ТЕНЬ ВОРШУДА (МУЛТАНСКОЕ ДЕЛО)

И снова взгляд пристава упал на застывшего в кустах сотского. Тимофеев вскочил с осины, глаза его метнули молнию — «нашим глазам огонь стрелял!», как с дрожью вспоминал потом на суде Семен Красный, — и, замахнувшись кулаком, становой загремел на весь лес:

— Ты чего опять тут, сотский?!

— Ваше благородие, я снег не понимаю где брать... — пролепетал побелевший удмурт.

— Пош-шел прочь, каналья! Два железной лопатка, два деревянной лопатка — марш яму копать!

А тем временем на другом краю леса, как раз вдоль тропы и межи, ведущей от места находки трупа к русской деревне Анык, рассыпавшиеся цепью понятые из мултанских вотяков — среди которых шли церковный староста Василий Кузнецов, Дмитрий Степанов и Иван Яковлевич — наткнулись на настоящие, несомненные следы убийц. В двух местах по направлению к Аныку на земле лежали свежие древесные щепки, густо залитые буро-красной запекшейся кровью, а рядом на молодых березках и елках темнели точно такие же кровавые мазки, словно кто-то нес этим путем отрубленную голову или окровавленное орудие и задевал за ветви!

Понятые бережно подняли окровавленные щепки и принесли их вышедшему из лесу приставу Тимофееву:

— Ваше высокоблагородие, глядите: вот она, кровь-то! Прямо к деревне Аныку след идет!

Пристав Тимофеев, у которого в кармане уже лежали чульинские тридцать рублей (задатком из собранной сотни), едва взглянул на поданные вотяками щепки, брезгливо поморщился и заявил:

— Вздор! Какая же это кровь? Это зимой кто-то дрова вез, кору на дереве ссадил, а весной древесный сок да смола выступили! Верно я говорю, понятые?

Стоявшие вокруг чульинские и аныкские мужики с готовностью загудели:

— Известно, сок, ваше высокоблагородие! Березовый да еловый сок, где ж тут крови быть!

И на глазах у онемевших от возмущения мултанцев становой пристав Тимофеев размахнулся и швырнул окровавленные щепки прямо в мутную воду мельничного пруда, даже единым словом не упомянув о них в своем полицейском протоколе!

Толпа из трех деревень спустилась к самой водяной мельнице Фомы Васильевича Щербакова на речке Люге. Пристав потребовал спустить мельничный пруд — проверить, не брошена ли отрубленная голова на дно под колеса или в омут.

Сам старый мельник Фома Щербаков был в тот день крепко навеселе. Хмель развязал старику язык, а совесть еще не успели зажать начальственным кулаком. Глядя с плотины на сотни сгрудившихся по берегам людей и видя, как полиция с чульинскими богатеями нагло валит вину на безответных вотяков, Фома Васильевич вдруг ударил себя кулаком в грудь, взмахнул шапкой и зычно, на всю плотину, при народе из трех деревень закричал приставу Тимофееву:

— Ваше благородие! Зря на вотяков-то грешите! Это дело русское, а не вотское! Наших русских рук это дело! Пущай воду!

Дрогнула и затихла на мгновение пятисотенная толпа над речкой Люгой. Ни один русский мужик из Чульи и Аныка не посмел тогда крикнуть слово поперек старому мельнику. Сам Фома Щербаков кинулся к вешнякам, выдернул две запорные доски, и бурная весенняя вода с ревом хлынула через прорез, обнажая черное илистое дно пруда.

Становой пристав Тимофеев изменился в лице. Он быстро подошел к раскричавшемуся мельнику, взял его под локоть и увел с плотины сперва на уединенный пчельник, а оттуда — в мельничную избу. Там они заперлись вдвоем, долго пили чай с чем-то покрепче, о чем-то вполголоса толковали с глазу на глаз — и когда час спустя Фома Щербаков вышел на крыльцо, от его прежней удали не осталось и следа. На все вопросы он теперь угрюмо отводил глаза в сторону и твердил одно:

— Ничего я не знаю, ничего не ведаю, пьян был, мало ли чего с хмелю не сболтнешь...

К вечеру десятого мая пристав Тимофеев приказал раздеть труп Конона Матюнина догола, забрать его одежду в становой мешок, а само нагое обезглавленное тело снять с чульинского бревенника, перевезти через межу на землю села Старого Мултана и зарыть там до приезда судебного следователя и врача в неглубокую яму, набитую последним весенним снегом.

Узелок, завязанный у поваленной осины в чульинском лесу, затягивался все туже.

Примечания к главе:

1. Толчея — небольшая водяная мельница с тяжелыми деревянными пестами и ступами, приводимыми в движение водяным колесом; использовалась крестьянами для толчения овса и ячменя на крупу, измельчения дубовой и ивовой коры для дубления кож, а также для валяния сукна и выделки холстов.

2. Крепи (рыболовные крепи, заколы) (вятск. диал.) — весенние заграждения из кольев, плетней и еловых ветвей поперек небольших лесных речек с оставленными проходами для установки вершей и морд при ходе весенней рыбы.

3. Чищоба (росчисть, подсека) (сев.-рус. и вятск. диал.) — участок леса, расчищаемый крестьянами от деревьев и кустарника путем вырубки и выжигания пней под новую пашню или сенокосный луг.

Глава 4. Яма со снегом

В воскресенье десятого мая тысяча восемьсот девяносто второго года, перед тем как снять обезглавленное тело Конона Матюнина с узкого бревенника на чульинском болоте и перенести его через межу на сухой лесной косогор старомултанского надела, становой пристав третьего стана Евгений Михайлович Тимофеев составил в присутствии понятых подробный полицейский протокол.

Бумага эта, написанная четким писарским почерком под диктовку самого пристава, ложилась на стол как первый камень будущего следствия. Тимофеев собственноручно велел стащить с окоченевшего трупа надетый в рукава буро-черный суконный азям, синепестрядинную рубаху и штаны, размотать онучи и снять липовые татарские лапти с шерстяными чулками. Обнаженное, могучее, богатырского сложения тело странника с беспалым мизинцем на правой руке перевернули со спины на живот и обратно, оглядели со всех сторон при ярком дневном свете.

И вот что записал и скрепил своей подписью становой пристав Тимофеев десятого мая:

«На рубашке около ворота имеется немного крови, на зипуне на правой поле имеется полосой кровяное пятно, как надо полагать, образовавшееся от закрытия раны, на левой поле зипуна имеются местами пятна, как бы обтирали руки, на вороте зипуна имеется ли кровь разобрать нельзя, вследствие загрязнения ворота грязью, кругом трупа крови нисколько не видно, труп роста среднего, телосложения крепкого, голова отрезана с шеей почти у самых плеч и вытянуто горло, но со всеми ли внутренностями разобрать невозможно, потому что внутри отверстие представляет массу запекшейся крови; возле этого отверстия лежащего трупа найдено несколько прядей вьющихся русых волос и некоторые из них с оторванной кожей, на животе трупа имеются несколько небольших как бы корост, затянутых запекшейся кровью, более знаков на трупе никаких не имеется».

Никаких перерубленных ребер, никакого высеченного позвоночника, никакой зияющей пустоты в грудной клетке ни пристав Тимофеев, ни урядник Соковиков, ни десятки понятых десятого мая не увидели: шейный разруб был плотно, до самых краев, забит густой, почерневшей и обветревшей на майском воздухе массой запекшейся крови!

Казалось бы, при виде столь необычайного, загадочного злодеяния — обезглавленного трупа, подброшенного со всеми его бумагами, крестом и котомкой на лесную тропу, — уездные власти должны были немедленно, с нарочным конным гонцом, вызвать на место судебного следователя и уездного врача, чтобы в тот же день или назавтра произвести законное судебно-медицинское вскрытие, пока весеннее тепло не разрушило ткани и не стерло следы убийц. Товарищ прокурора Сарапульского окружного суда Николай Иванович Раевский, осуществлявший надзор за следствием в Малмыжском уезде, сам имел диплом врача и лучше всякого юриста понимал, что значит каждый лишний день промедления для трупа в мае месяце и для анализа свежих кровяных пятен.

Но в Малмыжском уезде никто никуда не спешил.

Одежду и вещи убитого увязали в узел, а нагое тело Конона Матюнина уложили в неглубокую яму, вырытую сотским Семеном Красным двумя железными и двумя деревянными лопатами на опушке леса, уже на земле села Старого Мултана, в трех верстах от деревни по направлению к Чулье. На дно ямы и поверх тела набросали грязного, зернистого весеннего снега, наскоблив его по теневым оврагам и сиверкам, а сверху прикрыли еловым лапником и сухим хворостом.

И в этой лесной яме, под тающим снегом и хворостом, труп оставили лежать без вскрытия ровно на целый месяц — до четвертого июня тысяча восемьсот девяносто второго года!

За этот долгий, томительный месяц майские грозы и теплые ветры окончательно согнали остатки снега в лесах. Распустилась молодая клейкая береза, зацвела черемуха по берегам Люги, отсеялись мужики на яровых полях. Труп в лесной яме оттаял, поплыл в талой снеговой воде, начал вздуваться и зеленеть. Караул у ямы несли спустя рукава, больше для отвода глаз: днем посидит на пеньке сонный старик-очередной, покурит трубочку, а ночью, когда в сырой чаще ухает филин и от ямы тянет тяжелым трупным духом, караульные и вовсе уходили греться к костру на дальнюю опушку или спать по домам. Да и днем к яме то и дело наведывались какие-то люди: мертвеца не раз вытаскивали баграми и веревками на траву, поворачивали, окатывали водой из бадей, показывали прохожим мужикам и снова сваливали в сырую яму под хворост.

А между тем в Старом Мултане и вокруг него уже ползла, разрасталась, обрастала зловещими подробностями черная молва, пущенная с легкой руки чульинских богатеев Кобылиных и подхваченная становым приставом Тимофеевым.

Слух этот с каждым днем становился все определеннее и страшнее: вотяки зарезали русского странника в жертву своему кровожадному языческому богу!

Десятский Михаил Савостьянов Кобылин — грубый, горластый чульинский мужик, стоявший в карауле у тела, — на допросах у урядника Соковикова с уверенностью знатока излагал целую «вотскую мифологию», которую он якобы слышал когда-то от неизвестного по имени и глуповатого с виду вотяка Большеучинской волости. По словам Кобылина выходило, что у вотяков есть четыре главных языческих бога: самый грозный и злой из них зовется «Курбан» — ему ежегодно режут жеребенка, а раз в сорок лет обязательно приносят в жертву живого человека, иначе Курбан нашлет на деревню мор и голод; второй бог — «Антас» (или «Аптас»), бог веселый и нетребовательный, которому довольно гуся или утки; третий бог — «Чункан» (или «Чупкан»), требующий теленка, а четвертый — «сатан-черт», которому осенью режут козу! Тут же вспомнили рассказ умершего чульинского лесника, отставного унтер-офицера из татар Рахматуллы Аминева, слышавшего будто бы еще на военной службе от неведомого солдата-вотяка ту же сказку про сорокалетний срок человеческой жертвы.

Ни урядника Соковикова, ни пристава Тимофеева, ни исполняющего должность судебного следователя второго участка Малмыжского уезда Н. Казанского ничуть не смутило, что все эти россказни исходят от совершенно темных людей, ссылающихся на безымянных покойников или полоумных нищих, и что само слово курбон означает по-удмуртски вовсе не бога, а жертвенное моление. Напротив: сказка о боге Курбане пришлась как нельзя более кстати! Ведь в старом хозяйственном корыте Моисея Дмитриева нашли следы крови, а на его позьме стояла родовая куала!

Одного только недоставало в самом трупе Конона Матюнина, чтобы окончательно и бесповоротно связать его гибель с «вотским жертвоприношением».

Все знали — и русские, и вотяки, — что при всяком языческом молении, когда режут бычка, овцу или птицу, божеству приносят не одну только голову и кровь, но непременно вынимают из груди и сжигают на огне или зарывают в землю внутренности жертвы — сердце и легкие (тыро-пыдо). А у найденного на чульинском бревеннике нищего отрублена была одна только голова: грудь и живот его были совершенно целы, а шейное отверстие десятого мая при осмотре приставом Тимофеевым было сплошь забито нетронутой массой запекшейся крови!

Если приедет из Малмыжа доктор, разрежет грудную клетку и увидит, что и сердце, и легкие убитого целы и лежат на своем месте, — вся стройная легенда о ритуальном заклании богу Курбану может рассыпаться в прах, и тогда следствию волей-неволей придется искать обыкновенных убийц, отрубивших страннику голову ради сокрытия личности или по дикому тифозному суеверию на меже русских деревень Чульи и Аныка!

И тогда в конце мая тысяча восемьсот девяносто второго года, за несколько дней до назначенного наконец приезда уездного врача и следователя, в глухом ночном лесу над снежной ямой совершилось второе, еще более чудовищное и святотатственное дело.

***

Ночь выдалась безлунная, глухая, с низкими рваными тучами, бежавшими над вершинами вековых елей. В трех верстах позади мирно спал Старый Мултан, спала за болотом Чулья, и только в кустах у лесной ямы, где под слежавшимся хворостом покоилось нагое тело Конона Матюнина, осторожно зашуршали шаги и глухо звякнуло железо.

Те, кто пришел сюда в полночный час, знали свое дело твердо и не боялись ни мертвеца, ни Бога.

Они быстро разбросали еловый лапник и хворост, выволокли из ямы на траву тяжелое, уже тронутое трупной зеленью и размякшее от месячного лежания в мокром снегу безголовое тело и перевернули его спиной кверху. Зажигать яркий огонь было опасно — светили себе вполнакала потайным фонарем или смоляной лучиной, заслоняя свет полами кафтанов.

Задача перед ночными мясниками стояла непростая: нужно было во что бы то ни стало извлечь из трупа грудные внутренности — сердце и легкие, — но сделать это так, чтобы снаружи на коже груди и спины не осталось ни единого свежего разреза! Ибо всякому понятно: ведь труп десятого мая уже осматривали догола пристав Тимофеев, урядник Соковиков и понятые и записали в протокол, что никаких ран на туловище нет; если теперь распороть грудь или спину ножом снаружи, врач на вскрытии сразу увидит, что покойника потрошили уже после полицейского осмотра!

Стало быть, добраться до сердца и легких можно было только одним путем — сверху, через зияющий шейный разруб.

Но через узкое отверстие между ключицами и первыми ребрами рука взрослого мужика с ножом не пролезет в глубь грудной клетки до самой грудобрюшной преграды. И тогда невидимый оператор пустил в ход длинный острый нож и узкий топор или плотничье долото1.

Сначала он вычистил из шейной раны ту самую массу запекшейся крови, которую видел десятого мая пристав Тимофеев. Затем, запустив лезвие ножа под кожу у края отрубленной шеи, принялся кругом отделять — отсепаровывать — размякшую трупную кожу вместе с поверхностными слоями мышц от костяка: спереди до самых ключиц, а сзади, со стороны спины, между лопаток — вниз до пятого грудного позвонка. Кожа трупа подавалась и оттягивалась мешком, оставаясь снаружи совершенно целой и неповрежденной.

Оттянув кожу на спине, ночной мясник наставил под нее вглубь, прямо к основанию ребер у позвоночника, узкое лезвие топора или долота и сильными, расчетливыми ударами — должно быть, колотя обухом другого топора или деревянной колотушкой по наставленному инструменту — перерубил одно за другим пять верхних левых ребер и четыре правых ребра почти у самого позвоночного столба! Пятое правое ребро хрустнуло, надрубленное до половины, а от сильного размаха и упора инструмента на левом краю левой лопатки выломился кусок кости величиной в квадратный дюйм.

Теперь вверху грудной клетки образовалась широкая дыра. Засунув руку с ножом внутрь грудной полости по самый локоть, потрошитель нащупал у самой грудобрюшной преграды — диафрагмы — пищевод, аорту и нижнюю полую вену, одним ловким движением, не повредив купола самой преграды, подрезал их снизу и выдрал наружу через горловину легкие вместе с сердцем и околосердечной сумкой. А после того, чтобы скрыть следы или еще шире раздвинуть вход в пустую грудь, приставил сзади и снизу под углом в пять градусов долото к пятому грудному позвонку и насквозь перерубил его вместе со спинным мозгом!

Натянули обратно содранную со спины кожу, обмыли тело водой из канавы, опустили обратно в яму и снова закидали хворостом. Внешне труп лежал точно таким же, каким его положили сюда десятого мая.

Но в своей слепой, торопливой хитрости ночные фальсификаторы, сами того не ведая, оставили на мертвом теле Конона Матюнина две роковые, неизгладимые улики, которые четыре года спустя в руках харьковского профессора судебной медицины Феоктиста Александровича Патенко и защитника Владимира Галактионовича Короленко разоблачат весь их адский подлог!

Во-первых, перерубая топором или долотом ребра, позвонок и ломая лопатку, они не знали главного закона удмуртских жертвоприношений: по древнему обычаю вотяков, при заклании жертвы божеству строжайше, под страхом смертного греха, запрещалось ломать или рубить кости животного — их можно было только осторожно разбирать ножом по суставам! А во-вторых, выдрав из груди сердце и легкие, невежественные поддельщики оставили совершенно нетронутой в брюшной полости печень — между тем как у вотяков именно печень наряду с сердцем и легкими считалась самой главной жертвенной частью (тыро-пыдо), которую в первую очередь приносили богам!

Но кому было разбираться в этих тонкостях в июне тысяча восемьсот девяносто второго года в глухом Малмыжском уезде?..

***

В четверг четвертого июня, в десять часов утра, при ясной, солнечной и уже по-летнему жаркой погоде, к лесной яме в трех верстах от Старого Мултана подъехали наконец тарантасы начальства.

Из экипажей вышли исполняющий должность судебного следователя второго участка Малмыжского уезда Н. Казанский — молодой еще, сухой чиновник, свято веривший каждому слову полицейских донесений, — и малмыжский уездный врач Анатолий Минкевич, пожилой доктор, двадцать пятый год тянувший лямку в уезде, человек в сущности незлой и добросовестный, но робкий перед начальством и легко поддающийся чужому внушению. В качестве понятых к яме привели троих мултанских крестьян-удмуртов: сотского Семена Иванова (Семена Красного), сельского старосту Андриана Александрова и Николая Сергеева.

Еще по дороге из Малмыжа и в самом Мултане судебный следователь Казанский успел основательно подготовить доктора Минкевича. В официальной бумаге — отношении следователя от двадцать девятого мая за номером двести девяносто восьмым, составившем первый пункт «Предварительных сведений» акта вскрытия, — черным по белому, как уже доказанная истина, значилось:

«Вотяки, несмотря на свою принадлежность к православию, продолжают открыто совершать языческие моления с принесением в жертву животных, а в чрезвычайных случаях и человека, как это видно из показаний свидетеля Кобылина. Для этих жертв требуется голова и внутренности животного... Во дворе Моисея Дмитриева, около двора которого отдыхал нищий, найдено корыто, в которое при молении вотяки сливают кровь жертвы... Все эти обстоятельства, вместе взятые, приводят к заключению, что убийство нищего совершено с целью принесения человеческой жертвы языческому божеству вотяков».

Прочитав такую бумагу от представителя судебной власти, старый уездный врач Минкевич подошел к яме с уже готовой, гипнотизирующей мыслью: перед ним лежит жертва каннибальского языческого ритуала!

Понятые с бледными, каменно-неподвижными лицами вытащили из ямы на траву позеленевшее, полуразложившееся тело. Пахло так тяжело, что следователь Казанский то и дело отходил в сторону, прижимая к носу платок. Доктор Минкевич засучил рукава, взял секционный нож и наклонился над трупом.

Прежде всего, помня рассказы о том, будто язычники «тыкали» живую жертву ножами, чтобы пить по каплям ее кровь, врач стал искать на теле колотые раны. В нижней части умеренно вздутого живота виднелось несколько — от трех до десяти — небольших буроватых пятнышек величиной от горошины до лесного ореха, которые пристав Тимофеев принял за коросты. Минкевич соскоблил острием ножа отслаивающуюся от гниения верхнюю кожицу, сделал надрез: под кожицей пятна оказались дымчатого цвета и проникали в подкожную клетчатку всего на одну-две линии2. Ни малейших следов сквозных проколов, надрезов или ран на животе не было — то были обыкновенные старые пигментные следы от чирьев или накожной сыпи! Но под гипнозом следовательской версии Минкевич записал о них так туманно, что в обвинительном акте эти безобидные пятнышки тут же превратились в «следы прижизненных уколов для добывания крови»!

Затем врач разрезал мягкие ткани на ногах. У лодыжек и на голенях выступила бледно-красноватая трупная жидкость и обнаружились небольшие кровяные свертки, тогда как самые стопы были совершенно чисты и не отечны. Следователь Казанский тут же многозначительно наклонился к уху врача:

— Анатолий Иванович, а не могло ли это произойти оттого, что жертву при жизни подвешивали за ноги к балке головой вниз, чтобы выцедить всю кровь? Ведь пристав и понятые говорят, будто на лодыжках были следы от веревок!

Будь Минкевич посмелее и повнимательнее, он сразу бы возразил следователю: если живого человека подвесить за ноги, кровь неизбежно прильет к самому низу и распухнут прежде всего ступни ног, а здесь стопы совершенно сухи; да и как может «обескровиться» тело и спасться бедренные вены, если в протоколе пристава десятого мая записано, что шея была забита массой запекшейся крови, а остальная жидкость просто стекла и испарилась за месяц лежания и обмывания трупа в яме? Но протокола пристава Тимофеева от десятого мая следователь врачу не показал!

А когда доктор Минкевич заглянул в шейный разруб, отвернул отсепарованную до пятого грудного позвонка кожу, увидел перерубленные с гладкими краями девять ребер и позвонок и обнаружил, что вся грудная полость до самой куполообразно выгнутой грудобрюшной преграды совершенно пуста — ни сердца, ни околосердечной сумки, ни легких нет, а на дне грудной клетки сочится из перерезанного пищевода сероватая кашица (остатки того самого утреннего завтрака и чая у старосты Санникова в Кузнерке!), — старый уездный врач окончательно растерялся.

Двадцать пять лет он вскрывал мертвецов в Малмыжском уезде, но такого чудовищного, непонятного потрошения под целой кожей не видывал ни разу! Он понял одно — что ребра, позвонок и внутренности вырублены уже у мертвого человека («по всей вероятности уже у мертвого Матюнина был вырублен позвоночник и вырезаны внутренности грудной полости умышленно для какой-либо надобности», честно записал он в своем заключении). Но в конце акта, уступая настойчивым расспросам следователя Казанского, уездный врач собственной рукой приписал роковую фразу, которая стоила свободы десятку невинных семей:

«Повреждения на голенях могли произойти в предсмертной борьбе с убийцами, а может быть и от подвешивания за ноги во время убийства с целью обескровить труп, если бы к этому случилась надобность (как напр. при жертвоприношениях вотских)».

Дело было сделано. Научная печать под чульинской клеветой была поставлена.

***

Теперь следственная машина, подталкиваемая невидимой рукой из Сарапула и Малмыжа, покатилась прямо по улицам Старого Мултана.

Еще семнадцатого мая судебный следователь Казанский вместе с урядниками Соковиковым и Рогозиным нагрянул на усадьбу шестидесятипятилетнего старика Моисея Дмитриева осматривать родовую куалу рода Учур. Следователь обошел темный четырехстенный сруб, покосился на закопченный образок святителя Николая Чудотворца в переднем углу, потрогал сапогом сырую от растаявшего зимнего снега землю посреди пола у входа и приказал набрать с поверхности земляного пола несколько проб земли в берестяной бурак, который тут же опечатал сургучными печатями — искать в лаборатории человеческую кровь! Затем понятые с лопатами перерыли весь земляной пол шалаша сверху донизу. Никакой человеческой головы и никаких человеческих костей в куале, разумеется, не оказалось — вырыли только возле очага у задней стены старый, пожелтевший костяк бычачьей головы от жертвенного бычка, зарезанного четыре года назад на Покров, да несколько мелких овечьих и коровьих косточек.

Осмотрели и соскоблили стружки со столов, со скамеек и с верхней деревянной балки-перекладины, где среди вековой пыли и паутины торчали прилипшие шерстинки домашних животных (которые пристав Тимофеев и урядники торжественно объявили «прядью человеческих волос из бороды Матюнина», хотя Вятское врачебное отделение потом категорически удостоверило, что это вырванные волосы овец и коров!). Забрали в качестве главных вещественных доказательств старое деревянное корыто из-под солонины и заплатанный холщовый полог из клети, на котором под висевшей с осени говяжьей свежиной натекло восемь бурых пятен. И корыто, и полог следователь Казанский продержал у себя в канцелярии без движения целых четыре месяца — до пятнадцатого сентября, — пока все кровяные шарики в пятнах окончательно не распались от времени и жары и Медицинский департамент в Петербурге уже не смог определить ничего, кроме того, что кровь эта принадлежит «млекопитающему животному», а присохшие к корыту волоски напоминают овечью шерсть!