Бессмертная партия

Плавные движения в сочетание с музыкой складывались в прекрасную историю. Ленты дополняли образ, то обвивая стройное тело, как цепи, то взмывая вверх, как освобожденные птицы, струясь вокруг, подобно рекам печали. Фигуры были исполнены скрытой силы и невероятной грации, где каждый изгиб, каждый взгляд был устремлен куда—то поверх голов зрителей, с чувством глубокой, затаенной страсти и горечи. Она танцевала под мерцающими фонарями, и свет играл на её бледном лице и темных одеждах, создавая ощущение чего—то мистического и бесконечно грустного.

Наши герои стояли чуть в стороне от основной толпы, завороженные представлением. Джулиан чувствовал, как Элеонора рядом с ним замерла. Дыхание девушки стало чуть глубже, глаза неотрывно следили за движениями танцовщицы. В этом представлении была особая магия, захватывающая даже её, привыкшую наблюдать и анализировать, а не чувствовать.

И тут внимание графини, всего на секунду, привлекла знакомая фигурка. Рядом со сценой, прижав к груди белого кролика, стояла та самая девочка в красной шапочке. Васильковые глаза, широко раскрытые, были прикованы к Ирис, полные восхищения и мечты.

В миг, когда танец достиг своей кульминации, прямо посреди особенно страстного па, под шорох лент, что взвились высоко вверх, сверкая в свете фонарей, Снежок в руках девочки вдруг дернулся и выпрыгнул! Испуганный, вероятно, внезапным всплеском музыки, он рванул прочь, скользя по снегу. Девочка вскрикнула и бросилась за ним, мгновенно растворившись в темноте между домами.

Музыка взлетела к высшей ноте, ленты замерли в сложном, красивом переплетении над головой Ирис. Сама она застыла в эффектной позе — одна рука вытянута к небу, голова гордо поднята. Луч фонаря выхватил её из полумрака, как драгоценную статуэтку. Казалось, время остановилось в этом мгновении совершенной красоты и печали.

Внезапно раздался хлопок! Звук был резким и глухим — совсем не похожим на праздничную хлопушку. Он прозвучал, как плевок в тишину, наступившую после кульминации музыки.

Сверкнул крошечный осколок. Блестящая шпилька, скреплявшая темные волосы Ирис, была сбита. Она со звоном упала на деревянный настил сцены. На виске танцовщицы, чуть выше скулы, проступила тонкая, алая царапина. Капля крови сверкнула рубином в свете фонарей. Женщина вскрикнула — коротко, отрывисто, больше от шока и неожиданности, чем от боли. Её застывшая поза рухнула. Женщина пошатнулась и упала на колени, инстинктивно схватившись рукой за поцарапанный висок. Глаза, широко раскрытые, метались по толпе, полные животного страха и непонимания. Волосы рассыпались по плечам темным каскадом.

Тишина, царившая мгновение назад, взорвалась. Повсюду разносился женский визг. Гости шарахались назад, создавая давку. Кто—то закричал: «Выстрел! Стреляли!».Паника, дикая и неконтролируемая, начала растекаться по площади, как масляное пятно.

Джулиан инстинктивно шагнул вперед, прикрывая собой Элеонору, его рука уже тянулась к карману, где всегда лежал револьвер. Взгляд, острый и холодный, сканировал крыши ближайших домов, темные проулки, толпу — ища источник выстрела. Профессиональные инстинкты проснулись мгновенно, отбросив покой отпуска.

Элеонора стояла неподвижно рядом с ним. Лицо графини было бледным, но абсолютно собранным. Весь её мягкий, расслабленный вид исчез, сменившись привычной ледяной концентрацией. Изумрудные глаза, суженные до щелочек, были прикованы к сцене — к упавшей шпильке, к капле крови на виске Ирис. Она безошибочно определила направление откуда прилетел выстрел. В её позе не было страха, только холодная ярость наблюдателя, чей островок покоя был так грубо нарушен. Отдых закончился. Тени Лондона, казалось, настигли их и здесь, в этой заснеженной деревне, под мерцающими фонарями, только что дарившими иллюзию волшебства.

Глухой хлопок повисший в морозном воздухе, смешался с криками паники, когда Джулиан Элмвуд пришел в движение. Профессиональные инстинкты, усыпленные деревенской идиллией, проснулись мгновенно, сокрушительной волной. Его серо—голубые глаза, острые как бритва, также вычислили траекторию за долю секунды — кусты рядом со сценой, густые, покрытые снежными шапками и тенью от старого дуба.

— Прочь с дороги! — рявкнул Джулиан, и его голос, подобно бичу, рассек нарастающий гул паники. В этом властном окрике слышалась не просто просьба — стальной приказ, не терпящий возражений. Он ринулся вперёд, решительно расталкивая остолбеневших, мечущихся зрителей, его плечи работали как таран, прокладывая путь сквозь плотную стену человеческих тел. Движения сыщика были резкими, отточенными, полными сдерживаемой ярости оттого, что идиллия их камберлендского уединения была столь грубо и жестоко нарушена.

Снег жалобно хрустел под тяжёлыми подошвами ботинок, когда он устремился к тёмному, зловещему массиву кустов, откуда, по его расчётам, был произведен выстрел. В висках пульсировала тревога, а в груди клокотал холодный, сосредоточенный гнев.

Пока Джулиан пробивался сквозь толпу, Элеонора действовала с ледяной, почти механической эффективностью. Разум, словно отточенный скальпель, мгновенно отсекал лишнее. Она подошла к Ирис и, не тратя времени на пустые утешения, твёрдым, но бережным движением помогла дрожащей танцовщице подняться. Пальцы графини, скрытые тонкими перчатками, были уверенны и холодны, как у хирурга, приступающего к операции.

— Спокойно, — произнесла она. Низкий, властный голос, лишённый излишней эмоциональности, но пронизанный стальной уверенностью, заставил Ирис на миг задержать дыхание. — Это всего лишь царапина. — Одной рукой она поддерживала ослабевшую артистку, а другой, с быстротой фокусника, извлекла из складок своего траурного платья маленький, безукоризненно чистый льняной платок, пахнущий лавандой. Аккуратным, выверенным движением она прижала его к тонкой алой полоске на виске танцовщицы, останавливая кровь. — Дышите глубже. Шок скоро пройдёт. — В голосе графини не было обычной отстранённости, а звучала странная, обнадёживающая сила, способная удержать человека на грани обморока.

Но Ирис, казалось, не слышала слов. Её глаза, широко раскрытые от ужаса и боли, судорожно шарили по искажённым страхом лицам в толпе, пытаясь найти единственно важное для неё. Не найдя его, танцовщица издала пронзительный, полный животного ужаса крик, разрезавший морозный воздух острее любого свистка:

— Алиса! Алиса, где ты?! Где моя девочка?! — Голос её сорвался на истеричный фальцет, и она рванулась вперёд, забыв о боли и своей ране.

Элеонора, убедившись, что рана не представляет серьёзной угрозы, также перевела взгляд на обезумевшую от страха толпу. Проницательные изумрудные глаза, словно два холодных прожектора, скользили по мелькающим лицам, фиксируя искажённые страхом маски, панические жесты, отчаянные крики — они видели всё. Однако остановились они на том, чего не ожидали увидеть.

***

Джулиан, не теряя ни секунды, продолжал шарить в колючих ветвях. Руки в перчатках лихорадочно ощупывали мёрзлую землю под кустами — он искал следы ног, оружие, любую зацепку. Удалось обнаружить лишь пару сломанных веток да несколько вмятин от колена и приклада — едва заметные, но красноречивые метки, оставленные человеком, который здесь затаился.

Зарисовывая находки, он услышал шорох. Резко обернувшись, вгляделся в темноту, затем бесшумно двинулся вдоль кромки кустарника. Снег жалобно скрипел под ногами, но звук тонул в общем гуле паники, доносившемся с площади. Джулиан почти добрался до старого сарая, когда из темноты, прямо под ноги, вылетел белый комок — перепуганный до смерти Снежок. Кролик дрожал всем телом, его розовые уши были плотно прижаты к спине.

— Чёрт… — выдохнул сыщик, опуская руку. — Откуда ты взялся? — Кролик, услышав незнакомый голос, метнулся в сторону и мгновенно исчез в ночи. Джулиан, подчиняясь тревожному предчувствию, направился туда, откуда примчался перепуганный зверёк, стараясь ступать как можно тише. Снег здесь был плотнее, нетронутый, и на нём чётко отпечатались маленькие детские следы.

Сердце молодого сыщика сжалось. Он ускорил шаг, завернул за угол сарая — и замер. Под стеной, скорчившись, лежала Алиса. Её ярко—алая шапочка сбилась набок, лицо было бледным, как снег, глаза закрыты, а ресницы неподвижны.

— Малышка! — Джулиан опустился на колено, осторожно приподнял девочку за плечи. Голова безжизненно откинулась назад. Он быстро приложил пальцы к её шее — кожа холодная, но пульс прощупывался, слабый и ровный. На виске, у самой линии роста волос, темнела припухлость — след сильного удара.

Немедля ни секунды, он подхватил девочку на руки, прижал к груди и быстрым шагом, почти бегом, направился обратно к площади. Когда Джулиан вышел из мрака в дрожащий свет фонарей, на сцене стояли Элеонора и Ирис. Танцовщица, всё ещё бледная, с запёкшейся кровью на виске, повернулась на звук шагов и замерла.

— Алиса! — Ирис рванулась вперёд, но ноги подкосились, и она рухнула бы, не подхвати её Элеонора под локоть. — Что с ней?! Что вы с ней сделали?! —

— Она жива, — быстро сказал Джулиан, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Кто—то ударил её по голове. Потеряла сознание, но дышит ровно. —

— Ударил?! — голос Ирис сорвался на истеричный крик. — Кто?! Зачем?! Она же ребёнок! Алиса, милая… — Она схватила дочь за руки, покрывая их поцелуями и слезами. — Проснись… прошу тебя… —

Элеонора, сохраняя ледяное спокойствие, положила руку на плечо Ирис: — Мисс Делан, — сказала она тихо, но в голосе звучала та стальная нота, что заставляла слушаться даже самых отчаявшихся. — Вашей дочери нужен покой и тепло. Её нужно отнести в комнату и осмотреть. —

Ирис подняла на неё заплаканные глаза. В них металась боль, страх и робкая надежда. Она судорожно кивнула, вытирая лицо рукавом: — Да… да… вы правы, — прошептала она. — Идемте. —

Элеонора плавно, но властно взяла Ирис за руку. Джулиан, удобнее перехватив бесчувственную Алису, пошёл следом, чувствуя, как хрупкое детское тело доверчиво прижимается к нему, и как тяжело бьётся сердце — от гнева, тревоги и той холодной решимости, что рождалась в нём всякий раз, когда в опасности оказывался ребёнок. Вокруг всё ещё гудела, перешёптывалась и вздрагивала паническая толпа, но им было уже не до неё.

***

За сценой царило царство тесноты и духоты — резкий контраст с морозной свежестью площади, оставшейся за тонкой деревянной стеной. Воздух здесь, пропитанный потом, гримом и древесной пылью, казался осязаемым, тяжелым, как влажная вата. Бутафорский реквизит: коробки с лентами, потрепанные сундуки, груды костюмов и погасшие факелы — валялись в беспорядке по углам, словно после набега мародеров. Единственным источником света служила керосиновая лампа на грубо сколоченном столе. Колеблющееся пламя отбрасывало на голые стены гигантские, пляшущие тени, превращая убогое пространство в декорацию к мрачной сказке. В этом хаосе ютилась гримёрка Ирис Делан.

Пока Элеонора осматривала Алису, сама танцовщица съёжилась на жёстком походном стуле, вжавшись в спинку, словно пытаясь стать невидимкой. Ещё час назад её стройная фигура излучала грацию и силу, теперь казалась сломленной, неестественно маленькой, почти детской. Лицо Ирис было мертвенно—бледным — фарфоровая маска, сквозь которую проступали разводы плохо смытого грима. Тёмные волосы, ещё недавно собранные в безупречный узел, рассыпались беспорядочными прядями по плечам и спине, кое—где поблёскивая остатками сценической пудры. Руки дрожали так сильно, что вода в простом глиняном стакане, который ей сунула одна из акробаток, ходила мелкой рябью, грозя выплеснуться на пол. На фоне строгого тёмно—серого шерстяного платья эта дрожь казалась ещё более пугающей, а восковая бледность кожи — почти неестественной. На левом виске, чуть выше изящно очерченной скулы, алела тонкая, но зловещая царапина — кровь запеклась по краям, но центр ранки ещё пульсировал слабым румянцем под чистым льняным платком графини, который Ирис прижимала к виску. Глаза, что на сцене могли рассказать целую историю, сейчас были пусты, затуманены шоком и парализующей растерянностью. Она не плакала. Она просто замерла, словно время для неё остановилось.

Завершив осмотр и первую помощь, Элеонора выпрямилась и повернулась к Ирис. Её чёрный силуэт казался ещё более монументальным в тесноте комнаты, почти поглощая скудный свет лампы. В дверном проёме, заполняя его плечами, стоял Джулиан. Серо—голубые глаза мгновенно охватили помещение, оценив состояние танцовщицы. Не обращая внимания на хаос, графиня плавно приблизилась к Ирис — движения её были неторопливы, лишены резкости, способной испугать и без того потрясённую женщину. Слегка наклонившись, Элеонора присела на корточки, чтобы глаза оказались на одном уровне с глазами артистки — безмолвный жест уважения, признания её достоинства даже в этом унизительном положении.

— Мисс Делан, — голос Элеоноры зазвучал в тишине гримёрки, точно аккорд камертона — тихий, но удивительно чёткий, пробивающийся сквозь тяжёлое дыхание потерпевшей. Каждое слово падало ясно, без лишних вибраций, словно отточенные льдинки. — Как вы себя чувствуете? Голова ещё кружится? —

Артистка медленно подняла взгляд, будто пробуждаясь от затяжного кошмара. Её глаза с трудом сфокусировались на лице графини.

— Я… — голос сорвался в хриплый, почти беззвучный шёпот. Ирис кашлянула, судорожно сжала стакан так, что костяшки пальцев побелели, и попыталась снова: — Не понимаю… за что? — Она бессильно покачала головой, и прядь волос упала на платок, оставив тёмный след на белой ткани. — Я просто танцевала… И в этом городке лишь по приглашению мистера Локвуда… — Сделав глоток воды, дрожь немного утихла, но в глазах по—прежнему бушевал ужас — первобытный, не знающий пощады.

Женщина нервно провела свободной рукой по лицу, размазывая остатки грима, словно пыталась стереть не только румяна и пудру, но и сами воспоминания, въевшиеся в память глубже любого театрального состава. Её пальцы дрожали — и эта дрожь, почти незаметная в полумраке, не укрылась от цепкого взгляда Элеоноры. Именно в этот миг, когда танцовщица, запинаясь, упомянула имя мистера Локвуда, графиня уловила нечто мимолётное, почти эфемерное — тень, скользнувшую по лицу Ирис с быстротой испуганной птицы.

Лёгкое, едва заметное напряжение в уголках губ, дрожь век, будто она моргнула слишком быстро, пытаясь скрыть предательский блеск в глазах, и взгляд — быстрый, как взмах крыла, — метнувшийся в сторону, где за портьерой угадывалась тень выхода. Каждая деталь выдавала: у танцовщицы есть тайна, и, возможно, именно она стала причиной сегодняшнего инцидента. Элеонора продолжала спокойно смотреть на женщину, не отводя глаз, но в глубине изумрудного взора уже зажглась искра холодного, аналитического интереса. «Нет, — подумала она,— это не вина. Скорее… глубокая, затаённая тревога. Что—то, что она отчаянно пытается скрыть. Что же гложет её изнутри сильнее, чем страх за собственную жизнь?»

— Прошу простить меня за нескромный вопрос, — произнесла Элеонора, — но какие между вами и мистером Локвудом отношения? Вы давно знакомы? —

— Мы дружим! — выпалила Ирис, внезапно повысив голос и выдав отчаянную попытку убедить в сказанном не только собеседницу, но и саму себя. Она вложила в это слово всю свою энергию, словно заклиная реальность. — Мы дружим с детства! И никогда… никогда не ссорились! — Она содрогнулась всем телом. — Он не мог желать мне… такого. — Последние слова сорвались с губ почти шёпотом, полным невысказанной мольбы. Её взгляд, огромный, влажный, заметался от спокойного, непроницаемого лица Элеоноры к фигуре Джулиана, застывшей в тени у двери, и обратно — словно она искала в них спасения или, наоборот, подтверждения своих самых страшных догадок.

Леди Сент—Клер не шелохнулась, сохраняя безупречную, почти статуарную позу. Ни один мускул не дрогнул на её бледном лице; лишь в глубине изумрудных глаз продолжал тлеть холодный огонь наблюдателя, привыкшего читать между строк. Джулиан стоял чуть позади, почти сливаясь с полумраком комнаты, но его присутствие было плотным, осязаемым — молчаливым обещанием поддержки и готовности действовать в любой момент.

Они не обменивались взглядами, не общались жестами, но их мысли, словно два встречных течения, слились в едином, безмолвном потоке понимания. В этой тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Ирис и далёким гулом голосов за стеной, они оказались ближе, чем любая кровная родня, — два острых ума, соединённые невидимой нитью общего замысла.

«Друзья… — мысленно перебирала Элеонора факты, словно бусины чёток. — Если это так, реакция Ирис и её отчаянная попытка защитить мистера Локвуда становятся понятны. Но в этом деле есть нечто большее, нечто, что лежит глубже простой дружбы. Её страх — подлинный, первобытный, он не притворен. Однако направлен он не на сам выстрел, а на неизвестного стрелка. На того, кто пытается нарушить её покой. Ирис, возможно, и не знает имени стрелявшего, но догадки… о, они у неё точно есть. И эти догадки терзают её сильнее, чем любая рана».

Джулиан, стоявший в тени, едва заметно кивнул, принимая к сведению слова Ирис, но в его серо—голубых глазах читалось то же понимание, что и у его спутницы. Затем он мягко, почти незаметно коснулся плеча Элеоноры — лёгкое, едва ощутимое прикосновение, красноречивее любых слов: «Пора уходить. Здесь мы больше ничего не узнаем. Нужно искать ответы в другом месте».Его рука по привычке скользнула к внутреннему карману сюртука, где под тканью угадывался холодный, успокаивающий контур револьвера — хотя в тесной, пропахшей гримом и страхом комнатке явной угрозы не было. Жест был скорее инстинктивным, рефлекторным, возвращающим его в привычное состояние боевой готовности. Сыщик и его леди снова были в своей стихии — в мире полутонов, невысказанных истин и скрытых угроз. Отдых, тот недолгий, хрупкий покой, что они обрели среди заснеженных склонов Камберленда, мелькнул в их памяти горьким, обжигающим воспоминанием, прежде чем раствориться в ледяной реальности происходящего. Они вышли из гримёрной, и холодный воздух коридора, смешанный с запахом воска и старого дерева, ударил в лицо, отрезвляя.

***

Холл «Олдридж Мэнор», ещё недавно дышавший уютом старинных дубовых панелей и тонким ароматом пчелиного воска теперь казался сдавленным, напряжённым, словно сама гостиница затаила дыхание в ожидании нового удара. Тиканье маятника напольных часов с медным циферблатом звучало зловеще, как отсчёт времени до неминуемого взрыва, как бой барабана перед казнью. И в центре этого напряжённого пространства, у подножия широкой лестницы, стоял Арчер Локвуд, и его преображение было поистине шокирующим.

Исчезли привычная подтянутость, та спокойная уверенность, что так импонировала гостям. Он выглядел постаревшим на добрых десять лет. Его лицо, обычно румяное и ухоженное, теперь было пепельно—бледным, а под глазами залегли глубокие, синюшные тени, похожие на провалы, в которых утонула вся его жизненная энергия. Пальцы его, длинные и тонкие, беспорядочно мяли ткань твидового пиджака у бедра, не находя покоя, словно он пытался ухватиться за что—то невидимое, что могло бы его удержать. Каждый нерв в его теле был натянут до предела, и казалось, что малейший звук способен разорвать эту струну.

— С возвращением! — вырвалось у него при виде гостей, и в этом возгласе слышалась не столько радость, сколько отчаянная хватка утопающего за соломинку. Он шагнул навстречу порывисто, почти неуклюже — казалось, ещё миг, и ноги подкосятся. Голос, обычно бархатистый и размеренный, дрожал, срываясь на хрип. — Ужасный… неслыханный инцидент! В нашей тихой, мирной деревне! — Он провёл дрожащей ладонью по лицу, словно пытаясь стереть гримасу ужаса, но жест лишь подчеркнул его беспомощность. — Я уже отправил весть констеблю. — Он сглотнул, кадык судорожно дёрнулся. — Но ответа ждать не раньше чем через несколько дней. Неделя… может, больше. — Он умолк, тяжело дыша, и вдруг в его глазах, обычно таких мягких и участливых, вспыхнула искра — яростная, отчаянная, почти безумная. — Клянусь, мы найдём этого негодяя! Я лично переверну каждый камень в округе! — Гнев его был неподдельным, пугающим по силе. Но под ним, как под тонким льдом была бездонная, леденящая тревога, выдававшая его с головой.

Короткий, но многозначительный разговор с Ирис в гримёрной убедил Элеонору и Джулиана в одном: между артисткой и хозяином гостиницы таилось нечто гораздо более сложное, чем простая связь работодателя и наёмной танцовщицы. В каждом жесте Ирис, в каждом нервном слове Локвуда угадывалась глубокая, запутанная история — клубок невысказанных обид, тайных сожалений и давних уз, о которых не говорят вслух. Реакция мистера Локвуда на случившееся была понятна: любой перепугался бы до полусмерти, если бы на его глазах едва не убили человека. Но его волнение, паника, эта истеричная клятва — всё выдавало нечто большее, чем простой испуг. Это был страх за неё, за Ирис, — слишком личный, слишком глубокий, слишком болезненный, чтобы быть лишь дружеским участием. Тень тайны, окутывавшая их отношения, лишь добавляла новые, мрачные штрихи в уже запутанную картину камберлендского вечера.

Джулиан сохранял внешнее спокойствие. Его серо—голубые глаза, холодные и цепкие, не отрывались от Локвуда. Он замер, слегка отведя плечо — инстинктивный жест, которым он прикрывал Элеонору, создавая пространство между ней и возможной угрозой.

— Мы разделяем ваше возмущение, мистер Локвуд, — голос его прозвучал ровно, сухо, как скрип снега под сапогом. — Особенно с учётом того, что намерения нападавшего могли быть куда более… фатальными. Мисс Делан, к счастью, серьёзно не пострадала, но потрясена до глубины души. Сейчас ей крайне нужны уход и поддержка. Хорошо, что она может рассчитывать на вас в этой ситуации.

Локвуд закивал — слишком часто, слишком резко, словно голова его была на пружине: — Да, да, конечно! Мы с детства знакомы, буквально выросли вместе. Когда я узнал, что Ирис осуществила мечту и стала актрисой, я был так рад за неё. Не раздумывая, предложил их труппе, и ей в особенности, работу здесь. Ирис стала местной любимицей. Она так популярна среди жителей — и неудивительно, ведь она невероятно талантлива… — Он запнулся, глотнул воздух, словно ему не хватало кислорода, и его взгляд внезапно потерял фокус, устремившись куда—то в темноту за портьерой у лестницы. Графиня расценила этот уход в себя как возвращение в случайное воспоминание из прошлого — или как предвестие пугающего будущего.

Тишина, павшая на холл, была гуще лондонского смога в безветренный день, когда город задыхается от собственного дыма. Она заполнила каждую трещину в каменных плитах, каждый закуток старинного вестибюля, придавив к полу даже потрескивание дров в камине. Казалось, старые напольные часы — верные стражи времени — на миг затаили дыхание, их маятник замер в нерешительности, боясь нарушить эту звенящую, хрупкую тишину.

Элеонора не шелохнулась. Ни один мускул не дрогнул на её безупречном лице, но вся фигура сжалась, подобно стальной пружине перед броском. Изумрудные глаза, сузившись до опасных щелочек, неотрывно впились в Локвуда. Медленно, с подчеркнутой, почти церемониальной грацией, она приподняла одну безупречно очерченную бровь — тонкую дугу, подобную лезвию, — и в этом жесте было больше вопроса, чем в любых словах.

— Мистер Локвуд? — Голос девушки прозвучал тихо, почти шёпотом, но в этой тишине он ударил, как хрустальный колокол, — чистый, резкий, неумолимый. — С вами всё в порядке? Вы выглядите… взволнованным. — Вопрос был подан с ледяной вежливостью, но под ней таилась стальная острота, заставляющая собеседника чувствовать себя выставленным на всеобщее обозрение.

Хозяин гостиницы вздрогнул, будто его пронзили током: нервный спазм пробежал по телу, плечи дёрнулись, лицо исказила паническая гримаса — смесь ужаса и отчаянной попытки взять себя в руки. Он буквально отшатнулся на полшага, словно их близость обжигала, словно он пытался выстроить хоть какую—то дистанцию между собой и их проницательными взглядами. Кровь, секунду назад отхлынувшая, теперь резко, нездорово прилила к щекам, окрашивая их пятнистым, лихорадочным румянцем — слишком ярким, слишком неравномерным, чтобы быть естественным. Это был румянец страха.

— Я… я просто… — забормотал он, срываясь на высокий, почти истеричный фальцет. Слова вылетали с неестественной скоростью, торопливо, спотыкаясь, будто он пытался загнать их обратно в глотку, но не мог. — Этот ужасный… этот кошмарный инцидент! Случившийся именно сейчас! Когда навалилось столько работы! Столько неотложных дел! — Он судорожно взмахнул рукой, отмахиваясь от невидимой угрозы, жест был резким, неестественным, лишённым грации. — Простите, я… я совершенно не владею собой! Шок… Это просто шок! — Он запнулся, сглотнул, — кадык судорожно дёрнулся, словно утопающий, хватающийся за последнюю соломинку. После чего хозяин отеля резко обернулся к лестнице, выкрикнув в отчаянии: — Фиби! Дорогая! Ты не видела… где мой портсигар? — Он засмеялся, но смех был пустым и натянутым, как бумага на барабане. — Совершенно из головы вылетело! Прямо сквозь землю провалился! — Его попытка сменить тему была отчаянной, неуклюжей, почти жалкой — человек, пытающийся спрятаться за банальностью, когда его мир рушится на глазах.