ТЕНЬ ВОРШУДА (МУЛТАНСКОЕ ДЕЛО)

Около двух или трех часов пополуночи со стороны Больше-Шабанской волости на въезде в Старый Мултан вдруг застучали колеса по колдобинам, фыркнули усталые лошади и звякнул под дугойпристяжной бубенец. То проезжал через село на земскую въезжую квартиру становой пристав третьего стана Малмыжского уезда Евгений Михайлович Тимофеев — плотный, властный полицейский чиновник с седеющими бакенбардами и тяжелым, подозрительным взглядом маленьких глаз.

Увидав в свете фонаря у пожарного сарая троих караульных и узнав среди них по приличной одежде и тонкому лицу богатого торговца и церковного старосту Василия Кузнецова, пристав Тимофеев придержал ямщика и с удивлением окликнул из тарантаса:

— Эй, Кузьмин! Ты зачем здесь ночью торчишь?

Василий Кузьмич снял шапку и спокойно ответил:

— Черед моего дома подошел, ваше высокоблагородие. Так вот, время провожу, караулю.

— Чудак-человек! — усмехнулся пристав, кутаясь в шинель от предрассветной сырости. — Да за тебя всякий бедняк в селе за пятак ночь отстоит, а ты, не выспавшись, завтра днем в своих торговых занятиях рубль потеряешь! Шел бы ты спать домой!

— Ничего, ваше высокоблагородие, работники у меня с пашни устали, а мне все одно не спится, — кротко отозвался Кузнецов.

Тарантас пристава покатил дальше по пустынной главной улице — прямо мимо двора Моисея Дмитриева, где за тесовыми воротами в полном безмолвии и темноте чернела пустая крыша учурской куалы. Ни малейшего огонька, ни дымка, ни человеческого голоса или собачьего бреха не доносилось с усадьбы старика Моисея. Пристав Тимофеев свернул на въезжую квартиру содержательницы Марьи Ивановны Шлеймер, разделся и завалился спать до утра.

А когда на рассвете пятого мая над Старым Мултаном взошло солнце и заскрипели ворота дворов, земский ямщик Тимофей Гаврилов — тридцатипятилетний исправный вотяк, отслуживший три года царской службы бомбардиром крепостной артиллерии в дальней западной крепости Динабург, — пришел по своей прямой ямщицкой обязанности на въезжую квартиру узнать у барина станового, в котором часу и в какую сторону подавать ему свежих лошадей. Пристав Тимофеев, еще нежась в постели, сердито рявкнул на ямщика: «Убирайся ты на все четыре стороны, скажу когда надо!», потом неспешно встал, напился чаю и около восьми часов утра выехал из села по дороге на деревню Чулью.

Утро в Старом Мултане разгоралось ясное, рабочее.

Около восьми часов утра старик Моисей Дмитриев со своей молодой женой Василисой Гордеевой заложили в телегу лошадь, укрыли мешки с зерном для размола старым заплатанным холщовым пологом и выехали за северные полевые ворота по Талавылской дороге к водяной мельнице Фомы Щербакова на речке Люге. Саженях в десяти за поскотиной им попался навстречу ехавший с мельницы мужик из деревни Ныши Емельян Щербаков. Моисей спросил его, проста ли мельница, и спокойно поехал дальше.

Тем временем в самом Старом Мултане у бревен против дома Степана Мурина и избы Лобова снова объявился давешний приземистый рыжебородый нищий с плетеной корзинкой-пестерем (который еще целую неделю после того будет бродить по деревням и заходить за водкой в лавку Натальи Шатуновой). Опохмелившись с утра в кабаке, он развалился у бревен и принялся раскуривать трубку.

Проходившая мимо вдова Авдотья Моисеева Глушкова испугалась пожара от его трубки и окликнула пятидесятилетнего сельского сотского Семена Иванова — Семена Красного, у которого на белке правого глаза виднелся старый красноватый нарост, а широкая борода отливала медью. Добродушный сотский Семен Красный тотчас поднял пьяного гуляку с корзиной и под руки вывел проулком за околицу, строго наказав с огнем у дворов не баловать.

Ни сотский Семен Красный, ни старик Моисей Дмитриев, ни возвратившийся с ночного караула к больной жене церковный староста Василий Кузнецов не ведали в то солнечное майское утро, что всего в трех с половиной верстах от их села, в глухой болотной низине у речки Люги, уже свершилось темное, кровавое злодейство, которое обрушит на их головы четырехлетнюю Голгофу.

Примечания к главе:

1. Позьмо (вятск. диал., заимств. из финно-угорск.) — внутренний хозяйственный двор крестьянской усадьбы или примыкающий к двору огороженный участок между службами и огородом; в лесных местностях также расчищенная поляна, пасека или заимка.

2. Куала (шалаш) — традиционная родовая или семейная молельня удмуртов: бревенчатый сруб без окон и потолка, с открытым очагом посреди земляного пола. В русских официальных документах XIX века куалу обычно называли «шалашом». Малая семейная куала именовалась покчи куала (от удм. покчи — малый, младший), а большая общеродовая — бадӟым куала (от удм. бадӟым — большой, великий, старший).

3. Воршуд (удм., букв. «хранитель счастья») — родовое божество-покровитель у удмуртов и одновременно название экзогамного (запрещающего браки внутри своей группы) родового союза, ведущего происхождение от общего предка. В селе Старый Мултан проживали представители двух воршудных родов — Учур и Будлук.

4. Бадӟым-вӧсясь (удм., в русских записях следствия — «бодзим-босясь» или «возим-восясь») — старший, главный выборный жрец-молитвенник в большой родовой куале или на общественном мольбище, возглавляющий чтение молитв и совершение жертвоприношения (от удм. вӧсяны — молиться, освящать жертву).

5. Воршуд куды (удм.) — священный лубяной короб с крышкой, устанавливавшийся на особой полке (мудор) в переднем углу родовой куалы; в нем хранились родовые реликвии: ветки священных деревьев, шкурки белки, старинные серебряные монеты и кусочки жертвенного хлеба.

6. Инмар (удм.) — верховный светлый бог неба, света и добра в удмуртской религии («Тот, Кто на небе»). У крещеных удмуртов XIX века образ Инмара полностью слился с христианским представлением о едином Боге-Творце.

7. Кумышка (кумышкэ) — традиционный удмуртский домашний слабоалкогольный напиток (хлебная перегонная брага или самогон из ржаного либо ячменного солода), употреблявшийся как при семейном угощении, так и в качестве священного возлияния во время молений.

8. Тэркы и сюмык (удм.) — старинная деревянная резная тарелка-блюдо (тэркы) для жертвенного хлеба и ритуальная деревянная чашечка (сюмык) на ножке или с резной ручкой для питья кумышки при молениях в куале.

9. Туно (тунась) (удм.) — народный прорицатель, сновидец и знахарь у удмуртов, к которому обращались для гадания о причинах болезней или общественных бедствий, а также при выборе новых жрецов-вӧсясей.

10. Тӧр-вӧсясь и покчи-вӧсясь (удм., в судебных бумагах — «тыр-босясь» и «покчи-босясь») — помощники главного жреца: тӧр-вӧсясь ведал порядком в куале и сбором пожертвований, а младшие покчи-вӧсяси варили мясо и придерживали жертвенное животное.

11. Курбон (курбан) — заимствованное удмуртами слово, означающее торжественное жертвенное моление или жертвенное животное. Полицейские чины и авторы обвинительного акта приняли это слово за собственное имя некоего «злого языческого бога Курбана».

12. Кереметь (луд) — священная заповедная роща или огороженная поляна в лесу (по-удмуртски луд), где раз в году совершалось моление суровому духу поля и леса Луду (Акташу).

13. Кенеш (удм.) — традиционный сельский сход, совет домохозяев и старейшин удмуртской общины.

14. Кык пыдэс ванданы кулэ (удм.) — буквально: «нужно зарезать двуногое». Иносказательное обрядовое выражение, обозначающее принесение в жертву домашней птицы (гуся или утки) в отличие от «четвероногого» (ньыль пыдэс) — скота. Русские лжесвидетели перевели эти слова следователю как призыв «резать двуногого — человека».

15. Пестерь (сев.-рус. и вятск. диал.) — высокая заплечная корзина из бересты или драного липового лыка.

Глава 3. Находка Марфы Головизниной

Между русскими деревнями Чульей и Аныком, верстах в трех с половиной к северу от Старого Мултана, тянулась глухая, гиблая болотистая низина, по дну которой в зарослях ольшаника, тальника и кривых моховых елок вилась темная лесная речка Люга.

В весеннюю и летнюю пору проехать через эту топь на телеге не было никакой возможности: стоило свернуть с сухого взгорья в мелкий кочковатый сосняк, как колеса по самую ступицу уходили в ржавую торфяную хлябь, а лошадь билась брюхом в ледяной трясине. Но пешему человеку идти напрямик из Чульи в Анык или на Петровский починок было здесь вдвое короче, чем кружить проезжим проселком, и потому с давних лет по податному лесному наделу крестьян деревни Чульи, как раз по меже с аныкской землей, пролегла узкая пешеходная тропа. На протяжении чуть менее версты по самому гиблому месту через болото был настлан узкий бревенник — гать из отесанных сверху сосновых и еловых бревен, положенных где в два ряда, а где и вовсе в одно скользкое, прогибающееся под ногой бревно.

Саженях в шестидесяти от этого бревенника, у самой речки Люги, чернел замшелый сруб старой, бездействующей весной водяной толчеи1, а чуть подальше вверх по воде шумела весенним паводком на шлюзах мукомольная мельница шестидесятичетырехлетнего крестьянина деревни Ныши Фомы Васильевича Щербакова. Неделю назад, после Фоминой, мужики поставили в речке Люге плетеные рыболовные крепи2, а на косогоре возле аныкской межи начали рубить в лесу небольшую чищобу3 под росчисть; всюду на вырубке белела свежая еловая и березовая щепа.

Во вторник пятого мая тысяча восемьсот девяносто второго года, в поздний завтрак, когда солнце поднялось уже высоко над верхушками сосняка и близился полдень, по лесной тропе из деревни Чульи в Петровский починок шла шестнадцатилетняя крестьянская девушка Марфа Куприянова Головизнина — рядиться на лето в работницы к петровскому мужику Мартемьяну Афанасьеву.

Шла Марфа быстро, подбирая подол синего домотканого сарафана, чтобы не обрызгать его болотной жижей, которая хлюпала в лужах по обе стороны узкого настила. Воздух в низине стоял парной, тяжелый, пахло багульником, гнилой хвоей и речной тиной. Перейдя ложок невдалеке от старой толчеи, девушка выбежала на бревенник — и вдруг остановилась как вкопанная.

Саженях в десяти впереди, прямо поперек узкого бревенчатого мосточка, лежал человек.

Лежал он ничком, животом и грудью вниз, вытянув обутые в светлые, сухие лапти ноги к более высокому краю тропы, а верхней половиной туловища свесившись к сырой рытвине. Свободно раскинутые руки его в синепестрядинных рукавах уткнулись в мокрый мох, а сверху плечи и то место, где должна была находиться голова, были глухо накрыты полами старого темно-коричневого — по-крестьянски черного — суконного азяма. Рядом в грязи валялись синяя холщовая котомка, теплая остроконечная татарская шапка, ореховый посох и маленький синий кошелек.

Сердце у шестнадцатилетней Марфы упало и забилось где-то в самом горле. Вокруг не было ни души — только шумела за кустами весенняя вода на мельничном водоспуске да тенькала в ельнике синица. На беду, от испуга или неловкого шага у девушки развязалась обора и с ноги сполз лапоть. Оглядываясь с замиранием духа на неподвижную темную фигуру под черным азямом — «чтоб будто веселей и не так страшно было», — Марфа торопливо, дрожащими пальцами подобула ногу. Кто он такой лежал поперек дороги — живой ли, пьяный ли спящий странник или неживой, — наклониться и поглядеть под накинутый зипун молоденькая девка не посмела.

Переступить через лежащего человека на узком бревеннике тоже было страшно. Марфа сошла с бревен прямо в холодную болотную жижу, выше щиколотки увязая в черной грязи, торопливо обошла лежащего «по-за ногам», выскочила обратно на тропу и без оглядки припустила бегом через лес к деревне Анык и Петровскому починку.

В Аныке и в починке она, еще задыхаясь от быстрого бега, рассказала о своей страшной встрече на бревеннике аныкскому мужику Якову Кузнецову и хозяину Мартемьяну Афанасьеву:

— Там за Люгой, возле толчеи на мосточке, мужик какой-то поперек тропы лежит, черным зипуном с головой укрытый!

Мужики переглянулись. И в Аныке, и в соседней Чулье — двух чисто русских деревнях, чьи наделы сходились у Люгского болота, — эта весть сразу ударила всех точно обухом по темени. Не дожидаясь ни старосты, ни десятского, ни полиции, Яков Кузнецов и еще несколько мужиков тайком кинулись к болоту.

Что именно происходило в глухой лощине у речки Люги в остаток дня пятого мая и в ночь на шестое — лес сохранил в своей немой тайне. Только когда на следующий день, в среду шестого мая, ровно в полдень, нанявшаяся в работницы Марфа Головизнина возвращалась из Петровского починка домой в Чулью той же самой лесной тропой, она еще издали увидела, что человек в синепестрядинной рубахе и штанах все так же лежит ничком поперек бревенника.

Но теперь он лежал уже иначе.

Кто-то побывал здесь за минувшие сутки. Кто-то подходил к мертвецу, наклонялся над ним и откинул с его плеч полу черного суконного азяма. И Марфа, бросив один только взгляд на верхнюю часть тела, вскрикнула от нечеловеческого ужаса: у лежащего на бревнах человека вовсе не было головы! На месте шеи, почти у самых плеч, зиял страшный, темный, запекшийся черно-багровой коркой обруб, а рядом в болотной грязи валялись вырванные с кожей прядки русых с редкой проседью волос и медный нательный крестик с оборванным гайтаном...

Ни крови на деревьях и кустах, ни лужи вокруг бревенника девушка не заметила — только чернел и краснел страшный срез отрубленной шеи. Не помня себя от страха, Марфа опять обошла обезглавленное тело по болоту и стрелой помчалась в родную деревню Чулью.

***

Через час вся Чулья и весь соседний Анык гудели, как растревоженный улей.

Но странное дело: в этом глухом, сдавленном гуле двух русских деревень с первой же минуты слышался не столькохристианский ужас и жалость к неведомому убитому страннику, сколько лютый, животный, цепкий страх за самих себя.

У страха этого были глубокие и давние корни.

Труп без головы лежал на податном лесном наделе деревни Чульи, на самой грани с землей деревни Анык, всего в полутора-двух верстах от их крайних овинов. И в Аныке, и в Чулье в эту весну в каждой третьей избе лежали вповалку больные сыпным тифом; в темном суеверном крестьянском уме давно бродили дикие толки о том, что мор и горячку разносят в своих котомках захожие нищие и странники или напускают по ветру колдуны. А главное — в деревне Чулье у каждого второго домохозяина рыльце было в давнем уголовном пуху, и само слово «следствие» или «обыск» наводило на чульинских мужиков смертную дрожь.

Всего три или четыре года назад в Чулье стряслась великая беда: открылось, что чульинские крестьяне тайно, воровским образом, выделывали у себя по дворам и баням самодельный охотничий порох на продажу — «порок работали всей деревней», как говорили в уезде. Три года кряду в Чулье стоял на постое полицейский урядник Александр Александрович, производивший бесконечные розыски и выемки селитры, серы и ступ. А понятыми при всех этих повальных обысках в чульинских избах и клетях полиция неизменно брала соседей из-за леса — благонадежных и трезвых вотяков села Старого Мултана, и в их числе тридцатиоднолетнего Дмитрия Степанова Зорина! Многих чульинских мужиков тогда засудили и угнали в острог; затаенная, черная злоба на мултанских вотяков, «доведших» русскую деревню до тюрьмы, кипела в Чулье в каждом доме — у Кобылиных, у Останиных, у Ворончихиных.

И теперь, когда на чульинском лесном наделе нашли обезглавленный труп нищего, чульинским заправилам сразу стало ясно: если нагрянут следователь да становой пристав и примутся трясти Чулью да Анык, если начнут допытываться, кто вчера пятого мая рубил лес на чищобе, кто ходил к рыболовным крепям на Люге, кто первым прибежал к мертвецу по рассказу Марфы Головизниной и зачем откинул с него черный азям, — не миновать русским деревням новой беды и каторги!

К вечеру шестого мая к бревеннику у речки Люги сбежались десятки мужиков из Чульи и Аныка. Вокруг трупа еще не было никакой полицейской власти, а десяток пар тяжелых лаптей и сапог уже яростно топтал мокрую траву, мох и грязь вокруг бревенника — будто бы «искали отрубленную голову», а на деле намертво, до полной неузнаваемости затаптывали всякий след, по которому можно было бы определить, с какой стороны — от Аныка ли, от Кузнерки или от Чульи — пришел или был притащен сюда несчастный странник. Кто-то из пришедших снова трогал мертвеца: даже ставили окоченевшее тело на ноги, ворочали его с боку на бок, а черный суконный азям, который вчера покрывал плечи и шею, теперь свернули и продели сзади под холщовые лямки котомки, лишь одной правой полой прикрыв страшный обрез шеи.

И тут же, в сгущающихся сумерках над болотом, среди чульинских и аныкских мужиков, во главе которых стоял сельский богатей и патриарх деревни Чульи, старый десятский Сосипатр Кобылин (которого по-вятски все звали Сипратом) и его сорокапятилетний сын Ефим Сосипатров Кобылин, впервые прозвучало короткое, спасительное для обеих русских деревень слово:

— Братцы... Да ведь это дело не наше! Это дело вотское! Мултанские вотяки нищего своим богам замолили, голову да кровь себе оставили, а тулово на нашу тропу подкинули!

Мысль была так проста, так выгодна и так ловко отводила грозу от Чульи и Аныка прямо на ненавистных мултанских понятых по пороховому делу, что за нее ухватились в один голос. Послали в стан за урядником, выставили у тела караул из восьми чульинских мужиков во главе с тем же Ефимом Кобылиным и грубым, горластым Михаилом Савостьяновым Кобылиным, а тем временем в Чулье старик Сипрат Кобылин и мужик Останин уже собирали тайный мирской сход.

Судили и рядили на том сходе недолго: становой пристав третьего стана Евгений Михайлович Тимофеев человек известный, даром шагу не ступит, а за хорошую мзду повернет оглобли куда укажут. Положили собрать с деревни Чульи по дворам сто рублей денег — сумму по тому голодному году огромную — и вручить их через десятского Сипрата Кобылина «начальнику», чтобы отвел подозрение от русских деревень и повернул весь розыск на Старый Мултан.

***

Полицейский урядник Василий Яковлевич Соковиков, прихрамывающий, опирающийся на палку служака из местных уроженцев, приехал к Люгскому болоту только к вечеру седьмого мая — через двое с лишним суток после того, как Марфа Головизнина наткнулась на труп.

Земля вокруг бревенника на полсотни саженей была уже сплошь выбита и перемешана в черное месиво сотнями ног. Соковиков, окруженный густой толпой чульинских и аныкских крестьян, подошел к мертвецу. В заплечной котомке за лямками был заделан черный суконный азям; внутри котомки урядник разыскал пять фунтов муки в холщовых кошелях, медный стакан, детский чулок и два старостиных удостоверения из Завода Ныртов на имя хворого падучей болезнью Конона Дмитриева Матюнина. Увидев, что голова отрезана с шеей у самых плеч, а в отверстии шеи запеклась густая масса черно-багровой крови, Соковиков даже не подумал заглядывать глубже: никаких вынутых грудных внутренностей ни он, ни понятые тогда не заметили. Зато стоило хромому уряднику оглянуться на обступивших его чульинцев, как со всех сторон ему в уши загудели Ефим и Михаил Кобылины:

— Ваше благородие, гляди-ко на лапти! Лапти-то на ем сухие и чистые, и пятка у одной ноги за край лаптя высунулась, и оборы слабо завязаны! Стало быть, не сам он сюда пришел, а мертвого его обували да сюда на руках принесли! А кому принести, окромя мултанских вотяков? У их, у идолопоклонников, злой бог Курбан есть, они ему через сорок годов человека в жертву режут!

Тут же, словно по заказу, из толпы вывернулись аныкский крестьянин Никита Ворончихин и старик из Люги-Какси Евдоким Шутов, которые принялись уверять урядника, будто видели точно такого же нищего в татарской шапке и синей рубахе вечером в понедельник в Старом Мултане на бревнах против дома Степана Мурина (смешав в памяти или по умыслу убитого трезвенника Матюнина с тем пьяным рыжебородым гулякой с корзинкой, которого сотский Семен Красный вывел утром за околицу).

Урядник Соковиков смекнул сразу, откуда ветер дует. Не сделав ни единого обыска ни в Чулье, ни в Аныке, на чьей земле лежал труп, он восьмого и девятого мая повел толпу понятых прямо в Старый Мултан — шарить по дворам и клетям у вотяков, «отличающихся наибольшим религиозным усердием». Во дворе старика Моисея Дмитриева за дровами у амбарчика урядник отыскал старое, выдолбленное из липы хозяйственное корыто с следамисечки на дне, в котором Моисей весной, когда начало таять, солил оставшуюся от осени говядину — свежину от зарезанной нетели. На дне и стенках корыта виднелись буро-розовые пятна мясного рассола и животной крови, но Ефим Кобылин тут же на глазах у всех лизнул дерево языком и авторитетно объявил: «Солью не пахнет! Человечья кровь!»

А девятого и десятого мая на место происшествия прибыл наконец сам становой пристав третьего стана Евгений Михайлович Тимофеев.

Первым делом пристав согнал в лес у речки Люги более пятисот человек крестьян из десяти окрестных обществ — русских и вотяцких — искать отрубленную голову и следы преступления. И тут произошло третье по счету чудо с одеждой мертвеца: когда десятого мая Тимофеев приступил к составлению официального протокола осмотра тела, черный суконный азям, который пятого мая покрывал труп сверху, а седьмого мая при уряднике Соковикове был засунут за лямки котомки, теперь оказался... аккуратно надетым на окоченевшие руки убитого в рукава! Кто и зачем одевал в лесу под присмотром чульинского караула безголового покойника, пристав Тимофеев даже не полюбопытствовал спросить.

Впрочем, у станового пристава были в тот день заботыповажнее.

Когда шумная пятисотенная толпа понятых рассыпалась по лесу и болоту вокруг бревенника, у самого тела начался спор между сельскими должностными лицами: на чьей земле найден мертвец и какому обществу нести тяжкую повинность по его охране? Мултанский сельский сотский, пятидесятилетний рыжебородый Семен Иванов (Семен Красный), стоявший тут же со своей сотской бляхой, видел ясно: труп лежит на наделе деревни Чульи, в двух верстах от русских деревень и больше чем в трех верстах от Мултана.

Но едва заикнулись об этом при писании бумаги, как к становому приставу Тимофееву протиснулся чульинский десятский, седобородый старик Сосипатр — Сипрат — Кобылин. Он стал всячески препятствовать записи, что земля чульинская, а когда Тимофеев для виду объявил: «Чтоб никому не обидно было, первый караул будет Чулья, второй — Анык, третий — Мултан», — старик Сипрат лукаво мигнул приставу и негромко позвал:

— Айда-ко, ваше высокоблагородие, со мной в лесок, вместе следовать будем, я тебе одно примеченное местечко покажу...

Тимофеев охотно отделился от толпы и пошел за чульинским стариком в чащу сосняка и осинника.

Мултанский сотский Семен Красный глядел им вслед, и тревога за свое родное село кольнула его в самое сердце. Он видел, как перешептываются становой барин с чульинским десятским, как оглядываются по сторонам, чтобы никто не подсмотрел. «Зачем потихоньку говорят? — подумал про себя боязливый, но честный вотяк. — Не иначе, беду на наш Мултан замышляют!» И, пригибаясь за кустами можжевельника и молодыми елочками, ступая бесшумно в своих мягких лаптях по сырому мху, Семен Красный украдкой пошел следом за ними.

Старик Сипрат Кобылин и пристав Тимофеев покружили по лесу, остановились у какой-то огромной поваленной бурей осины. Для отвода глаз Сипрат сперва показал приставу на сломанный сучок — дескать, не тут ли кто проходил, — а потом оба присели на ствол валеной осины и заговорили вполголоса.

Семен Красный затаил дыхание за густым еловым лапником саженях в десяти от них. Сквозь тихий шелест весеннего ветра до его ушей отчетливо донеслись слова старика Сипрата:

— Тридцать рублей покамест прими, ваше высокоблагородие, сделай милость... А остальные после, погоди маленько, соберем — после отдадим!

В ту же секунду хрустнула под ногой сотского сухая ветка. Пристав Тимофеев круто обернулся, увидел за кустами рыжую бороду и медную бляху мултанского сотского, и лицо его налилось багровой кровью:

— Сотский?! Ты зачем тут шляешься?! Ступай отсюда сию минуту! Нужно яму для тела копать на вашем мултанском поле! Возьми две железные лопатки да две деревянные лопатки, пошел яму копать, снег из оврага в нее кидать!

Семен Красный в испуге отскочил, пробежал саженей тридцать по лесу, но мысль о том, что у него нет ни лопат, ни понятия, где искать в мае снег, да и жгучее желание доглядеть до конца заставили его снова тихонько, по-заячьи, вернуться назад к валеной осине. И из-за деревьев он своими глазами увидел: старик Сипрат Кобылин достал из-под мышки пухлый кожаный бумажник, вынул из него пачку кредитных бумажек и передал в руки становому приставу, а Тимофеев, вполоборота отвернувшись, быстро пересчитал ассигнации и сунул их к себе в карман!