
Полная версия:
Тайный Блэквуд. Дела инспектора Уитмора. Первый сезон. Книги 1–10
Латимер позволял ей заниматься между репетициями. Иногда слушал и делал замечания. Мириам платила ему за отдельные уроки, однако эти четверть часа уроком не считались.
— В пятницу он сидел с вами?
— Нет. Я говорила, что вернулась одна. То есть в церковь, конечно, входили люди. Но возле клавиш я была одна.
— Где был мистер Латимер?
— Я не знаю.
— Вы видели его, когда возвратились от ворот?
Учительница посмотрела на серую тетрадь, словно ответ мог быть записан среди домашних поручений.
— Я видела мистера Саттона. Он стоял возле прохода в башню и спросил, всех ли разобрали. Именно так: «Всех разобрали?» Я сказала, что у последнего отец наконец отыскался. Мистер Латимер там не стоял. Кажется, я услышала, как он что-то передвинул наверху, но это мог быть кто угодно. Не записывайте, что я его слышала.
Уитмор попросил показать, где находился старик. Они положили на стол план, начатый Ридом накануне. Мириам повернула бумагу к себе.
— Здесь. Одну руку он держал за спиной. В другой была бумага. Не письмо в конверте — просто лист, сложенный пополам. Я подумала, опять считает, сколько нужно свечей. Он вечно считал, а потом всё равно покупал лишние.
Она замолчала, смутилась от настоящего времени и поправляться не стала.
Когда Мириам поднялась к органу, скамья была свободна. Она играла две короткие пьесы, потом несколько раз повторяла неудобный переход. Около шести Латимер появился у лестницы на галерею. Уже был в пальто, но без шляпы. Сказал, что прихожане вот-вот начнут собираться и пора закрыть инструмент.
— Что значит «около шести»? — спросил Рид.
— Незадолго до. Он спросил: «Без двух?» У меня часы на ремешке, я посмотрела и сказала: «Да». Я помню, потому что подумала, мог и сам взглянуть. Его часы всё время при нём.
Рид записал ответ отдельно.
Мириам отдала ключ, забрала ноты. Спускаясь, видела Латимера ещё раз: он наклонился у скамьи, где оставляли верхнюю одежду. Она не заметила, что он делал. Вышла западной дверью; на ступенях пропустила двух женщин, шедших на собрание. Крика не слышала. Дома ей сперва сказали только, что с мистером Саттоном случилось несчастье.
— Значит, музыку после ухода детей слышали, когда играли вы, — произнёс Уитмор.
— Да. Если кто-нибудь слушал.
— Могли со двора решить, что это мистер Латимер?
Она отвела взгляд.
— Со двора могли решить что угодно. Я играю хуже. Но через стену это не каждый разберёт.
Рид уже собирался сказать, что качество игры их не интересует, и удержался. Ей оно было важно. Он попросил назвать пьесы и записал названия так, как она продиктовала, без попытки угадать написание.
— Я ничего не скрывала, — добавила Мириам. — Вчера вы спросили, кто оставался. Я ведь не могла перечислить всех, кого не видела.
— Не могли, — сказал Уитмор. — Вы ответили ясно. Если мы поняли иначе, это наша работа — поправить запись.
Учительница перечитала лист, вычеркнула слово «встретила» перед фамилией Латимера и надписала «увидела у лестницы». Потом отдала карандаш Риду.
— Он не подходил ко мне. Снизу спросил. Может, это и не важно.
Сержант внёс исправление.
За дверью стукнула посуда. Хозяин ждал с новым чайником так долго, что вода успела перестать шуметь. Мириам согласилась на чашку и впервые села как следует, отодвинувшись от края. Разговор перешёл на детей. Один из мальчиков вырезал для Саттона деревянный самолёт, надеясь, что старик поможет приделать колёса. Мириам спросила, можно ли отдать его племяннице. Инспектор обещал передать вопрос. Роуз ещё предстояло разобрать вещи дяди; самолёт пока оставили у учительницы.
К Латимерам поехали после полудня. Дом стоял в коротком ряду за аптекой; на дверях висели маленькие медные цифры, и чужой человек проходил мимо, прежде чем замечал нужную. Эллен открыла в переднике. Из комнаты за её спиной донёсся один и тот же неловкий аккорд, взятый три раза.
— У папы ученик. По воскресеньям обычно нет, но этому мальчику завтра в Лондон. Если вы сможете подождать…
Она не договорила. Уитмор снял шляпу.
— Подождём.
В передней было тесно. Рид оказался перед зеркалом, из которого на него смотрела собственная слишком серьёзная физиономия. Рядом висела фотография женщины в шляпе, под стеклом — засушенный цветок. Раму внизу придерживали бумагой, чтобы не съезжала.
Мальчик в комнате начал сначала. Теперь аккорд получился; вслед за ним всё рассыпалось.
— Не возвращайся, — сказал Латимер. — Иди дальше. Ты уже сыграл эту ошибку, зачем же играть её снова?
Рид невольно посмотрел на инспектора. Уитмор изучал подставку для зонтов.
Когда ученик ушёл, органист попросил пройти в гостиную. Он был в старом домашнем пиджаке. Один карман оттопыривался под тяжестью связки ключей. На пианино лежали ноты, на столике рядом, на сложенной салфетке, — перевёрнутая чашка. Эллен протирала посуду и ещё не успела убрать.
— Не ожидал вас сегодня, — сказал Латимер. — Есть что-нибудь новое?
— Уточняем пятницу.
— Я уже говорил констеблю. Репетиция, затем занимались до шести. Потом этот ужас.
— Кто занимался?
— Хор. Я. Мисс Коул. Вы её видели.
— Видели. Детей она проводила раньше, а потом играла одна.
Латимер потянулся к чашке, рассеянно перевернул её в ладонях и поставил обратно. Из кухни слышно было, как Эллен открывает ящик с ложками.
— Разумеется. Я не утверждаю, что дети стояли до шести. Маленьких нельзя держать так долго. Вы спрашиваете, был ли я всё время за инструментом?
— Именно.
— Нет. Мисс Коул упражнялась. Я разбирал бумаги, спускался. В церкви за неделю столько всего накапливается.
— В пятницу вы сказали, что после репетиции остались поиграть.
— Я и играл. Пока она выводила детей. Несколько минут. Разве я говорил, что весь вечер?
Уитмор открыл прежнюю запись и прочитал ему фразу. Латимер подтвердил слова, но повторил, что о продолжительности его не спрашивали.
Уитмор попросил перечислить, куда он ходил. Латимер назвал ризницу, скамью с одеждой, шкаф под галереей. В ризнице искал лист с порядком рождественской службы, хотя окончательного порядка ещё не утвердили. У шкафа хотел взять запасные свечи для настоятеля. Часть времени сидел в пустом нефе и слушал.
— Вы можете вспомнить, что играла мисс Коул?
Органист назвал первую пьесу верно. Вторую не вспомнил.
— Она их меняет. Играет одно, сердится и берётся за другое. Я не сижу с часами над каждым учеником.
— К башне подходили?
— После того как мистер Парсонс позвал.
— А прежде?
Он помедлил.
— Мы все мимо ходим. Проход рядом. Если вы хотите знать, поднимался ли я к звонарям, то нет.
Рид записывал за столиком у окна. На нижней полке лежал атлас автомобильных дорог с потрёпанным корешком, зажатый между двумя сборниками песен. Сержант отметил его машинально: на собственном столе у него справочник тоже служил подпоркой вещам, которыми пользовались чаще.
Латимер спросил, считают ли они смерть Саттона убийством. Уитмор ответил, что обстоятельства падения ещё проверяют.
— Он стал неосторожен, — сказал органист. — Я не о возрасте. Бывают люди, которые всю жизнь отлично знают лестницу, а потом перестают на неё смотреть. У меня в кабинете половицу заклинивает. Каждый день обещаю себе починить.
— Вы видели, чтобы он спотыкался?
— Нет. Я объясняю, что это возможно.
Эллен внесла поднос и убрала прежнюю чашку вместе с салфеткой. Для Уитмора поставила другую, с тонкой трещиной у ручки. Наливая, придерживала блюдце двумя пальцами.
— Мистер Саттон по этой лестнице ходил и с досками, — сказала она. — Помните, папа, ещё ругал меня за то, что я ему помогать полезла? Он сказал, с помощниками всегда хуже.
— Доски были короткие.
— Я не про доски.
Она села возле пианино. Уитмор спросил о её пятничных поездках. Эллен подробно рассказала о покупках: сапожник, аптекарь, бакалея, потом церковь. Позже она была дома. Когда соседка сообщила о происшествии, вернулась за отцом.
— Что вы забрали у сапожника?
— Папины туфли. Для органа. У них тонкая подошва, в уличных неудобно.
— Их ремонтировали?
— Каблук. Слева, кажется. Я отдала обе, чтобы не искать потом вторую. Уилкс вечно просит приносить пару.
Латимер сказал, что туфли очень старые и Эллен давно велит купить новые.
— Она полагает, я могу преподавать с утра до вечера, а в промежутках бегать по магазинам.
— Я сказала, что сама куплю.
— Без примерки?
— Мы уже об этом говорили, папа.
Дочь произнесла это спокойно, как человек, оставляющий на завтра неприятную домашнюю починку. Латимер с улыбкой повернулся к инспектору, приглашая его принять сторону разумного мужчины. Уитмор отпил слишком горячего чая.
— В туфлях вы играли на репетиции?
— Да.
— Когда переобулись обратно?
— Перед уходом. Я храню пару в сумке. Иногда оставляю у органа, но Эллен сердится — говорит, отсыреют.
— После крика мистера Парсонса вы сразу пошли в башню?
— Он попросил света. Взял лампу у ризницы и принёс. Я вам всё это рассказал ещё в пятницу.
Он впервые повысил голос. Эллен опустила руку на край подноса, но ничего не сказала. Уитмор вернул чашку на стол.
— В каких ботинках вы были, когда принесли лампу?
— В уличных. Я же собирался домой.
— Мосс или кто-то другой это видел?
— Вероятно. Я не спрашивал. И не предполагал, что придётся доказывать, во что обут.
Инспектор поблагодарил и попросил пока сохранить обе пары, не отдавая в чистку или ремонт. Латимер взглянул на дочь.
— Пожалуйста, Эллен. Даже щёткой не трогай, если господам так нужно.
— Я поняла.
— Если вы согласны, я предпочёл бы взять их сейчас, — сказал Уитмор. — Для сравнения с тем, что снято на лестнице. Констебль принесёт расписку, и каждую пару упакуют отдельно. На сколько времени, смогу сказать после осмотра.
Латимер откинулся на спинку стула.
— Сначала говорите — сохраните. Потом — отдайте. Мне нужны ботинки.
— У тебя есть вторые, — сказала Эллен и тут же прикусила губу. — Я хотела сказать, если ненадолго.
Он посмотрел на её ноги, на домашние туфли, у которых стёрся ворс на носках.
— Принеси, пожалуйста. Всё равно не отстанут.
Обувь она поставила возле двери в той самой сумке и на сложенной газете. Полицейские не стали вынимать её на ковёр. Рид съездил за Моссом; констебль принёс бумагу для упаковки, составил перечень и оставил хозяину копию. Эллен сама развязала сумку, чтобы показать содержимое. Уитмор смотрел на руки органиста. Тот держал их на коленях, пока не понадобилось расписаться.
В передней она вышла проводить гостей. Отец остался у пианино, переставляя ноты ушедшего ученика.
— Он не выносит, когда не может работать, — сказала Эллен вполголоса. — По воскресеньям мама его из дому выгоняла. Погулять, хоть до реки. Теперь я пытаюсь, а он говорит, что я командую.
Она поправила висевший на крючке шарф. Рид хотел спросить, давно ли умерла её мать, но из комнаты донеслось:
— Эллен, где мой карандаш?
— На пианино, возле твоей руки.
— Здесь нет.
Она на мгновение закрыла глаза. Полицейские попрощались и дали ей вернуться.
На улице стояло несколько мальчиков с бумажным пакетом. Они обсуждали, можно ли жечь сырые ветки; один настаивал, что достаточно облить их парафином. Уитмор обошёл группу, почти не слыша. Вопрос, который Латимер счёл нелепым, ему хотелось задать ещё раз. Органист помнил свет, крик, лампу. Про обувь ответил слишком быстро для человека, уставшего от подробностей, — но быстрота сама по себе ничего не решала.
— Мириам не дала ему тех сорока минут, — сказал Рид, когда они сели в машину. — Никогда и не давала. Мы услышали «хор», «орган», «до шести» и сами усадили его на скамью.
— В вашем блокноте было так записано?
— Почти. Уже исправил.
Уитмор надел перчатки. Мизинец попал в соседний палец перчатки; пришлось снять её и начать снова.
— А в моём было без «почти», — сказал он.
Глава 6. Объявление на гвозде
В понедельник Стэнли Венн открыл лавку на двадцать минут позже обычного и объяснил это полицейским, хотя полицейские ждали его всего три минуты.
— Моя жена считает, что я должен был остаться дома. Всё-таки человек умер. Я спросил, сколько, по её мнению, должна длиться такая остановка торговли. Она сказала, что я прекрасно понимаю, о чём речь. Но я не понимаю.
Он поднял ставню и показал Риду, где нужно придержать. Сержант взялся за железное кольцо. Из щели пахнуло пылью, керосином и мешками; внутри за прилавком стоял таз с давно натёкшей водой.
— Крыша? — спросил Рид.
— Труба. Крыша, слава богу, пока держится. Спрашивайте, только я буду раскладывать. А то вы опять весь день у меня отнимете.
Уитмор остался у двери. Он и сам предпочёл бы сейчас заняться трубой. У Венна были ясные основания сердиться: в субботу ему пришлось идти в башню, в воскресенье отвечать на вопросы Мосса, теперь инспектор снова пришёл с блокнотом. Уитмор попросил прощения за повторение и спросил об отрезке пятницы после звона.
Лавочник поставил на прилавок жестяную коробку.
— Разошлись. Агнес поспешила к себе. Элис на почту. Фёрт остался наверху — говорил с Эймосом. Я встретил Хоббса во дворе, потом вернулся сюда. Чего ещё не хватает?
— Вы сказали констеблю, что вернулись после половины шестого.
— Значит, после половины. Я не помню, чтобы на что-то другое смотрел.
Рид вынул копию наружного объявления. Венн узнал её и провёл пальцем по времени.
— Вот. Пять тридцать. Позвонили, я вернулся. Не раньше.
— Но в пятницу вы пришли к без четверти пять.
— Я пришёл раньше, чтобы не суетиться.
— На три четверти часа?
Лавочник открыл рот, потом сердито отодвинул бумагу.
— Я же вам сказал: мисс Коул передала, что перенесли. Да, раньше. Здесь не исправили, там исправили. Не обязан я помнить каждую их переделку.
— Не обязаны, — согласился Рид. — Вы когда вернулись, кого-нибудь обслужили?
— А кого я, по-вашему, обслуживаю? Покупателей.
Сержант не улыбнулся. Венн побарабанил по крышке коробки, заметил на пальцах пыль и вытер их фартуком.
Вспомнил он миссис Дрю. Она пришла за свечами, которых не оказалось в её последнем заказе. Ушла ждать детей возле церковных ворот и собиралась вернуться на собрание. Ещё приходил мальчик от мясника; получил шпагат, но монету забыл, пришлось послать за деньгами. Всё это было до закрытия почты в без четверти шесть: Венн потом видел, как Элис убирала табличку у окошка.
Часы на стене лавки показывали десять минут девятого. У Рида было четверть.
— Они отстают? — спросил он.
— Пять минут. Я знаю.
Венн сказал это с такой обидой, словно сержант собирался объяснить этими пятью минутами всё несчастье. Рид только записал разницу. Попросил разрешения взять для дела старое объявление, когда церковь даст новое. Лавочник ответил, что ему оно и даром не нужно.
Утром на площади разгружали уголь. Хоббс стоял возле телеги, склонившись над ремнём, и делал вид, что не замечает полицейских. Из кармана его куртки торчал красный конец шарфа. Рид узнал его раньше, чем лицо.
— Минуту, мистер Хоббс.
— Я на работе.
— Вижу.
— Так мне некогда.
Уитмор попросил сказать, где тот был после пятничной репетиции. Хоббс ответил, что поехал домой. Сержант напомнил: в субботу возчик говорил о доставке.
— Домой, потом доставка. В каком порядке, что это меняет?
Рид положил блокнот в карман и подхватил свободный конец ремня. Хоббс дёрнул было его к себе, потом позволил придержать.
— Кого возили?
— Не кого. Вещи. На Липовую.
Получилось выговорить это только со второй попытки. В пятницу Хоббс взял церковную тележку — маленькую, на которой подвозили уголь к боковой двери, — и перевёз для аптекаря старую плиту. Свою большую телегу он к тому времени отдал брату. За работу получил деньги. Парсонсу сказал, что тележка понадобилась отвезти доски; разрешения на частный заработок не спрашивал.
— Она же свободная стояла. Колёса я сам чинил.
— Во сколько вы забрали плиту?
— Когда аптеку запирали на ужин. Он рано запирает, в пятницу у них дочь с мужем приезжают. Половина шестого, примерно. Спросите у него.
— Спрошу. В церковь после этого возвращались?
— Тележку вернул в сарай. Через двор. До крика это было или после, я вам не скажу: крика я не слышал. Людей видел у западных ступеней. Подумал, собрались на своё собрание. Про Эймоса узнал уже в гостинице, когда хозяину сказал.
Уитмор вспомнил, что именно возчик принёс туда позднюю весть. Этого было мало, чтобы восстановить весь маршрут, но рассказ перестал быть пустым «поехал домой».
Хоббс отпустил ремень и сердито обтёр ладони.
— Теперь Парсонсу расскажете?
— Мне нужно проверить время у аптекаря, — сказал Рид.
— Расскажете, значит.
Он отвернулся к лошади. Уитмор не стал утешать его обещанием о том, что разговоров не будет. В церкви уже спорили, кто вообще позволил чужим людям ходить по башне, и каждая маленькая хозяйственная ложь теперь выглядела хуже, чем в пятницу утром.
Эйнсли встретил их в притворе. Настоятель был без пальто; на чёрном рукаве приставали белые нитки от мешковины. Стулья после воскресной службы возвращали из школы, и он носил их вместе с двумя прихожанами.
— Если позволите открыть неф вечером, мы хотя бы венки закончим, — сказал он. — Башню трогать не будем.
Уитмор объяснил, какие проходы пока должны оставаться закрытыми. Затем спросил, кто утверждал новое время репетиций.
— Я согласился с предложением мистера Парсонса. В среду. Кажется, ему было удобнее со звонарями, а мисс Коул — с родителями. Я думал, всех известили.
— Почему прежнее объявление осталось?
Священник посмотрел на гвоздь возле двери. На бумаге почернел край: посетители годами придерживали здесь листы, читая мелкие строки.
— Потому что я его не снял, — ответил он после паузы. — Я видел старое время и всякий раз думал: надо попросить. Вам лучше не тратить утро на поиски того, кому я так и не сказал.
Парсонса нашли в боковой комнате. Перед ним лежали счета на свечи, уголь и какие-то работы у водостока. Староста приветствовал инспектора с явным облегчением: бумаги позволяли встречать вопросы сидя.
Рид попросил письма о переносе. Парсонс предъявил записку, которую передал Мириам в среду: звон в четверть до пяти, дети после него, уборка и расстановка скамей перед собранием. На обороте рукой учительницы стояло, что родителей предупредят. Даты и почерк предстояло подтвердить у неё, но содержание совпадало с уже данным рассказом.
— Снаружи расписание оставили по вашему распоряжению? — спросил Уитмор.
— Я сказал не портить печатный лист. Внутри исправили, всем сообщили. На одну пятницу этого достаточно.
— Для людей, которые его читают у двери, оказалось недостаточно.
— Это приходское объявление, инспектор. Оно не предназначено для того, чтобы по нему устанавливать, кто в какую минуту ходил.
— Верно. Поэтому я и спрашиваю людей.
На столе под счетами виднелся край конверта из строительной конторы. Уитмор не потянулся к нему. Спросил, получал ли староста замечания о лестнице и какие работы поручил Фёрту.
Парсонс поправил стопку, закрыв конверт.
— Небольшая работа. Полезнее было бы спросить, почему он до сих пор её не сделал.
— Я спрошу и у него. Какие были замечания?
— Крепление поручня.
— Где?
— На верхнем повороте. Там, где выходят к комнате звонарей. Оно расшаталось, но сам камень цел. Он не рассыпается, если вы об этом.
Староста говорил всё быстрее. Уитмор попросил показать письмо.
— Инспектор, если любую старую лестницу сейчас измерить вашими новыми требованиями, половину церквей придётся закрыть. Саттон сам знал об этом месте. Я его просил.
— Покажите, пожалуйста.
Парсонс освободил конверт. Письмо было недельной давности. Строитель советовал закрепить поручень и до ремонта ограничить пользование верхним участком. Цены за большую перестройку в нём не было — только предложение прислать человека для окончательного осмотра. Внизу карандашом стояло «Фёрт».
Уитмор прочитал дважды и попросил старосту рассказать, кому письмо показывали. Тот ответил: Фёрту и Саттону. Настоятелю пересказал, но, возможно, не все выражения.
— «Ограничить» означает не давать туда ходить? — спросил Рид.
— Это означает починить как можно скорее. Я дал деньги. Если бы молодой человек…
— Сколько?
Парсонс выдвинул книгу расходов. Сумма была записана без подробного перечня: материал и работа, аванс. Подпись Фёрта — только фамилия, крупно, с отдельно выведенной последней буквой.
— Вы взяли расписку, но не потребовали закрыть лестницу, — сказал Уитмор.
— Он собирался закончить до пятницы. Все знали.
— Вам обещал сам Фёрт?
— Саттон обещал проследить.
В боковую комнату вошёл Эйнсли за ключом. Увидев письмо в руках инспектора, остался возле шкафа. Парсонс сразу поднялся.
— Мы говорили о поручне. Я вам докладывал.
Священник взял лист, который Уитмор положил на свободный край стола. Прочитал молча. Когда вернул, староста начал объяснять, что ограничение не было приказом, а починка уже оплачена.
— Вы сказали мне, что всё поручили Дэниелу, — произнёс Эйнсли.
— Так и есть.
— Вы не сказали, что до этого нельзя ходить.
— Там написано другое.
Священник снова посмотрел на письмо. Попросил старосту пока не распоряжаться работами. Тот возразил, что именно задержка и привела к беде. Слово «привела» прозвучало так отчётливо, что Парсонс сам осёкся.
Уитмор объяснил: состояние креплений осмотрят отдельно; никому пока не следует чинить, подтягивать или проверять их своим весом. Фёрту передадут ту же просьбу. Прежнее письмо, запись об авансе и перечень работ нужны для копирования. Староста согласился отдать оригинал письма, но книгу расходов попросил оставить, и Рид выписал нужную страницу в его присутствии, отметив, где искать её для съёмки.
В нефе они остановились под галереей. Наверху стояла органная скамья; часть её скрывала перегородка. От западных дверей не было видно клавиш, а с северной дорожки — даже человека за ними.
— Если кто-нибудь слышал музыку, он мог пройти мимо обеих дверей башни, — сказал Рид. — Пока мы считаем, что органист наверху, ему никто не мешает находиться совсем в другом месте.
Уитмор посмотрел в темноту прохода. Теперь у падения появилась ещё одна понятная причина: расшатанный поручень. Инспектору не нравилось, что её скрыл именно человек, старавшийся с первой минуты объяснить всё старостью погибшего.
— Сегодня придут за обувью доктора и Парсонса, — сказал он. — У Марты Мосс уже попросил. Пусть не сравнивают всё на глаз здесь, на месте. И нужны снимки, где видно стекло.
— После поручня вы всё-таки думаете…
— Думаю, письмо не следует прятать. И стекло всё ещё лежало поверх следа. Одно другое не отменяет.
Из боковой комнаты донеслись голоса. Парсонс говорил, что всех предупреждал; Эйнсли пытался спросить, почему же никто не понял. Уитмор отвёл глаза от прохода. Эйнсли снова потребовал показать письмо, и голос старосты стал тише.
К полудню Рид успел обойти аптеку, пекарню и почту. Пришлось ждать, пока Элис примет два денежных перевода, а Агнес вытащит из печи целый противень. Никакой торжественной проверки часов не получилось. Мальчик-пекарь помнил белый шрам на руке Мосса, которому отдавал хлеб перед возвращением хозяйки. Мосс вспомнил покупку и показал запись следующего обхода. Аптекарь нашёл расчёт с Хоббсом на обрывке упаковочной бумаги. Миссис Дрю, приехавшая к нему за порошком, подтвердила, что успела купить свечи у Венна до того, как забрала детей.
В блокноте стало тесно от фамилий. Рид начал новый лист. Звон окончился раньше детского пения, а пение раньше закрытия почтового окошка. Часы разных людей расходились; порядок действий оставался тем же. Венн вернулся в лавку примерно после пяти, а не после половины шестого. Он привязал рассказ к печатной строке, хотя сам вовремя пришёл по новой записке.
Уитмор тем временем подготовил два конверта по делу Вейл. Прайса просил узнать, согласится ли Эстер предоставить оригинал письма для сравнения с подписью в книге Мэй. В книжную лавку послал уточнение: не осталось ли к заказу указателя дальнейших распоряжений о пересылке после шестнадцатого ноября. Приложил снятую страницу с адресом Саттонов, чтобы там искали не по одной фамилии. Корешок из тетради не отделял. Когда на обеих копиях появились дата и отметка об отправке, инспектор убрал их в папку; ждать ответа теперь следовало на конкретный вопрос.
Когда сержант принёс лист в участок, Мосс прочёл его стоя. На столе констебля лежал ответ из окружного управления: старое дорожное дело нашли, бумаги доставят с ближайшей служебной поездкой. Внизу было приписано, что прежний сержант Хейл живёт недалеко и согласился приехать поговорить.

