Бессмертная партия

Элеонора, действуя с той непринуждённой властностью, которая была присуща только ей, принялась раздевать Джулиана, как нашкодившего ребёнка. Её пальцы, ловкие и уверенные, расстёгивали пуговицы мокрого, тяжёлого пальто, после снимали промокший насквозь сюртук. Он хотел было возразить, сказать, что сам справится, но слова застряли в горле. Такой заботы, такой бесцеремонной, почти материнской и в то же время невероятно интимной близости он не ожидал. Очаровательный денди, привыкший всё контролировать, на мгновение растерялся, позволив ей усадить себя на пол у огня. Пламя камина отражалось в её волосах, отбрасывая тёплые багряные блики на бледное лицо.

Пока никто не видел, графиня, через свою служанку, передала мокрые вещи в сушку. Когда суета улеглась, Элеонора налила в большую фаянсовую кружку крепкого травяного чая — настой, пахнущий мятой, ромашкой и горным чабрецом, — и присела рядом, на маленький пуфик у камина. Она протянула кружку Джулиану. Его пальцы, коснувшись её, ощутили приятное тепло.

— Итак, — начала она, глядя на него поверх кружки. В голосе графини вновь появилась знакомая, острая нотка, — что такого важного вы собирались мне сообщить, даже не обеспокоившись собственным состоянием? Что заставило вас мчаться сквозь метель, забыв о холоде и опасности? —

Джулиан сделал глоток обжигающего настоя, чувствуя, как тепло разливается по телу, согревая пальцы и прогоняя холод изнутри.

— Сегодня, — тихо начал он, — я узнал, что миссис Локвуд очень сильно приревновала мужа к Ирис Делан. В округе говорят, что Алиса — на самом деле его дочь. —

Элеонора задумалась. В её глазах, отражающих пламя камина, промелькнула тень понимания. Она едва заметно кивнула, словно в пазл, который долго складывался, наконец, встала последняя деталь.

— Вот как… — послышалась особая, ледяная решимость, которая появляется только тогда, когда все точки были расставлены. — Что ж, тогда это многое объясняет. Ревность, страх потерять мужа, боязнь, что её место займут… и ненависть, способная на всё. Даже на убийство. —

Пока она говорила, Джулиан, не в силах отвести взгляда, залюбовался ею. Изумрудные глаза, подобные осколкам драгоценных камней, казалось, сами светились изнутри и горели холодным, живым огнём. Несмотря на все тревоги расследования, опасности, что поджидали их, на страх за Ирис и Алису, она сумела расслабиться. Её движения, обычно точные и властные, стали мягче. Она подогнула ноги. Сидя на полу, в такой позе, Элеонора смотрелась необычно, с каплей женственной уязвимости. Боль из—за дела с матерью, всё ещё терзавшая её, наконец, начала отступать, уступая место чему—то новому — теплу, которое она позволяла себе чувствовать рядом с ним. И в этот момент, когда она повернула голову, чтобы что—то сказать, он не выдержал.

Он наклонился, и в этом движении не было прежней лёгкой дерзости — лишь трепетная, почти благоговейная решимость. Губы Джулиана коснулись её губ вначале с неуверенностью человека, впервые ступающего на тонкий лёд: мягко, вопросительно, словно боясь спугнуть само это мгновение. Но едва ощутив ответное тепло, почти незаметную дрожь её губ, всё его сдерживаемое напряжение, вся тоска долгих недель и немого ожидания хлынули наружу.

Поцелуй углубился, потеряв робость, став жадным и требовательным. Одна его рука скользнула по её спине, притягивая ближе, вторая — коснулась затылка, пальцы запутались в прохладных прядях волос, придерживая, не давая отстраниться. Он чувствовал, как бьётся её сердце — часто, сбивчиво — через тонкую ткань платья, и это только подхлёстывало его собственное желание продлить мгновение. Он целовал её так, будто хотел вобрать в себя весь её холод, всю её усталость, растопить жаром собственного тела. Его дыхание смешалось с её. Губы разбежались, чтобы коснуться уголка её рта, скулы, виска, — и снова вернулись, властные и нежные.

Элеонора, ошеломлённая силой этого порыва, на миг замерла, но лишь на миг. Её руки поднялись и сжали ворот его рубашки, пальцы впились в плотную ткань, словно ища опору. Она ответила на поцелуй — сначала неуверенно, затем с той же страстью, которая вдруг прорвалась сквозь ледяную броню. Её губы раскрылись. В этом движении было столько же отчаяния, сколько и желания: желания забыться, поверить, что этот миг — не иллюзия, не мираж.

Когда он наконец медленно, почти нехотя отстранился, их дыхание стало сбивчивым и горячим. Его лоб коснулся её лба, глаза оставались закрытыми, словно они боялись разомкнуть веки и увидеть, что это сон. В это миг оба были сбиты с толку нахлынувшим чувством.

— Джулиан… я… — Она запнулась, не находя слов, и лишь прижалась ладонью к его щеке. Он перехватил её руку, повернул и поцеловал запястье, туда, где билась тонкая голубая жилка.

Элмвуд был не в силах произнести и слова, лишь покачал головой. В этом жесте была смесь изумления, страха перед силой этого чувства и тихого, смиренного принятия. Он позволил себе прижаться к её плечу, чувствуя, как впервые за долгое время её ледяное сердце начинает оттаивать в его тепле.

— Мне нужно поговорить с Ирис, — произнесла она, стараясь держать голос. Однако тихое произношение, как шелест снега за окном, выдавало волнение. — Я чувствую, что она готова довериться мне. — Взгляд графини скользнул в сторону спящей Алисы, такой беззащитной в свете угасающего камина. — Мистер Элмвуд, прошу, присмотрите за девочкой.

Джулиан кивнул, боясь показывать раскрасневшееся лицо.

— Я буду здесь до вашего возвращения. Ступайте и раскройте эту тайну, госпожа. —

Элеонора одобрительно хмыкнула, и в этом коротком звуке слышалась глубокая благодарность. Она встала. Простое чёрное платье, облегающее стройную фигуру, бесшумно скользнуло по ковровой дорожке. Правда скрывалась где—то за стеной молчания скромной артистки, и пора было вытащить её на свет.

***

Комната Ирис была скромной и светлой, но сейчас этот свет казался обманчивым. Она была подобна капсуле тишины, где можно было услышать лишь прерывистое дыхание танцовщицы. Из—за метели репетиция закончилась раньше, и молодая артистка, быстро попрощавшись с коллегами, поспешила укрыться в своих покоях. Одиночество никогда не тяготило её, но теперь этот покой, вместо того чтобы успокаивать, лишь давил на душу, усугубляя тревогу, что грызла её изнутри. Мисс Делан сидела на краю кровати, сгорбившись, как сломленный тростник, — её плечи были опущены, пальцы судорожно перебирали край платья, а взгляд, пустой и невидящий, был прикован к сучку на бревенчатой стене, будто она искала в нём ответы на вопросы, которые боялась задать вслух.

Эти три дня она почти не спала, мучаясь от переживаний. Только беззаботность Алисы, её детский смех, и неожиданная, тёплая поддержка графини Монтегю, которая, несмотря на свою ледяную репутацию, оказалась невероятно чуткой, не давали ей окончательно сломаться. Но сейчас, когда девочка спала в комнате графини, а вокруг бушевала метель, Ирис осталась наедине с самыми тёмными страхами.

Тень, бесшумно скользнувшая в комнату, заставила её вздрогнуть. Ирис резко вскинула голову. Её глаза, огромные от внезапно накатившего страха, встретились с изумрудными глазами леди Сент—Клер. В них не было ни осуждения, ни жалости — только та спокойная, ледяная уверенность, которая внушала уважение даже в самые тяжёлые минуты.

— Здравствуй, Ирис… —

В сложившихся обстоятельствах между ними уже не осталось места для лжи или полуправды. Элеонора присела на свободный стул, не вторгаясь в личное пространство собеседницы, но и не позволяя той отстраниться. Несколько долгих, томительных мгновений они молча рассматривали друг друга — графиня давала Ирис время привыкнуть к её присутствию, почувствовать, что она не враг.

— Мне не понять всей глубины твоего страха, — начала Элеонора мягко, без излишней сентиментальности. — Оттого и утешить тебя я не могу. Но могу выслушать. —

Ирис опустила взгляд, её пальцы сжались на краешке платья так сильно, что костяшки побелели.

— Вы не знали материнской любви? — Спросила она почти шёпотом, и в этом вопросе слышалась не столько любопытство, сколько желание найти общий язык. Элеонора помедлила с ответом, и в этом молчании была глубокая, многолетняя печаль.

— Не знала, — призналась она наконец. Голос, обычно такой ровный, дрогнул едва заметно. — Высший свет стремится быть идеальным. Кто бы мог подумать, что в этом идеальном, сверкающем мире, где всё подчинено приличиям и статусу, любовь окажется недостижимой роскошью. Самым редким из сокровищ. —

— Сочувствую вам… — прошептала Ирис, и в этих словах слышалась искренняя, хоть и робкая, попытка утешить ту, кто пришла утешать её.

— Моя матушка была непростым человеком, — продолжила графиня. Вопреки всему, в голосе звучала мягкость. — Самое трудное — признавать, что какой бы чудовищный поступок она ни совершила, я всё ещё считаю её своей матерью. Видишь ли, Ирис, связь между матерью и дочерью — она не разрывается от злодеяний. И это делает её одновременно и самым ценным даром, и самым тяжёлым проклятием. —

— Говорят, нет чувств сильнее, чем те, что связывают мать и дочь, — прошептала Ирис, и в её глазах вновь блеснули слёзы.

— Алиса — очаровательный ребёнок, — мягко сказала Элеонора, словно пытаясь отвлечь собеседницу от мрачных мыслей, направить беседу в другое русло. — Несколько дней с ней помогли мне позабыть о рабочей суете и проблемах. В её смехе есть что—то такое… очищающее, что ли. —

Ирис вздрогнула. В глазах вновь промелькнула тень того самого страха, от которого она так отчаянно пыталась спрятаться.

— Госпожа, мне страшно… — вырвалось у неё вдруг, и по щекам потекли беззвучные слёзы. — Все эти дни я думала про тот выстрел. Переживала, что этот неизвестный… что он попробует навредить Алисе, если не смог добраться до меня. Вдруг она пострадает? Вдруг он придёт за ней? —

Элеонора подалась вперёд. Рука, тонкая и сильная, легла поверх руки Ирис, сжимая её в знак поддержки.

— Ирис, понимаю, что это тяжело, — сказала она, не выдавая и тени колебаний, — но я должна спросить. Возможно, только так нам удастся найти преступника и остановить его. — Она сделала микроскопическую паузу, давая имени пронзить защиту, которую танцовщица так долго выстраивала. — Кто отец Алисы? —

Ирис вжалась в стену, словно пытаясь раствориться в ней, стать невидимой. Её лицо исказила гримаса чистого, животного ужаса, смешанного с отчаянием.

— Отец Алисы… — Голос женщины предательски дрогнул, но Элеонора не отступила, глядя на неё с той ледяной настойчивостью, которая не оставляла места для уловок.

— Алиса сказала, что ничего не помнит о том, кто на неё напал, — продолжила графиня. В комнате холоднее, а время помчалось методичнее, как в кабинете у хирурга, вскрывающего гнойник. — Но тот, кто стрелял, явно так не считает. Он или она думают, что девочка видела слишком много. А значит, она в опасности, Ирис. —

Воцарилась пауза — долгая, тяжёлая, наполненная грохотом падающих бастионов лжи, которые Ирис возводила годами.

— Ты же давно поняла, кто погрузил вас в пучину страха и безысходности, — тихо, но безжалостно закончила Элеонора. — Ты просто не решалась признаться в этом. —

Последний выпад заставил танцовщицу сдаться. Сопротивление рухнуло. Ирис зажмурилась, будто пытаясь стереть ужасную реальность, но слёзы, горячие и горькие, пробились сквозь сомкнутые ресницы, проложив мокрые дорожки по бледным щекам. Её рука, всё ещё зажатая в ладони Элеоноры, судорожно сжала пальцы графини, ища опору.

— Арчер… — выдохнула Ирис шёпотом, полным отчаяния и сдерживаемых рыданий. Слова вырывались с трудом, прерываясь всхлипами. — Мы были друзьями с самого детства. Трудно сказать, когда именно один полюбил другого. Наш роман… он вспыхнул на фоне юношеской страсти — бурной, мимолётной, будто случайное воспоминание давно минувших лет. Я не хотела выходить за Арчера. Я мечтала о другом, о сцене… Поэтому уехала, как только представился шанс. Мне удалось найти прекрасную работу. Коллектив принял меня, и казалось, всё идёт своим чередом. Но тут… —

— Ты поняла, что беременна, — мягко закончила за неё Элеонора.

Ирис кивнула, и этот кивок был таким тяжёлым, будто она соглашалась взвалить на себя гору камней.

— Я решила не говорить Арчеру о ребёнке. К тому моменту он уже женился на Фиби. Труппа поддерживала меня, помогала. Я не хотела разрушать сразу три жизни. — Она бессильно махнула рукой, жест был полон отчаяния.

— Прошло несколько лет. Я работала, растила Алису, жила спокойной, размеренной жизнью, вдали от той бури. Покой был нарушен, когда театру прислали весьма выгодное предложение выступить здесь, в «Олдридж Мэнор». Случайная встреча. Старая любовь. Когда Арчер увидел Алису, он сразу всё понял. Да что там! Вся деревня поняла, ведь она так на него похожа. Мы долго говорили. Он хотел официально признать её, чтобы обеспечить… — Ирис снова всхлипнула, плечи её затряслись.

— Я отказала ему, — выдохнула она, глотая слёзы. — Все эти годы мы жили только вдвоём. И большего нам не надо было. Я не хотела возвращаться в прошлое. —

— Но Фиби узнала о слухах, — тихо уточнила Элеонора. — И решила, что ты займёшь её место. —

Ирис содрогнулась. На лице женщины отразился весь ужас, который она так долго таила в себе.

— Вдруг она снова что—то сделает с Алисой? Вдруг она придёт за моей девочкой? — Она не выдержала и, разрыдавшись, обняла Элеонору, уткнувшись лицом в её плечо. Тело танцовщицы содрогнулось от беззвучных, раздирающих рыданий — скорбь, страх и годы молчания вырвались наружу, наконец—то обретая голос. Элеонора осторожно обняла её в ответ, чувствуя, как бьётся сердце Ирис. В глубине изумрудных глаз бушевал шторм сочувствия и ледяной решимости. Картина сложилась окончательно. Каждый фрагмент действительно встал на своё место. Мотивом была ледяная, собственническая ревность, перешедшая в патологическую ненависть. Жертвами — женщина, чья вина заключалась лишь в любви прошлого, и её ребёнок, не ведающий о буре взрослых страстей. Виновницей же — дама с глазами хищной кошки и кроваво—красным камнем на руке, чьё показное спокойствие было страшнее любой истерики.

Рыдания Ирис постепенно стихли, сменившись истощённой дрожью. Она подняла заплаканное лицо. В её взгляде, мутном от слёз, мелькнуло что—то похожее на робкую надежду.

— Убьёт… — прошептала она хрипло. — Если не меня… то Алису. Она не остановится. Она придёт за нами. —

Элеонора медленно поднялась, и в этом движении было столько величия и непоколебимой силы, что Ирис невольно выпрямилась, глядя на неё снизу—вверх, как на защитницу.

— Она не притронется ни к тебе, ни к Алисе. — Сказала графиня, и голос её, низкий и металлический, прозвучал как приговор, не допускающий сомнений. Она повернулась к двери, но на пороге остановилась, бросив короткий взгляд на Ирис.

Первым делом надо было вернуться к Джулиану — он, наверняка, уже извёлся от волнения. Затем найти доказательства против Фиби Локвуд, отыскать оружие, из которого она стреляла. И, самое главное, обезопасить Алису. Двери в спальню, ночная стража, тишина, в которой не было места случайностям — всё должно было быть продумано до мельчайших деталей.

Покой заснеженных Камберлендских гор был растоптан ядом ревности, но Элеонора знала: на этом яде она вырастит оружие, которое обратит против самой отравительницы.

***

Кабинет мистера Локвуда замер в гнетущей тишине. Воздух, пропитанный запахом старого дерева, воска и пыльных книг, вибрировал от невысказанной вины, словно каждая вещь в этой комнате знала больше, чем могла поведать. Ирис, бледная, с покрасневшими от бессонницы глазами, сидела в кресле, её руки судорожно сжимали кружевной платок. Элеонора стояла у окна. Чёрный силуэт вырисовывался на фоне заснеженного сада, а Джулиан, прислонившись к книжному шкафу, внимательно наблюдал за хозяином кабинета.

Арчер Локвуд выглядел сломленным. Он сидел за своим массивным дубовым столом, опустив голову, пальцы нервно перебирали край столешницы. Когда Элеонора закончила излагать факты — осторожно, но безжалостно — он поднял на неё глаза. В них читалась такая глубокая, такая невыносимая мука, что даже непроницаемое лицо графини на мгновение дрогнуло.

— Фиби... — голос его звучал хрипло и надломленно. — Вы уверены? Это ведь... это не может быть правдой... —

— Мистер Локвуд, — мягко, но твёрдо ответила Элеонора, — я понимаю, как вам тяжело. Но улики неумолимы. И если мы не действуем сейчас, следующая жертва может оказаться... — она сделала паузу, давая словам осесть, — ...вашей дочерью. —

Арчер вздрогнул, услышав это слово — «дочь». Он посмотрел на Ирис взглядом полным боли и запоздалого раскаяния, скрывая отблеск той давней, юношеской любви, которую так и не смог забыть. Ирис, встретив его взгляд, лишь отвернулась, сжимая платок так сильно, что костяшки пальцев побелели.

— Я помогу, — наконец сказал Локвуд, и голос его обрёл стальную твёрдость. — Что нужно делать? —

***

Они действовали с синхронностью отточенного механизма. Оставались лишь последние штрихи, последние детали, которые должны были превратить паутину подозрений в неопровержимую сеть улик.

Первый штрих

Локвуд, пересилив себя, позволил Элеоноре и Джулиану тайно осмотреть комнату супруги. Графиня понимала: стрелок не расстанется с оружием, пока не убедится, что цель уничтожена. А пальба рядом с отелем в день нападения на Алису только подтверждала это мрачное предположение.

Комната Фиби была образцом холодной, почти стерильной элегантности. Ничего лишнего, всё на своих местах — каждый флакон на туалетном столике, каждая книга на полке, каждая складка на тяжёлых портьерах цвета морской волны. Идеальный порядок, за которым так часто прячутся хаос и отчаяние. Элеонора, скользя взглядом по интерьеру, отметила болезненную привязанность хозяйки к контролю — каждая вещь стояла под идеальным углом, словно Фиби боялась, что малейший сдвиг обрушит её хрупкий мир.

Воздух в комнате был густым, почти осязаемым. Джулиан, войдя следом за Элеонорой, сразу же нахмурился. Он втянул воздух носом, прикрыв глаза, словно прислушиваясь к невидимому аромату.

— Сильный запах мяты, — тихо сказал он, и в его голосе послышалась напряжённая нота. — Но не только. Порох. —

Он двинулся вдоль стены, его движения были бесшумными, почти кошачьими — привычка, выработанная за время работы в тёмных переулках Ист—Энда. Кивком головы он указал на небольшую щель за массивным гардеробом. Элеонора подошла ближе. Запах пороха становился отчётливее — резкий, металлический, смешанный с приторным ароматом мяты.

Джулиан, не говоря ни слова, ловко отодвинул гардероб. В щели, завёрнутый в старую фланелевую тряпку, лежал свёрток. Он развернул его — и в тусклом свете комнаты блеснул воронёный ствол охотничьего ружья. Тонкий, изящный, женский — но вполне смертоносный.

— Легкий… — прокомментировал Джулиан, поднимая оружие. Он осторожно понюхал дуло. — Стреляли недавно. Запах свежий. И... —

Он перевернул ружьё, показывая Элеоноре приклад, где чернели едва заметные капли засохшей крови. Их взгляды встретились. Никаких слов не требовалось.

Когда Арчер Локвуд увидел оружие, от его лица отхлынула вся краска. Он пошатнулся, опершись о дверной косяк, и его глаза, широко раскрытые, смотрели на ружьё так, будто видели перед собой не просто оружие, а само воплощение предательства.

— Боже... — выдохнул он. — Это же её ружьё. Я думал, оно потерялось ещё прошлой зимой... Она сказала, что его украли... —

Джулиан молча продолжал осмотр. За гардеробом, в маленькой деревянной коробочке, он нашёл свинцовые дробинки и флакон с остатками дымного пороха. Всё было аккуратно упаковано, как в аптечке — смертоносная аптечка, приготовленная для одной—единственной цели.

— Улики, — тихо сказал Джулиан, — говорят громче любых оправданий.

Второй штрих

После обыска, когда вещи были аккуратно упакованы и спрятаны в сейф Арчера, Джулиан, под предлогом «осмотра места происшествия для констебля», вернулся к тем самым кустам у сцены. Снег уже начал подтаивать, открывая следы, оставленные стрелком. Теперь можно было разглядеть глубокие вмятины на замёрзшей земле, сломанные ветки и следы, ведущие обратно к гостинице. Джулиан проследил путь, по которому стрелок пришёл из отеля в деревню, и нашёл тайную тропу — едва заметную, прикрытую зарослями шиповника. Тропа, которую знал только тот, кто годами жил в этих местах.

Третий штрих

Неоспоримым доказательством, конечно, оставался перстень. Элеонора не стала его изымать — камушек должен был сыграть особую роль при разоблачении. Слишком яркая, слишком узнаваемая деталь. Фиби Локвуд, в своей одержимости, не смогла расстаться с ним даже в момент убийства. И теперь этот кроваво—красный камень должен был стать её приговором.

***

На следующее утро, в кабинете мистера Локвуда, собрались все действующие лица трагедии графства Камберленда. Арчер Локвуд — осунувшийся, постаревший на десять лет за одну ночь. Ирис — бледная, но собранная, заряженная странной, болезненной решимостью, которая появляется у людей, переживших худшее. Джулиан Элмвуд, который заранее сообщил, что Алиса под надёжной охраной в комнате Элеоноры. И сама Элеонора Сент—Клер — спокойная, как поверхность застывшего озера, и такая же холодная.

— Она не должна знать, — сказала Элеонора, обращаясь к Арчеру. — Если она почувствует ловушку, всё рухнет. Вы должны сделать вид, что ничего не произошло. Скажите, что прибыл констебль. Она пойдёт за вами. —

Арчер кивнул, сглотнув ком в горле. Его руки дрожали, когда он поправлял галстук — жест, который он повторял всякий раз, когда был на пределе. — Я сделаю, — сказал он, и голос его, на удивление, прозвучал твёрдо. — Ради Алисы. —

***

Апартаменты миссис Локвуд дышали холодным, стерильным великолепием — музейная чистота, за которой не было жизни. Антикварная мебель, тяжёлые портьеры цвета морской волны, картины в золочёных рамах — всё кричало о статусе и безупречном вкусе, но в воздухе витал тот особый, неуловимый запах, который бывает в домах, где давно не звучал искренний смех.

Госпожа Фиби стояла у камина, где слабо потрескивали угли — последнее тепло в этом ледяном царстве. В её руке, сжатой в кулак, был тот самый перстень. Кроваво—красный камень мерцал в свете камина, отбрасывая на стены багровые блики, словно застывшая капля вины, терзающая душу. Она смотрела на огонь. В глазах холодных и пустых, мелькал странный, лихорадочный блеск.

Тихий стук в дверь заставил женщину вздрогнуть. Прежде чем она успела ответить, дверь открылась. На пороге стоял Арчер.

— Фиби, — голос мужа был гладким, как полированный лёд, — прибыл констебль. Он проясняет детали происшествия у меня в кабинете. Он хотел бы поговорить с тобой. —

Фиби замерла. Её лицо оставалось непроницаемой маской. Арчер знал её и без труда увидел, как зрачки в холодных глазах резко сузились. Как пальцы с перстнем инстинктивно сжались сильнее, спрятавшись в складках платья.

— О чём? —

— Есть свидетель, который видел стрелявшего. —

— И кто же свидетель? — Фиби усмехнулась. В этой усмешке было столько ядовитого презрения, что Арчер невольно сжал кулаки. — Твоя ненаглядная плясунья? —

— Дорогая, при чём тут Ирис? —

— Да, при том, что все беды в нашем доме начались из—за неё! — Голос жены сорвался на визгливый фальцет. — Ещё додумался притащить её сюда! В мой дом! Позорить меня на глазах у всей деревни! —

— Фиби! — Арчер повысил голос, но в нём слышалась скорее мольба, чем гнев. — Как только преступник будет пойман, она уедет! Ты слышишь? Она уедет! —

— Правда?! — Фиби рассмеялась, и смех её был похож на треск сухой ветки. — Это после того, как выяснилось, что её соплячка — твоя дочь?! Твоя незаконнорожденная, грязная выблядка, которой ты хочешь оставить своё состояние?! —

Арчер застыл в дверях, как вкопанный. Его лицо исказила гримаса боли и ярости: — Не смей так говорить про Алису! — В его голосе впервые за этот разговор прозвучала сталь. Фиби лишь презрительно фыркнула, отворачиваясь к камину.

— Передай констеблю, что я скоро буду, — бросила она через плечо. В тоне слышалась такая уверенность, будто она была уверена, что игра ещё продолжается.

***

Выходила из спальни миссис Локвуд крайне самоуверенно — её походка была плавной, почти танцующей, как у человека, который считает, что все нити в его руках. Путь к кабинету мужа проходил через малую гостиную — уютную, но сейчас пустую комнату, где лишь камин отбрасывал жар на тяжёлые бархатные кресла.

Фиби остановилась у камина, поднесла перстень к свету. Кроваво—красный камень заиграл яркими бликами, отражая пламя огня, и на мгновение ей показалось, что она видит в нём не просто украшение, а источник всей своей силы, всей своей ярости. Она замахнулась, готовая бросить его в огонь — уничтожить последнюю улику, как уже уничтожила всё остальное.