ТЕНЬ ВОРШУДА (МУЛТАНСКОЕ ДЕЛО)

У околицы навстречу Конону попались выехавшие на пашню давешние мужики — сначала Алексей Самсонов Плотников, а следом за ним на телеге и Алексей Никитин Пономарев. Поравнявшись с телегой Пономарева, нищий в темном азяме придержал шаг, приподнял над белорусыми волосами свою старую татарскую шапку и спросил:

— Слышь, земляк, покажи Христа ради: как отсель прямо на Старый Мултан пройти?

— А вон держи правее за поскотину16, там дорога торная, — указал кнутовищем Пономарев.

Он уже тронул было лошадь, но странник, пройдя несколько шагов, снова остановился, обернулся и крикнул вдогонку:

— Постой-ко, добрый человек! А из Мултана-то в деревню Ныши пройти можно ли будет?

— Отчего не пройти! И на Ныши, и на Чулью, и на Анык — всюду пройдешь, только в низине у речки Люги гляди под ноги: там топь весной, по бревеннику17 идти надоть! — отозвался с телеги мужик.

— Спаси тебя Христос! — поклонился Конон Матюнин.

Он круто повернулся и зашагал по раскисшей меже к темневшему впереди сырому еловому лесу, унося за плечами в холщовой котомке пять фунтов поданной муки, медную чашку, детский чулок и два старостиных свидетельства о падучей болезни. Солнце поднималось над лесом все выше, но в глубокой лощине у речки Люги, куда вела лесная тропа между русскими деревнями Аныком и Чульей, все еще клубился холодный, непроглядный туман.

Примечания к главе:

1. Сиверок (вятск. и камск. диал.) — северный склон оврага, холма или лесной опушки, куда мало попадает весеннее солнце и где дольше всего лежит снег; также холодный северный ветер.

2. Багнота (багно) (диал.) — топкая непролазная грязь на весенних или осенних дорогах, вязкое болотистое место.

3. Вотяки (вотский) — официальное в Российской империи до 1932 года русское название финно-угорского народа удмуртов (самоназвание — удмурт, удморт), коренного населения Вятско-Камского междуречья.

4. Суточный — выборное из крестьян низшее должностное лицо сельского общественного управления, обязанное по очереди в течение суток безотлучно дежурить при волостном правлении или сельском старосте для рассылки повесток, сопровождения проезжающих чиновников и размещения нищих.

5. Комитетская ссуда — продовольственная и семенная помощь мукой и зерном, выдававшаяся голодающим крестьянам во время неурожая 1891–1892 годов через губернские и уездные благотворительные комитеты и земские управы.

6. Магазин (хлебозапасный магазин, магазея) — общественный сельский или волостной амбар в дореволюционной России, где хранился неприкосновенный мирской запас зерна на случай неурожая и голода.

7. Фомина неделя (Антипасха) — первая неделя после Пасхи в православном календаре, заканчивающаяся праздником Красной горки и днем поминовения усопших (Радоницей). В 1892 году Пасха праздновалась 5 апреля по старому стилю, а понедельник после Фоминой недели пришелся на 20 апреля.

8. Починок — небольшое новое сельское поселение в Вятской и соседних губерниях, основанное переселенцами из старых деревень на расчищенном лесном участке (россчисти).

9. Пестрядь (синепестрядинный) — грубая домотканая льняная или конопляная ткань, вытканная из разноцветных (чаще всего окрашенных кубовой синей краской и суровых белых) ниток в мелкую полоску или клетку.

10. Падучая болезнь (черная немочь) — старинное народное и медицинское название эпилепсии, сопровождающейся внезапной потерей сознания и судорожными припадками.

11. Гайтан — плетеный шнурок или тесьма, на которой православные крестьяне носили нательный крест.

12. Азям (зипун) — старинный крестьянский долгополый верхний кафтан из грубого домотканого сукна или сермяги, обычно без перехвата в талии, с широкими рукавами и откидным воротником.

13. Гарнец — русская дометрическая мера объема сыпучих тел (зерна, муки, крупы), равная 1/8 четверика, или примерно 3,28 литра.

14. Выборный (десятский) — крестьянин, выбранный сельским сходом на определенный срок для исполнения полицейских и хозяйственных повинностей в деревне, в том числе для отвода ночлега прохожим и странникам по очереди дворов.

15. Кутник (куть) (вятск. и сев.-рус. диал.) — широкая лавка или особое место в крестьянской избе у входа, около дверей и против устья русской печи (в бабьем куту), где обычно клали спать захожих странников и нищих.

16. Поскотина — огороженный жердями мирской выгон для скота вокруг деревни; на проезжих дорогах, пересекавших поскотину, устраивались тяжелые полевые ворота, которые проезжающие обязаны были закрывать за собой, чтобы скот не ушел в хлеба.

17. Бревенник (гать) — узкий настил из отесанных бревен, уложенных в один или два ряда вдоль пешей лесной тропы через топкое болото.

Глава 2. Дым над куалой

Село Старый Мултан Старотрыкской волости Малмыжского уезда лежало среди неоглядных, давно распаханных полей и темных хвойных увалов, словно тихий, замкнутый в себе островок древнего удмуртского племени посреди разлившегося вокруг русского крестьянского моря. С севера, с юга, с запада и востока его обступали русские деревни и починки — Кузнерка, Талавыл, Анык, Чулья, Ныши; всего в полутора десятках верст шумел большой Пермско-Казанский сибирский тракт, по которому день и ночь звенели колокольцы почтовых троек и брели закованные в кандалы каторжные партии, а за пятьдесят верст к юго-западу гудели пароходные свистки на богатой пристани Вятские Поляны.

Кто въезжал в Старый Мултан погожим весенним днем, ни за что не назвал бы его диким или захолустным инородческим углом. На высоком открытом взгорье, видный за много верст со всех трех полевых дорог, белел каменный православный храм, воздвигнутый полвека назад самими же мултанскими вотяками, которые уже больше ста лет как приняли святое крещение и числились православными греко-российского исповедания. Вокруг церкви и вдоль широкой главной улицы теснились добротные пятистенные избы под тесовыми крышами, стояло здание церковно-приходской школы, куда вот уже третий десяток лет бегали учиться русской грамоте черноволосые и светлоглазые вотяцкие ребятишки, жили два приходских священника с диаконом и псаломщиком, торговали мелочные лавочки, казенное питейное заведение и содержалась земская почтовая станция с въезжей квартирой для проезжающих чиновников.

Постороннему глазу казалось, что жизнь здесь течет точь-в-точь как в любом зажиточном русском селе Вятской губернии: те же сохи и бороны под навесами, те же озими за поскотиной, те же колокола к вечерне. Но стоило сойти с проезжей улицы и заглянуть за тесовые ворота во внутренние дворы мултанских усадеб — на позьмо1, между клетями, амбарами и огородами, — как открывался совсем иной, тысячелетний, затаенный мир, где время словно остановилось еще до того, как срубили на Вятке первые русские остроги.

Там, в глубине дворов, прятались потемневшие от вековых дождей и снегов бревенчатые молельни — куалы2, или, как звали их русские соседи и полицейские протоколы, «шалаши».

В Старом Мултане насчитывалось около семидесяти или восьмидесяти дворов, и почти при каждом дворе стояла своя малая, семейная куала (покчи куала), где хозяин варил летом пищу и возносил в праздники домашние молитвы. Но сверх этих малых семейных шалашей стояли в селе две главные, священные общеродовые молельни — бадӟым куалы, ибо все удмуртское население Старого Мултана с незапамятных времен делилось на два древних экзогамных рода, два воршуда3: малый род Учур и большой род Будлук.

По неписаному закону старины, человек рода Будлук ни под каким видом не смел переступить порог родовой куалы рода Учур во время моления, а учурский родович не имел права молиться в будлукском шалаше: присутствие чужеродца оскорбило бы воршуда. К роду Будлук принадлежало около шестидесяти домохозяев, и их общеродовая куала стояла на усадьбе крестьянина Тимофея Андреева, где главным выборным жрецом — бадӟым-вӧсясем4 — состоял Степан Петров. К малому же роду Учур относились всего тринадцать или четырнадцать дворов, и их родовая святыня возвышалась на позьме между двором и огородом шестидесятипятилетнего крестьянина Моисея Дмитриева.

Сам Моисей Дмитриев был человек степенный, обстоятельный и в селе уважаемый. Семья у него была большая — семь душ едоков, — хозяйство справное: в клетях не переводился хлеб даже в нынешнюю голодную весну, а с осени в амбаре висела разрубленная туша откормленной нетели. Первую жену Моисей похоронил и на старости лет взял в дом вторую хозяйку — молодую, работящую и тихую женщину Василису Гордееву, которая ходила за стариком мужем и за его двенадцатилетним сыном от первого брака Костей, худеньким, застенчивым мальчиком.

Родовая куала рода Учур на дворе Моисея Дмитриева представляла собой приземистый четырехстенный сруб из толстых, почерневших сосновых бревен, в семь с половиной аршин длины и столько же ширины, крытый тесом на два ската. Ни одного окна в стенах не было; не было и потолка — взгляд вошедшего через единственную низкую дверь сразу упирался в закопченные стропила крыши, в которой прямо над серединой земляного пола зияло дымовое отверстие. Зимой через эту дыру в кровле наметало сугробы снега; в темном помещении снег слеживался в ледяную кору и таял медленно, до самого мая и июня, отчего земляной пол посредине шалаша и у входа всегда оставался черным и волглым, тогда как под тесовыми лавками вдоль стен земля была сухой.

Посреди куалы, в обложенном дикими камнями углублении, чернело священное кострище — тылскем, а над ним на двух продольных деревянных балках-перекладинах, перекинутых от стены к стене, висел длинный деревянный крюк-рычаг для медного жертвенного котла. В переднем же углу, влево от входа, на священной полке покоился лубяной короб воршуд куды5 с бережно хранимыми из века в век веточками священной березы и беличьими шкурками, а рядом с ним, прямо на закопченном бревне над обыкновенным крестьянским столом, глядел сквозь сумрак потемневший медный и писаный на доске лик святителя Николая Чудотворца.

И никому в Старом Мултане — ни самому хозяину Моисею Дмитриеву, ни его молодой жене Василисе, чисто выметавшей пол перед праздниками, — не казалось странным или греховным это соседство древнего лубяного короба с православной иконой Николы Милостивого. Для тихой, младенчески ясной души удмурта-земледельца Бог был один — высокий, светлый, милосердный Инмар6, Тот, Кто живет на небе, дает полям теплый дождь, наливает зерном ржаной колос и бережет малых деток от злой хвори. Русские батюшки в белой каменной церкви называли Его Господом Саваофом и учили класть на грудь трехперстное знамение, а деды и прадеды в сумрачной куале учили кланяться Ему с кружкой теплой домашней кумышки7 и кусочком пресного хлеба на резном деревянном блюде — тэркы8.

Главным молитвенником, бадӟым-вӧсясем учурской куалы во дворе Моисея Дмитриева, уже несколько лет состоял тридцатиоднолетний крестьянин Дмитрий Степанов, по уличному прозванию Зорин.

Был он невысок ростом, худощав, с мягкими, задумчивыми чертами скуластого лица и тихим, грудным голосом. Жреческое звание у вотяков не давало ни богатства, ни власти над односельчанами: вӧсясь так же пахал свою полосу, так же платил подати и ходил в извоз, но выбирали на это место по указанию знахаря-туно9 только человека самой чистой, незапятнанной жизни, кроткого нравом, не сквернослова и не пьяницу, чья молитва была бы угодна светлому Инмару. В помощниках у Дмитрия Степанова состояли средний жрец (тӧр-вӧсясь10) Трофим Максимов и два младших прислужника (покчи-вӧсяся) — Кузьма Антонов и сорокатрехлетний сельский староста Старого Мултана Андриан Александров.

Только дважды в году — на зимнее Крещение да в светлое Христово Воскресение, на Пасху — собирались в шалаш Моисея Дмитриева хозяева четырнадцати учурских дворов. Никакой крови в эти праздники не проливали: приносили с собой караваи свежего хлеба, густую яичницу да туески с домашним ячменным пивом. Дмитрий Степанов в белом домотканом кафтане-шортдэреме, опоясанный узорным кушаком, становился лицом к переднему углу, где рядом с воршудным коробом темнел лик святителя Николая, поднимал деревянную чашечку-сюмык и тихо, нараспев произносил древние, как шум вятских пихт, слова молитвы:

— Инмар, ӟеч возь, нянь сёт, нылпи ӟеч мед луоз... (Инмар, в добре сохрани, хлеба дай, дети здоровы да будут...)

Лишь раз в четыре года, осенью на Покров, если случался падеж скота или недород, старики рода Учур постановляли справить в куале большое жертвенное моление — курбон11. Последний раз такое моление было четыре года назад, в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году: в складчину со всех четырнадцати дворов купили у Кузьмы Антонова годовалого бычка, повалили в шалаше на связанную солому, и Дмитрий Степанов перерезал ему горло, выпустив кровь в деревянное хозяйственное корыто, которое держал сельский староста Андриан Александров. Потом мясо сварили в большом котле над очагом, съели всем родом в братской трапезе, а чистый, обваренный костяк бычачьей головы по древнему обычаю бережно зарыли в землю внутри самой куалы, возле задней стены около очага — в знак того, что дар принят божеством.

Кроме родовых куал Учура и Будлука, было у старомултанцев еще одно заветное место, общее уже для всего села. Версты за две от околицы, в глухой лесной роще, стояло огороженное жердями мольбище — кереметь12, или по-удмуртски луд. Туда ходили раз в году, поздней осенью, в Михайлов день, умилостивлять сурового лесного духа Луда (которого старики порой именовали старинными званиями Акташ или Абташ), чтобы не насылал он на деревню ни ветровой порчи, ни огневой горячки, ни падежа на лошадей. На керемети не резали крупной скотины — приносили в жертву только домашнюю водоплавающую птицу: белую утку да серого гуся.

Долгие годы старшим жрецом лесной керемети был глубокий старец Андрей Григорьев, которого во всей округе, и русские и вотяки, звали не иначе как дед Акмар.

По церковной метрике деду Акмару числилось семьдесят девять лет, но сам он, давно потерявший счет веснам и зимам, твердо считал себе за девяносто. Был он совсем дряхл, согбен в три погибели так, что когда стоял на ногах, казалось, будто он сидит на корточках; голова его с редкими седыми космами и жидкой трясущейся бороденкой непрестанно вздрагивала, подслеповатые глаза слезились, а на одно ухо он почти вовсе оглох. Когда-то дед Акмар был богатым домохозяином и первым советчиком на мирском сходе — кенеше13, но теперь от прежнего достатка остались одни воспоминания да ветхий пчельник в лесу. По немощи своей старик передал служение на керемети сначала сыну, а после его смерти — своему двадцативосьмилетнему внуку Михаилу Титову, круглолицему, застенчивому и боязливому парню, который и выглядел-то совсем мальчишкой-подростком и по-русски едва умел связать десяток слов. В помощниках у молодого Михаила Титова на керемети состоял тридцативосьмилетний тӧр-вӧсясь Андриан Андреев (сменивший на этом посту пятидесятилетнего рыжебородого сотского Семена Иванова, прозванного в селе Семеном Красным).

И надо же было случиться, что еще в Великий пост нынешнего голодного девяносто второго года вышел у этого самого Андриана Андреева пустой, мимолетный разговор на сельском сходе, который злая человеческая зависть и темнота превратили потом в смертную петлю для всего Старого Мултана!

Сошлись тогда мултанские мужики вечером на кенеш потолковать о мирских нуждах. Год стоял тяжкий: в соседнем Малом Трыке, в Аныке и в самом Мултане с зимы не утихал тиф, хлеб вздорожал выше рубля за пуд, скотина мычала по дворам от бескормицы. Старики — и сгорбленный дед Акмар, и шестидесятилетний отец старосты Александр Ефимов — сидели на бревнах, вздыхали и по-стариковски ворчали по-удмуртски:

— Оскудела земля, осерчал на людей Инмар... Прежде народ крепко держался старины, в положенный срок моления справлял, оттого и хлеб в сусеках не переводился, и хвори обходили стороной.

Сидевший тут же жрец с керемети Андриан Андреев возьми да и скажи в задумчивости:

— А ведь и правда, старики... Мне вот надысь под утро нехороший сон привиделся. Будто выходит ко мне старик в белом и говорит: худо вам жить оттого, что забыли вы жертву принести. Надо, говорит, кык пыдэс ванданы кулэ14...

Всякий удмурт с колыбели знал, что означают на языке старинных преданий и молитв слова «кык пыдэс ванданы кулэ» — «нужно заколоть двуногое». На иносказательном языке молений, где животное никогда не называли прямо, «четвероногим» (ньыль пыдэс) именовали овцу, теленка или жеребенка, а «двуногим» (кык пыдэс) — обыкновенную домашнюю птицу: гуся или утку, которых искони резали на осеннем молении в роще Луда!

Но как раз в ту минуту за спинами стариков, в вечерних сумерках у забора, стоял и прислушивался к удмуртской речи молодой русский парень из живших в Старом Мултане мещан и крестьян — Константин Мурин, племянник и сродник местных богатеев Дмитрия и Степана Муриных. Семья Муриных давно жила среди вотяков, арендовала земли, скупала по осени конопляное семя и хлеб, но с коренными жителями села ладила плохо: еще недавно у мултанского мира вышло шумное столкновение с Дмитрием Муриным из-за общественного зерна в хлебозапасном магазине. Заметив в полутьме настороженные уши Константина Мурина, Андриан Андреев осекся и негромко сказал по-удмуртски соседям:

— Будет об этом толковать, тут лишние люди стоят, еще переврут на свой лад...

Он как в воду глядел. Прибежав домой к своему родственнику Дмитрию Мурину, Константин с таинственным видом пересказал, будто вотяцкий «дьякон» Андриан Андреев объявлял на ночном сходе вещий сон: дескать, ихний бог просит зарезать «двуногого» — то есть живого человека!

Слух этот тогда же, в Великий пост, заглох в избе Муриных, потому что смешон и дик показался бы он всякому при свете дня. Но семена ненависти и суеверного страха упали в готовую почву.

Там же, на главной улице Старого Мултана, прямо напротив усадьбы Моисея Дмитриева, стоял двор старика Самсона Максимова. Жил старик Самсон невенчанно с русской стряпкой — крикливой, острой на язык вдовой Евдокией Филимоновой, а по соседству в бедной, покосившейся избенке бедовал отделенный отцом старший сын Самсона от первого брака — сорокалетний одноглазый Кузьма Самсонов.

Судьба крепко обидела Кузьму. Отец, сойдясь с молодой русской мачехой, выделил сына почти ни с чем — дал только старую клячу да худой двор, — и одноглазый Кузьма перебивался с хлеба на квас тем, что ходил по окрестным русским и вотяцким деревням колоть и свежевать скотину. Рука у него, несмотря на единственный зрячий глаз, была верная, твердая: хоть бычка повалить, хоть телушку разделать, хоть овчину снять; даже большого мясницкого ножа своего у бедняка иногда не оказывалось, брал у соседей, но за работу брал дешево — гроши да требушину на похлебку ребятишкам. Между женой одноглазого Кузьмы и его сварливой мачехой Евдокией Филимоновой не проходило недели без лютого бабьего визга и перебранки через улицу — и эта домашняя вражда тоже ждала своего черного часа.

***

Понедельник четвертого мая тысяча восемьсот девяносто второго года — тот самый день, когда Конон Матюнин беседовал в полдень в селе Капках с псаломщиком Богоспасаевым, а к вечеру пришел ночевать в Кузнерку к старосте Николаю Санникову, — выдался в Старом Мултане хлопотливым и суетным.

С самого раннего утра запряг свою телегу тридцатисемилетний мултанский крестьянин Василий Кондратьев, которого по-уличному звали Васькой Кондиным. Жил он в глухом проулке, саженях в двадцати двух от двора и куалы Моисея Дмитриева (отделяясь от него только огородом), хотя сам принадлежал к другому роду и ходил молиться не к Моисею, а в будлукский шалаш. В этот понедельник четвертого мая на Василия Кондратьева выпал черед служить суточным по селу. Но с утра в Старом Трыке, за семнадцать верст от Мултана, у земского начальника Кронида Васильевича Львовского назначена была раздача семенной и продовольственной ссуды, и Кондратьев, сдав до вечера дежурство, погнал лошадь по раскисшему проселку в волость. Народу у магазинов в Старом Трыке скопилось из десятка деревень видимо-невидимо; писаря и приемщики отвешивали муку медленно, с перебранкой и проверкой списков, так что выдача затянулась до самых сумерек, и обратно в Мултан измученный Василий Кондратьев выбрался уже по темной ночи.

А в самом Старом Мултане на широкой главной улице тем временем появился прохожий нищий.

Но то был вовсе не тихий, богомольный, двадцать лет не бравший в рот хмельного Конон Матюнин из Завода Ныртов. Еще днем у казенного кабака и вдоль заборов видели приземистого, коренастого пожилого мужика с большой всклокоченной рыжей бородой, одетого в синепестрядинную рубаху и старый азям. Вместо холщовой заплечной котомки у этого рыжебородого гуляки висела плетеная из лыка и прутьев корзина-пестерь15, какие в Заводе Ныртов отродясь никто из нищих не нашивал. Был он чрезвычайно пьян, лицо его налилось багровой краской, ноздри раздувались, и, шатаясь от ворот к воротам, он что-то бессвязно и сердито бормотал себе под нос. Около семи часов вечера, когда солнце уже опустилось за зубчатую кромку ельника, но вечерняя заря еще долго не гасла в сыром небе, этого нищего встретил против ворот дома крестьянина Степана Мурина проходивший по улице мужик из деревни Анык Никита Ворончихин, а чуть погодя, уже в сумерках, у сваленных против Муринова дома бревен с ним поздоровался шестидесятивосьмилетний старик из деревни Люги-Какси Евдоким Шутов. Рыжебородый нищий с играющей от хмеля или от внутренней хвори ноздрей что-то невнятно «забаял» в ответ старику и повалился отдыхать прямо на бревна.

Темнота сгустилась над селом. В десятом часу вечера на колокольне пробили часы, затихли последние голоса на главной улице, и только у бревенчатого пожарного сарая, в сорока саженях от каменной церкви, засветился в темноте огонек фонаря и послышались негромкие шаги ночного караула.

В ту ночь с четвертого на пятое мая у пожарного сарая стоял в карауле сам церковный староста мултанского храма, тридцатидевятилетний торговец Василий Кузьмич Кузнецов.

Среди своих односельчан-вотяков Василий Кузьмич выделялся с первого взгляда. Был он человек грамотный, чисто и правильно, без обычного удмуртского акцента говоривший по-русски, с тонкими, благородными и умными чертами бледного лица, аккуратной темной бородкой и глубокими, задумчивыми черными глазами. Зимой он вел торговлю по гильдейскому свидетельству, ездил за товаром в Вятские Поляны и Малмыж, пользовался кредитом у крупных русских купцов и почетных граждан, а летом наравне с простыми мужиками пахал свои четыре душевых надела. Когда пришло время выбирать церковного старосту для прихода, куда входило шесть вотяцких и девять русских деревень, именно русские прихожане первыми подали голоса за Василия Кузьмича Кузнецова — за его безупречную честность, трезвость и кроткое, истинно христианское благочестие. Младший брат его, Павел Кузьмич, выучился в городе и служил военным фельдшером, давно отойдя от всяких дедовских деревенских обрядов.

Но достаток не уберег дом Василия Кузнецова от горя. Вот уже два с половиной года, как его горячо любимая жена слегла в тяжкой, неизлечимой болезни — у нее отнялись ноги, и она, прикованная к постели, медленно угасала в душной горнице на руках у мужа и малых детей.

Весь день четвертого мая единственный наемный работник Кузнецова, тридцатисемилетний русский мужик из деревни Батыровой Павел Осипов, вместе с младшим братом хозяина Анисифором поднимал сохой тяжелую весеннюю пашню под овес. Вернулся работник с поля в сумерках совершенно без задних ног: похлебал щей за столом, уронил голову на руки и тут же заснул мертвым сном. А между тем как раз в эту ночь подошел черед Кузнецова двора выставлять караульного к пожарному сараю и церкви.

Василий Кузьмич вышел из-за перегородки, где тихо стонала во сне больная жена, посмотрел на спящего работника Павла Осипова, и сердце у него сжалось от жалости. Будить измученного пашней человека ради трех или пяти копеек мирского найма не поднялась рука, да и самому в душной избе не спалось от тяжелых дум о жене. Он надел теплый кафтан, взял караульную палку-колотушку, перекрестился и сам вышел на ночную улицу к пожарному сараю, где уже дежурили двое односельчан — вернувшийся поздно вечером из Старого Трыка суточный Василий Кондратьев и его брат Павел.

Ночь стояла тихая, сырая и темная. Пахло оттаявшим навозом, речной свежестью и березовой почкой. Караульные негромко переговаривались в темноте, изредка проходя сто саженей от пожарной до церковной ограды и обратно.