствовали краски: огненно—алые гибискусы, нежные белые и лиловые орхидеи, причудливые желтые и оранжевые страстоцветы, яркие гроздья геликонии.

Вдоль центральной аллеи, среди зарослей, были расставлены изящные кованые фонари с матовыми стеклами. Их мягкий, теплый свет играл на глянцевых листьях, бархатистых лепестках и влажных камнях дорожек, создавая таинственные двигающиеся тени. Где—то в гуще зелени журчал небольшой каскад, впадающий в прудик с кувшинками. И да, там были птицы — не райские, но яркие, как живые цветы, попугайчики, перекликающиеся негромкими, мелодичными трелями.

— Боже... — вырвалось у Элеоноры шепотом, полным искреннего, неподдельного изумления. Она замерла на пороге, впитывая всей душой эту какофонию жизни, красок, запахов и звуков. Привычная сдержанность, её защитная броня растаяла, как снежинки на теплом стекле. Медленно, словно в трансе, девушка пошла по главной дорожке, осторожно касаясь бархатистых лепестков огромной темно—бордовой орхидеи. Она наклонилась, чтобы вдохнуть тонкий, сладковато—пряный аромат белоснежного жасмина. На её лице, освещённом мягким светом фонарей, расцвела настоящая, непритворная улыбка — редкая, как цветок папоротника, и столь же прекрасная. Зимняя скованность, тяжесть утрат и разоблачений, казалось, покидали её с каждым шагом в этом зеленом раю.

Джулиан шел рядом, наблюдая за преображением девушки. Его собственное сердце наполнялось теплом, более сильным и приятным, чем жар, исходящий от труб отопления. Он не говорил, не пытался комментировать, просто наслаждался моментом и редкой беззащитностью Элеоноры перед простой красотой мира.

— Это... — произнесла она, наконец, остановившись у небольшого прудика, где яркие карпы—кои лениво плавали среди кувшинок, а вода тихо плескалась о камни. Спутница повернулась к Джулиану, и в её изумрудных глазах, отражавших пламя фонарей и зелень растений, засветилось что—то новое — мир, покой, глубокая благодарность. — Это по—настоящему исцеляет, мистер Элмвуд. Спасибо, что привез меня сюда. — Он улыбнулся в ответ, отзываясь на восторг графини мягким снопом озорных искорок в глазах.

— Всегда рад быть вам проводником. — Тихий, вежливый ответ. — Особенно если это помогает. — Он сделал паузу, глядя на крупного золотого карпа, вынырнувшего на поверхность и схватившего упавшую травинку. — Вы заслуживаете тишины и всей этой неописуемой красоты. Без всяких подвохов, тайн и скрытых смыслов. —

Она смотрела на него. Так в тишине оранжереи, под аккомпанемент журчания воды, птичьих трелей и далекого гула ветров, между ними укрепилась незримая, но прочная нить понимания и зарождающегося чувства. Оно было теплым, как воздух вокруг, и хрупким, как лепесток орхидеи. Их бегство от лондонского мрака и душевной стужи стало началом чего—то нового и невероятно ценного. Началом тихого диалога двух душ, нашедших друг друга.

***

Следующее утро в «Олдридж Мэнор» встретило их хрустальным морозом и ослепительным солнцем, отражавшимся от белоснежных полей. За завтраком в светлой, залитой зимним светом столовой, они обменялись легкими, ни к чему не обязывающими замечаниями о погоде. Сегодня в планах был осмотр окрестностей:

— Что скажете о прогулке по местной деревушке? Всего пару миль отсюда. Говорят, там милые лавочки и настоящий деревенский дух. —

Элеонора, чье лицо все ещё хранило отблеск вчерашнего покоя из оранжереи, кивнула. Легкий румянец играл на её щеках — следствие морозного воздуха и, возможно, внутреннего тепла.

— После вчерашнего лета, среди стекла, зимняя реальность будет кстати. —

На пороге отеля их остановил хозяин, мистер Арчер Локвуд. Мужчина лет сорока, подтянутый, с аккуратно подстриженными седеющими висками и внимательными, доброжелательными карими глазами. Он излучал спокойную уверенность, обращаясь к гостям, демонстративно поправляя твидовый пиджак.

— Доброго утра! Направляетесь в Литтл—Олдридж? Прекрасный выбор для утренней прогулки. Кстати, — добавил хозяин отеля с теплой улыбкой, — вечером в деревне будет небольшое представление для гостей и местных жителей. Акробаты, жонглеры и наша звезда, Ирис Делан — танец с лентами. На центральной площадке, после захода солнца. Очень атмосферно при свете фонарей. Надеюсь, вы сможете заглянуть? —

— Звучит заманчиво, мистер Локвуд, — ответил Джулиан, чувствуя, как Элеонора, что стояла рядом, явно оживилась при упоминании представления. — Обязательно рассмотрим возможность. —

В этот момент из глубины холла появилась миссис Фиби Локвуд. Женщина, чуть моложе мужа, одетая с безупречной, но несколько холодной элегантностью. Её улыбка, адресованная гостям, была напряженной, словно вырезанной из бумаги. Резкие, светло—серые глаза быстро скользнули по Элеоноре и Джулиану, словно оценивая.

— Арчер, не задерживай гостей, — произнесла она ровным голосом, лишенным теплоты мужа. — У них планы. Наслаждайтесь деревней! — Безразлично кивнув гостям, хозяйка лишь на мгновение задержала взгляд на Элеоноре с едва уловимым выражением не то зависти, не то настороженности. Тут рука Фиби Локвуд поднялась и её осветили лучи утреннего солнца. На безымянном пальце хозяйки гостиницы, чуть ниже изящного сустава, сверкнуло кольцо. Это был красивый, массивный перстень из густого желтого золота, с тяжелым, добротным кастом, свидетельствующим о почтенном возрасте и, возможно, не одной смене владельцев. В его оправу, словно в глазницу хищной птицы, был вставлен крупный, темно—красный камень, цветом напоминающий спелую, наливную ягоду рябины — глубокий, насыщенный, почти черный в тени и вспыхивающий зловещим багрянцем на свету. Казалось, этот камень, словно маленький вампир, вбирал в себя весь свет, а затем отбрасывал его обратно сгустками кроваво—красных, пульсирующих бликов, которые плясали на безупречной коже хозяйки дома, словно крошечные капли свежей крови.

— У вас очень красивый перстень, миссис Локвуд, — произнесла Элеонора. Её голос прозвучал ровно, с легкой, едва уловимой ноткой неподдельного, почти женского восхищения, — это гранат? — Она склонила голову чуть набок, рассматривая украшение с интересом знатока, но в глубине её изумрудных глаз уже зажглась та холодная, аналитическая искра, которая не укрылась от внимательного взгляда её спутника. Хозяйке отеля явно польстил комплимент от столь высокопоставленной дамы, поэтому ледяные черты смягчились тенью довольной улыбки.

— Благодарю вас, графиня! — ответила Фиби. В голосе впервые за этот вечер послышались живые, почти теплые нотки, словно она наслаждалась возможностью похвастаться фамильной драгоценностью, а не просто отбывать роль холодной хозяйки. — Это кольцо перешло ко мне от моей бабушки по материнской линии. У него безупречная огранка. — Она чуть приподняла руку, позволяя свету заиграть на гладкой, отполированной поверхности, — видите, как он переливается? Эта огранка прекрасно подчеркивает глубину и размер камня, не правда ли? — Её глаза на мгновение задержались на перстне с выражением почти любовной нежности, словно она смотрела не на украшение, а на живое, дышащее существо, хранящее тайны её семьи.

— Правда, — ответила Элеонора. Голос был спокоен, как поверхность замерзшего пруда, лишенный малейших признаков волнения. — Этот камень трудно не заметить. Он словно притягивает взгляд. — Ни один мускул не дрогнул на её безупречно—спокойном лице, дыхание оставалось ровным и размеренным, но внутри, в той части сознания, которая была холоднее арктического льда и острее хирургического скальпеля, шестеренки завертелись с бешеной, почти пугающей скоростью. Изумрудные глаза, казалось, не меняя своего задумчиво—бесстрастного выражения, зафиксировали каждую деталь с точностью архивариуса, вносящего решающую запись в секретное досье: форма огранки, глубина цвета, отблески на металле, — каждая мелочь была намертво вписана в её безупречную память.

Джулиан, стоявший чуть левее, тоже не упустил этой детали. Его серо—голубые глаза, привыкшие выхватывать из хаоса мельчайшие улики, скользнули по перстню с острым, заинтересованным вниманием, мгновенно оценивая не только его красоту, но и возможное значение в этой запутанной истории. Он заметил, как камень заиграл кровавыми искрами при движении руки Фиби.

— Воистину прекрасная работа, — произнес он, делая шаг вперед и наклоняя голову с видом знатока, — ювелир, должно быть, был настоящим мастером своего дела. — Он смотрел на Фиби с искренним участием. Лицо хозяйки отеля оставалось гладким, непроницаемым, словно вырезанным из светлого мрамора, — ни один мускул не дрогнул, ни одна искра эмоций не промелькнула в её стальных глазах. Она лишь убрала руку медленным, плавным движением.

— Благодарю вас, мистер Элмвуд, — ответила она ровным, бесцветным голосом, в котором не было ни признательности, ни раздражения. После чего чуть склонила голову. В этом жесте было столько ледяного достоинства, что дальнейшие расспросы казались бы откровенной бестактностью.

***

Дорога в деревушку пролегала через заснеженные поля. Воздух был колючим и чистым, пахнущим хвоей, дымком и снегом. Они шли в комфортном молчании, наслаждаясь простором и тишиной, нарушаемой хрустом снега под ногами да редким криком пролетающей птицы. Джулиан ловил себя на мысли, как естественно и спокойно ему рядом с ней, без необходимости заполнять тишину пустыми словами.

Литтл—Олдридж оказался очаровательным скоплением старинных коттеджей с соломенными крышами, укрытых снежными шапками. Дымок вился из труб, а на окнах красовались гирлянды из сушеных ягод и вечнозеленых веток. Пара заглянула в несколько лавочек: в одной пахло свежим хлебом и воском, в другой же — сушеными травами и кожей. В небольшой мастерской резчика по дереву Элеонора задержалась у витрины, рассматривая искусные фигурки. Особенно её внимание привлекла простая, но удивительно живая статуэтка малиновки, вырезанная из светлого ясеня. Мастерски переданное движение, легкий наклон головки, тонкие перышки — будто птица вот—вот вспорхнет.

— Она... полна жизни, — тихо произнесла Элеонора, беря статуэтку в руки. Дерево было теплым и гладким под пальцами. Джулиан видел, как смягчился её взгляд. Девушка заплатила старику—резчику, который сидел в углу за верстаком, и бережно завернула птичку в мягкую бумагу.

Когда они вышли из мастерской на залитую зимним солнцем улочку, произошло неожиданное. Из—за угла ближайшего коттеджа метнулся белый комочек — кролик с розовыми ушками. Он пронесся буквально в нескольких сантиметрах от ног Элеоноры, оставив на снегу цепочку мелких следов, и юркнул за угол магазинчика. Вслед за ним, едва переводя дух, примчалась маленькая девочка лет семи. Румяная от мороза и бега, в ярко—красной шапочке и варежках, она растерянно огляделась. Её большие, синие, как васильки, глаза остановились на Элеоноре и Джулиане.

— Извините! — выпалила девочка, запыхавшись. — Вы не видели белого кролика? Он снова сбежал! Его зовут Снежок! —

Элеонора, обычно столь сдержанная с незнакомцами, наклонилась к малышке. В изумрудных глазах пропала привычная отстраненность, осталось лишь понимание и легкая тень улыбки.

— Видела, — голос графини звучал неожиданно мягко. — Он только что промчался мимо нас и скрылся вот за этим углом, — направление, куда скрылась пропажа, она указала тонким пальчиком в перчатке. Лицо девочки осветилось радостью и надеждой.

— О, спасибо вам огромное! — Она всплеснула ручками. — Я сразу же за ним! — И, не теряя ни секунды, помчалась в указанном направлении. Только красная шапочка мелькнула и скрылась за углом.

Джулиан наблюдал за этой сценой, и сердце его сильно сжалось от чувства тепла, заботы и того, как естественно, без тени высокомерия или неловкости, Элеонора отнеслась к ребенку.

— Вы... удивительно находите общий язык с юной публикой, — заметил сыщик, когда они пошли дальше. В голосе мужчины звучало искреннее восхищение. — Кажется, маленькая мисс была вам безмерно благодарна. —

Элеонора слегка опустила глаза, рассматривая снег под ногами. Небольшое смущение смешалось с чем—то новым — с легкой, почти забытой нежностью.

— Она просто искала своего друга, — последовал тихий ответ. — И я лишь указала направление. Дети... они такие... непосредственные. В их мире ещё нет необходимости в сложных маневрах. —

Вечером, после раннего ужина, они вышли под уже темнеющее небо, усыпанное первыми звездами. Морозный воздух освежающе щипал щеки. Деревня преобразилась: окна светились уютными огнями, а вдоль главной улицы и на центральной площадке горели керосиновые фонари, отбрасывая на снег теплые, дрожащие круги света. Звуки живой музыки — скрипка, аккордеон и бубен — вели их, как магнит, к центру деревни.

На небольшой, импровизированной сцене, сооруженной из деревянных щитов и украшенной гирляндами из еловых веток и красных лент, уже шло представление. Акробаты лихо кувыркались под одобрительные возгласы зрителей. Жонглеры ловко управлялись с горящими факелами, рисуя в морозном воздухе огненные круги. Однако истинным центром внимания стала Ирис Делан. Женщина лет тридцати, с темными, как смоль, волосами, собранными в строгий узел, и лицом, на котором читалась глубокая, сдержанная печаль. Она вышла на сцену, когда заиграла медленная, проникновенная мелодия. В руках артистка держала длинные, шелковые ленты цвета темного вина и ночного неба. Танец начался.