Ледяной взмах

На ее нижней губе образовалась отметина из которой вытекла капля крови.

Я тут же провел по ней свободной рукой и засунул палец себе в рот, запуская под мешок.

Княжна внимательно проследила за моей рукой, сопровождая ее взглядом со самых губ, и дальше. Она вздрагивала от каждого моего действия, но это была не та дрожь, после которой убегают, а та, а та, что выдает невольное ожидание каждого следующего прикосновения.

Она продолжала упираться ладонью в мою твердью грудь.

Я вводил и выводил рукоять едва заметными движениями, постепенно, понемногу.

В штанах стало невыносимо тесно.

— Она очень тугая. — прорычал я. — Я чувствую это по тому, как она сопротивляется топору.

Щеки княжны горели так, что казалось, будто ими можно растопить весь снег, выпавший в Холодном лесу. Несколько прядей выбились из косы и прилипли к разгоряченной щеке.

Ее тело сначала оставалось неподвижным и скованным, но вскоре вынуждено было поддаться моим движениям.

Я нагнулся к самому ее уху и прошептал, шумно вдохнув ее запах:

— Ты по-прежнему пахнешь яблоками, маленькая ласточка.

Я на мгновение замер, словно хотел запомнить каждую черту ее лица.

В полумраке ее волосы казались темными, а лицо — высеченным из нежного света и тени: мягкая линия скул, подчеркивающая ее жажду и желание почувствовать меня всем телом.

Я всматривался в изгиб ее бровей, в едва заметную тень от ресниц, в линию губ, которые так часто произносили слова, способные ранить сильнее любого клинка. И странно было осознавать, что теперь я запоминал не ту неприязнь, которую она дарила мне в ответ на мои колкости.

Я запоминал ее настоящую.

Ту, что скрывалась за гордостью.

Ту, что я слишком долго отказывался видеть.

Я принял сидячее положение и посмотрел на ее бутон. Никогда я не видел столь аккуратных рисунков на теле. Я рисовал и замечал много красоты, но она… Красивее ее тела мне не встречалось ничего в жизни.

Не в силах больше смотреть на ее манящие нижние губы, я медленно выпрямился и снова навис над княжной, бросая на нее пронзительный взгляд.

Но она на меня не смотрела.

Она была увлечена ощущениями, как бы отчаянно не пыталась сопротивляться не только мне, но и самой себе и своим чувствам.

Ее спина выгибалась навстречу моим движениям, она откидывала голову назад, то и дело издавая протяжные, изнурительные вздохи и стоны.

Лишь когда ее тело стало привыкать к боли, дыхание Зары выровнялось. Она медленно подняла голову и впервые за долгое время встретилась со мной взглядом.

Я сощурился, горделиво задрав голову вверх. Потому как был убежден: моя маленькая ласточка чувствует ту самую свободу, которую она так отчаянно просила меня ей показать. Она чувствует ее вместе со мной. И она не станет больше препятствовать мне. А если станет, то я за себя не ручаюсь: слишком сильно сегодня мое желание, слишком невыносимо влечение и слишком тщетны попытки достучаться до разума.

Но княжна больше не собиралась твердить про грех и зачитывать псалтырь, вопреки моим ожиданиям.

Вместо этого она неожиданно приняла сидячее положение, замерла и прошипела, как змея:

— Сними мешок! Я хочу видеть твое лицо.

На одно короткое мгновение все остальное перестало существовать: даже пелена возбуждения спала на время. В голове эхом звучали только ее слова.

Нет, маленькая ласточка, еще не время.

Я медленно мотнул головой, громко цокнув разгоряченным от страсти языком.

Кончиками пальцев поправил край мешка, словно невольно проверяя, надежно ли он скрывает мое лицо.

— Сегодня я. Раздаю приказы, княжна. — отчеканил я.

Она подалась вперед настолько, насколько могла себе позволить ее самая грешная часть, затаенная глубоко в самых темных уголках ее души, та часть, о которой знал один лишь я.

— Но почему? — Впервые за все время она смотрела не на топор и не на мою руку, управляющую им, а на меня. — Ты… чего-то боишься?

Это слово полоснуло куда больнее любого оружия: я не любил, когда кто-то указывал на мои страхи. Особенно она. На миг я даже перестал дышать. Пальцы сами собой сильнее сжали древко топора.

Я медленно наклонился к самому ее лицу.

— Я боюсь только одного…

Она задержала дыхание. На несколько долгих мгновений между нами остался только скрип деревьев да тяжелое дыхание, растворяющееся в морозном воздухе.

— Что однажды ты увидишь мое лицо… и перестанешь меня ненавидеть. — кончил я, не сводя с нее пристального взгляда.

Холодный ветер резким порывом ворвался внутрь нашего шалаша и качнул выбившиеся из косы княжны пряди. И лишь между нами по-прежнему стояла тишина, которую никто из нас не решался нарушить.

— Если я и перестану тебя ненавидеть, то точно не из-за лица. — прошептала она наконец.

— Из-за чего же? — искренне поинтересовался я, ловя себя на мысли, что впервые за долгое время ощущаю истинное, неподдельное любопытство.

Зара выдержала мой мрачный с язвительным прищуром взгляд.

Она раскрывается словно первый подснежник, сумевший пробиться сквозь промерзшую землю. Становится все более смелой и находчивой. Совсем непохожей на ту наивную, легковерную, не умеющую за себя постоять княжну, которую я видел в нашу первую встречу.

— Если убедишь меня, что первая ночь может оставить после себя не только страх… — ответила она и невольно поежилась. — И боль.

Я запрокинул голову и хрипло засмеялся. Так смеются люди, давно переставшие верить в чудеса.

А потом нагнулся и шепнул ей на ухо:

— Тогда тебе не стоило выбирать для этого палача.

С этими словами я почти порабощающе уложил ее обратно и в тот же миг ввел в нее топор глубже — на расстоянии одного кулака, полностью запуская внутрь княжны начальную — самую толстую часть рукояти. Княжна закричала так громко, что издали послышалось эхо, обволакивая весь Холодный лес и проникая внутрь нашего шалаша. И тогда, спустя всего мгновение я почувствовал, как на руки хлынула теплая, горячая жидкость.

Вот и все.

По правде говоря, рукоять моего топора была не такой толстой, какими они бывают на обыкновенных хозяйских топорах. Она была тонкой, изящной, вытесанной нарочно для палача.

Но для девственной плоти княжны оказалась слишком повреждающей и болезненной.

Я резко вытащил рукоять и подложил под нее так, чтобы кровь пролилась на лезвие. Княжна недоуменно взглянула на меня, но я не потрудился объясниться.

Когда лезвие окончательно окутала теплая кровь княжны, застилая и обволакивая его со всех сторон, я вытащил из-под нее топор, игриво наклоняя голову вправо.

— Я все-таки казнил тебя, маленькая ласточка… — с упоением выдохнул я.

С лезвия закапала густая, темно-алая жидкость, и я засунул его под мешок, пачкая кровью грубую ткань и слизывая последствия нашего греха с нагревавшегося металла.

Рука в этот же миг потянулась к раскрывшемуся бутону княжны и нежно провела по мокрым красным складкам, вызывавшим мурашки по всему моему телу. Я впервые ощутил их. Доселе ничего подобного мне испытывать не доводилось. Ни боль, ни кровь, ни чужие предсмертные крики, ни, напротив, безупречные линии на лицах святых и красота зимних рассветов — ничто не было способно заставить мое тело откликнуться так, как одно-единственное прикосновение к ее центру.

Я замечал каждую мелочь, которую Зара пыталась скрыть. То, как на мгновение замирало ее дыхание, как пальцы сильнее сжимались, будто она боролась не со мной, а сама с собой. Даже во сне она казалась бы гордой, но сейчас эта неприступная княжна впервые позволяла себе быть просто женщиной — без титула, без ненависти, без той стены, за которой она привыкла прятаться.

Я резко приблизился к ее лицу и нагнулся так близко, что коснулся ее щеки крестиком, когда-то подаренным отцом Мефодием. Затем в который раз вдохнул ее яблочно-медовый аромат и спустился вниз, обводя носом ее лебединую шею, плечи и ключицу.

— Я хочу покромсать тебя на кусочки и съесть, как животное, ласточка. Чтобы ты всегда была во мне.

Вот сейчас то она и должна не на шутку испугаться меня.

Но княжна и бровью не повела, будто ждала от меня именно этих слов.

С ее губ один за другим срывались стоны болезненного удовольствия.

Я слизал следы ее утраченной невинности с лезвия и отложил топор, потому как ей нужна была передышка. И принялся за другие части ее тела, не снимая с нее ни сорочки, ни сарафана. Мне нравилось видеть ее растрепанной, но одетой, в этом было что-то прекрасное. Я неглубоко вонзил зубы в ее нежную кожу, а потом привычно зализал рану.

Она и не думала разыгрывать из себя монахиню: шипела и стонала, запрокидывая голову назад и подставляя шею под мои укусы. Видно, уже не только привыкла к моим выходкам, но и поняла их суть. Правильно, маленькая ласточка. Я покажу тебе все удовольствия этого мира, если ты согласишься быть только моей. Хотя я не спрашивал и не буду спрашивать ни благословения, ни разрешения, милая, хрупкая, уязвимая Зара.

Я долго пытался совладать с самим собой. Долго пытался убедить себя, что топор будет единственным видом нашего с ней совместного грехопадения сегодня.

Но чувствуя непреодолимое желание и жжение в штанах, я невольно потянулся к ремню. Точнее, не я, а рука. Она сама это сделала, так будто я на мгновение перестал управлять своим телом.

Проклятье. Нет. Яр, ты вконец теряешь самообладание! На сегодня этого хватит.

Но я не заметил, как уже расстегнул заклепки и стянул с себя кожаный ремень. А затем потянулся к шее княжны и обвил ее холодным ремнем. Я никогда не видел такой соблазнительной шеи, как у нее. Я готов любоваться ею вечно.

Она вздрогнула.

— Ты… Все-таки… — она цеплялась за ремень руками, но лишь изучая его, а не пытаясь снять с себя. Неужели она настолько мне доверяет? — Собираешься задушить меня?

Нет, все-таки не настолько. Но не беда, маленькая ласточка. Это поправимо.

— Чщщ… — я выставил указательный палец у мешка на уровне губ, приказывая княжне молчать жестом.

Затем, не сводя с нее глаз, медленно спустил штаны, обнажая всего себя снизу, и заметил, что взгляд княжны прошелся по рельефному животу и остановился ниже. Она замерла, глядя так, будто не только впервые видела перед собой голого мужчину, но и по-настоящему любовалась мной. По правде говоря, я был весь испещрен мышцами, но не для красоты, а из-за тяжелого труда. Торс сужался к крепкой талии так резко, будто сам кузнец вырубил тело из цельной глыбы камня.

Годы работы с топором высекли на моем теле каждую линию. Косые мышцы сходились к поясу острым хищным клином.

Зрачки Зары вдругорядь расширились. Она уставилась на мое достоинство с явным восхищением, похоже, ее поразил размер. Щеки налились еще большим румянцем.

— Люб я тебе, ласточка? Али не люб? — прохрипел я.

— Люб был бы, коли б предстал предо мной полностью нагим.

Я удивленно нахмурился.

— Разве…

Княжна нарочито обвела взглядом мою голову.

Мешок. Она снова о нем…

— Не терпится тебе увидеть меня без него. — усмехнулся я.

Зара кивнула.

— Или боишься, что лицо мое тебе не по нраву придется?

Она отрицательно покачала головой.

— Как ты там сказал? — княжна прикусила губу, — Я боюсь только одного: если я перестану тебя ненавидеть.

Тут вдруг она осмелела настолько, что приподнявшись на локти, вытянула руку… Подождала немного, словно проверяя, настоящий ли я. И прикоснулась холодной ладонью к моему горячему животу. А затем… Изучая, спустилась вниз.

И тогда я понял, что не могу больше ждать. Сдерживаться. Нет.

Я почти грубо заломил ее руку, схватился за ремень на ее шее и, натянув его, ворвался в нее.

С моих губ сразу же сорвался хриплый, но громкий стон.

Я думал, что мое холод невозможно растопить, что никакое тепло больше не проникнет сквозь эту толщу. Но оказалось, что даже самый крепкий лед однажды ломается. Сначала тихо — едва слышным хрустом.

Потом — с грохотом, который невозможно остановить.

Будто ледяная река, которую я годами держал подо льдом, не выдержала весеннего солнца и раскололась, выпуская наружу течение, которое я так долго пытался удержать.

Княжна закричала так громко, как не кричала при мне еще никогда.

— Неужели он толще, чем рукоять топора? — прошептал я.

Она лишь молча сглотнула. Похоже, Зара снова потеряла дар речи.

Мне стоило выйти из нее на мгновение, как непреодолимая жажда снова овладела всем моим телом, затмевая разум и подталкивая сделать все, лишь бы войти в нее снова и не покидать ее безупречное нутро никогда.

— Давай договоримся, что после тебе не будут каждую ночь во снах приходить лики святых. — приглушенно посмеялся я — И припоминать сегодняшнюю ночь.

Она ничего не ответила.

И не нужно, ласточка. Много ума не надо, чтобы понять, что после ты будешь обо всем жалеть.

Самому же мне тоже придется напоминать себе о том, что она дочь врага.

Но все это — потом. Все это — после.

Сейчас — одно лишь блаженство, одна лишь затянувшаяся казнь самой прекрасной девы во всей Руси.

Я входил в нее снова и снова, испытывая блаженство, неведомое ни самому Господу, ни самым нечистым силам, которые только покоятся на стороне Нави.

И вот тогда я понял, что все это время ходил по тонкому льду.

Я не знал, что буду испытывать к ней, когда только встретил ее, думал, что она мне безразлична, что она даже не достойна моей ненависти. Но все изменилось. Сейчас я ненавижу ее. И одновременно я очарован ею. Нет, не очарован. Я ею одержим. Как всякий грешник одержим бесами. Так же я одержим своей маленькой ласточкой.

Я зарылся руками в ее волосы. И толкнулся в нее снова, вцепившись в ремень на ее шее и натягивая его на себя. Несильно. Слегка. Ее стоны становились все громче, а прежде песочный тембр утратил былую мягкость и бархатистость, обрастая сухой, хрипотцой и шероховатостью. Так, будто покрылся ледяной коркой.

Я входил и выходил, а она выгибалась мне навстречу, прижимаясь липкой от пота щекой к моей руке. Ее волосы выглядели очень растрепанными, и меня это сильно раззадорило. Я толкнулся сильнее. Быстрее. Но пока все же сдерживая свою страсть, смешанную с накопившейся яростью, иначе я бы просто переломил ее, как тонкую ветвь, не выдержавшую тяжесть первого снега. Все-таки это у нее впервые. Я заставил себя вдохнуть глубже, словно вместе с воздухом пытался проглотить порочное желание ворваться в нее жестче, больнее, грубее. Страсть и гнев сплелись в такой тугой узел, что я уже не различал, какая из этих сил сильнее тянет меня к краю воображаемой пропасти.

— Твой топор был куда более нежным, чем ты, проклятый курощуп! ¹

С моих губ сорвался довольный смешок.

А сама то извиваешься подо мной в удовольствии, как змея. Тебе нравится, маленькая ласточка. Не лги себе, Зара.

И обзываться нехорошо. Курощуп…

Забавное прозвище для человека, чью тень многие женщины боялись увидеть рядом с собой.

Я знал этот страх. Знал, как они цепенели, когда слышали мое имя, как отводили взгляды от мешка на моей голове и как пытались забыть, кем я был, стоило мне переступить порог их покоев.

И меня это никогда не волновало.

Страх был привычным. Он сопровождал меня всю жизнь, словно вторая кожа. Я был груб в постели с женщинами, но никогда не использовал топор для их ублажения. Лишь княжна подстрекала меня выпускать всех своих чертей, таящихся глубоко в душе, наружу.

Ласточка была иной.

Она тоже боялась.

Только впервые я видел в чужом страхе не одно лишь желание отдалиться от меня. Не отвращение к палачу, скрывавшемуся под мешком.

Она смотрела на меня так, будто принимала меня без лица, пусть и пыталась стянуть мешок при любой возможности.

Она принимала во мне того, кто держал в руке топор. Того, кто вогнал его ей внутрь.

Вспомнив о топоре, я схватил его и прижал к верху бутона Зары, не прекращая толкаться в нее. Она прикусила губу и слегка улыбнулась, когда я начал водить им по кругу, доставляя ей непомерное удовольствие.

Я старался сдерживаться, как мог.

Никогда еще я не получал такого удовольствия с женщиной.

Когда я не на шутку ускорился, она судорожно вдохнула, крепко зажмурилась, и по тому, как напряглись черты ее лица, я понял, что она стоит на самом краю.

— Ты уже близко… — шепнул я ей в самое ухо, укусив и потянув за мочку.

От нее невозможно было оторваться.

Но когда у самого перед глазами разверзлась ослепительная белая вспышка, похожая на молнию среди ночного неба, и прилив наслаждения подступал все ближе, я понял, что еще мгновение — и последняя нить самообладания оборвется, и с превеликим трудом вырвался из нее.

Зара… Почти… Заря. Это имя… Означало… Рассвет. Как бы я старательно не сопротивлялся образам, возникшим перед глазами, но имя ее звучало не как проклятие, а как восход солнца, ворвавшийся в мою душу после многих лет темноты, вопреки тому, что я давно перестал ждать света.

И именно так можно было описать ощущение, когда мое семя изливалось на ее стройные, безупречные ноги. Утренняя заря, пробивавшаяся сквозь темные тучи.

В это ярчайшее в моей жизни мгновение мой взгляд устремился прямо в глаза княжны. Я видел: она тоже дошла до края. Тело ее извивалось в судорогах удовольствия, губы непроизвольно приоткрылись, а кисти рук сжались, подергиваясь.

Я прикрыл глаза и откинул голову назад, наслаждаясь последними отголосками блаженства, разливающегося по телу. Холодный ветер, без приглашения врывающийся внутрь шалаша, приятно обдувал вспотевшую спину.

Я выдохнул. И открыл глаза.

Зара лежала плашмя, вывернутая мной наизнанку, уставшая и изможденная, словно убитая.

Я небрежно смахнул мелкие капельки пота со своего тела, исподлобья посматривая на нее. Она еще не до конца осознала произошедшее.

Но уже совсем скоро Зара пришла в себя и засуетилась, стыдливо приспустила вниз сарафан, прикрывая наготу, словно внезапно опомнилась и пожалела о содеянном. Я усмехнулся. Она слегка отодвинулась от меня, будто не желала признавать, что между нами теперь пролегала не только ненависть, и та стена, которую она возводила между нами, сегодня дала трещину.

Я медленно натянул на себя штаны, не отрывая от нее издевательски дьявольского взгляда. Мне нравилось ее дразнить.

— Насмотрелся? — холодно бросила Зара, не поднимая глаз. — Или палачи всегда так долго любуются последствиями своих поступков?

Я медленно поправил вниз край мешка, покосившегося во время нашего порочного действа.

— Нет. Мы любуемся только теми, кто не держит своих обещаний.

Она вопросительно вскинула левую бровь.

— Ты пообещала перестать меня ненавидеть, если я докажу тебе, что могу приносить не только боль, но и удовольствие.

Она недовольно цокнула и закатила глаза.

— Не льсти себе. Одной удачной ночи слишком мало, чтобы искупить все остальное.

Я снова усмехнулся.

— Но достаточно, чтобы ты перестала вздрагивать от одного моего прикосновения.

Из ее груди вырвался раздраженный, почти звериный рык.

Ну давай, ласточка. Начинай делать вид, что это не ты была согласна на все, что я с тобой делал.

— Ты только и умеешь побеждать тех, кто слабее.

Я осторожно, почти бережно (что забавно) снял с шеи княжны ремень, застегнул его на поясе, все еще глядя прямо ей в глаза, и спокойно ответил:

— Забавно слышать это от женщины, которая только притворялась, что хочет меня остановить.

Она вспыхнула.

— Не смей делать вид, будто понимаешь мои мысли.

— Мысли — нет. Твои глаза — куда откровеннее.

Ее щеки горели, а ноздри раздувались от непреодолимой ярости и разрастающегося стыда.

Она стеснительно опустила глаза и забегала ими по настилу, раздраженно выдыхая сквозь стиснутые зубы. А затем фыркнула и резко отвернулась от меня, отодвигаясь как можно дальше.

Я хрипло рассмеялся в ответ.

— Теперь тебе придется стать мне женою, маленькая ласточка.

В этот момент ее ярость перелилась через край, и она сгребла в охапку сухую траву, покоившуюся под моим плащом, и грубо бросила в меня. Я даже не отмахнулся. Лишь громче рассмеялся, забрал окровавленный топор, замечая, с каким стыдом княжна на него посматривает, и вышел из шалаша, оставив княжну одну. Ей нужно было время прийти в себя и обдумать все, что случилось.

Пока я чистил топор, параллельно занимаясь костром, глаза то и дело поглядывали в сторону шалаша, посматривая за княжной. Я почувствовал, что всерьез переживаю за ее самочувствие. Проклятье! Остолбень! Держи себя в руках.

Княжна долго возилась и копошилась, перебирая ветки под плащом, на котором лежала, забавляя и развлекая этим меня. Пока наконец не уснула.

Я вернулся в шалаш. Из груди вырвался тихий, усталый вздох, который я тут же попытался подавить, словно даже он был способен выдать меня с головой.

Зара спала, свернувшись под своей шерстяной мантией, укрываясь ею до самого подбородка и вцепившись в ткань так, будто кто-то мог отобрать ее у нее, пока она спит. Я не зло усмехнулся. Мерзлячка.

Я задержал взгляд на ее лице дольше, чем позволял себе раньше, и тут же нахмурился, раздражаясь не на нее — на себя. Мне не нравилось это чувство. Не нравилось, что я начал замечать не только ее упрямство, не только происхождение, не только имя ее отца, которое столько лет жгло во мне ненависть.

Теперь я видел то, что покоилось у нее на душе.

И это пугало меня, хотя раньше в жизни я почти ничего не боялся.

Как быстро все меняется, Яр. С ее приходом в твою жизнь…

Я тихо посмеялся в лицо собственной слабости и отвернулся.

Нет. Я не позволю себе забыть, кем она была. Не позволю сердцу переписать то, что кровью было высечено в моей памяти.

Пусть она не была в том виновна, но все же княжна была дочерью того, кого я поклялся проклинать до последнего вздоха.

Но когда я снова посмотрел на нее, первым, о чем я подумал, было не возмездие.

Я взмахнул рукой — совсем не так, как я обычно это делал и совсем не для того, что обычно совершал… И обвел ее силуэт, не касаясь ее тела, лишь рисуя очертания в воздухе.

Противоречивые мысли застилали мой разум.

Я тряхнул головой, но это не помогало. Мне впервые было страшно ложиться спать. Я боялся того, что она рядом и может вызвать во мне те чувства, которые я не желал испытывать.

Ветер, как я и предполагал, разыгрался не на шутку. Мотал шалаш, пытаясь сорвать ветки, но те были плотно скреплены моими руками. Он шумел снаружи, глухо и надоедливо, словно пытался еще больше сбить меня с толку.

Лишь усталость побудила меня прилечь рядом с княжной, перед этим натянув задранное ей покрывало вниз, чтобы закрыть выглянувшую пятку. Усталость же и заставила меня сомкнуть веки и погрузиться в сон.

Снег медленно падает вверх, исчезая между черными соснами, будто небо и земля вдруг поменялись местами.

Впереди мелькает маленькая фигурка.

Она идет босиком.

Легкие светлые волосы колышутся от ветра, которого здесь нет.

До нее остается всего несколько шагов.

Еще немного.

Еще…

Она останавливается.

Не оборачивается.

Лишь медленно поднимает маленькую ладонь, словно знает, что я стою за спиной.

Я тоже поднимаю руку.

Между нашими пальцами остается всего одно прикосновение.

Но вдруг весь лес вплоть до воздуха в нем начинает трещать.

По белому снегу одна за другой расползаются глубокие черные трещины, будто сама земля больше не в силах удерживать то, что столько лет скрывала под собой.

Фигурка наконец поворачивает голову.

Лица нет. Только ослепительный белый свет.

Он становится все ярче.

Я невольно зажмуриваюсь.

Когда открываю глаза снова, передо мной уже никого нет. Лишь на снег медленно опускается одинокое воронье перо. Символ нашего княжества.

Оно касается земли…

…и рассыпается в холодную серую золу.

— Агафья… Агафьюшка… Прости, что не сберег тебя твой старший брат.

Я резко открыл глаза. Несколько мгновений ушло на то, чтобы понять, где заканчивается сон и начинается явь.

Утренний свет уже пробивался внутрь сквозь частые ветки шалаша.

Рядом сидела Зара.

Она уже проснулась.

Опустив голову, медленно перебирала пальцами распустившиеся косы, терпеливо разделяя спутанные пряди и одну за другой убирая их за спину. Сон еще не успел сойти с ее лица, и движения были неторопливыми, почти задумчивыми.