Ледяной взмах

Я усмехнулся. А она учится на ходу.

Я же опустился на колено у кромки снега и провел лезвием топора по белому насту, смывая с него следы свежей крови от ударов. Очистил его от налипшего снега, затем достал небольшой кусок ткани и принялся тщательно вытирать каждую царапину на металле, будто в этом было что-то большее, чем обычная забота об оружии.

Топор был единственным, что никогда не предавало меня.

Холодное железо не задавало вопросов. Не смотрело на меня с ненавистью. Не заставляло вспоминать, что под грудной клеткой у меня все еще билось сердце, которое я столько лет пытался превратить в камень.

Но сегодня мои мысли почему-то были не о стали.

О ней.

О том, как она смотрела на меня. О том, как упрямо пыталась сохранить свою гордость даже тогда, когда усталость брала верх. О том, как в ее голосе, прежде полном лишь презрения, теперь иногда появлялось что-то другое — едва заметное, почти неуловимое.

Я нахмурился, поймав себя на этой мысли.

Я лишь развлекаюсь.

Черт.

Это не похоже на развлечение, Яр.

Я резко провел тканью по лезвию, будто хотел стереть не грязь, а собственные мысли, которые становились все более опасными. Я не должен был замечать в ней ничего, кроме имени, которое столько лет связывалось у меня с болью и местью.

Но почему-то замечал.

— Яр, — окликнула она.

Я молча повернулся в ее сторону и выжидательно посмотрел в большие голубо-янтарные глаза.

— Теперь мы можем отправиться на могилу моей матери? — вспомнила княжна, и пока она произносила эти слова, в них блеснула надежда.

Я замер всего на мгновение.

Я обещал ей.

И я сдержу слово. Я всегда его держу.

— Да. Но сперва нам нужно приготовить место для ночлега и запастись едой.

Она молча кивнула, и мы принялись за работу. Удивительно, но она все время терпеливо молчала, покорно следуя за каждому моему указанию.

Когда мы углубились в лес, где снег еще не успел окончательно скрыть все тайны земли, я собирал сухие ветви для костра, а Зара шла рядом, внимательно всматриваясь под ноги, словно пыталась запомнить каждую тропинку этого чужого для нее места.

Ранний зимний лес казался мертвым лишь на первый взгляд. Под белым покрывалом все еще жила жизнь.

Я остановился у старого дерева, прямо на стволе которого из-под снега пробивались небольшие шляпки грибов — поздних опят. Даже с приходом холодов лес не переставал отдавать то, чем мог прокормить заблудшего путника.

— Собери все. — указал я Заре, подойдя к стволу.

Зара вытаращила глаза на грибы, что золотились на черном дереве.

Я провёл пальцами по шляпке одного из них, стряхивая с неё крупинки снега. Гриб был холодным и влажным, почти ледяным на ощупь. Я обхватил его у самого основания, там, где тонкая ножка уходила в потемневшую кору, и потянул на себя. Сначала он лишь качнулся, прячась между щепками. Я надавил сильнее, повернул его в пальцах, и наконец почувствовал короткий хруст: ножка поддалась, оставив в древесине тёмное влажное место.

— Разве грибы растут зимой?

Я едва заметно усмехнулся.

— Некоторые растут. — Зара пристально смотрела на мою руку, в которой уже красовался гриб. Я покрутил его перед княжной. — Это зимний опенок.

— Откуда ты все это знаешь?

Она выхватила гриб у меня из пальцев и покорно принялась собирать остальные, складывая в подол сарафана.

— Я же не княжна. — усмехнулся я. — Да и жил в лесу, к тому же. Многое повидал.

Она собрала все грибы до последнего и мы пошли обратно.

— Завтра зайца поймаю. Будет сытнее.

Княжна сглотнула и содрогнулась так, будто впервые узнала, что зайцев убивают, прежде чем они оказываются у нее на столе. Потом перевела взгляд на меня. Будто бы это ее успокаивало...

Я продолжал собирать крепкие ветви, пока мы не вернулись на выбранное мной место для ночлега.

— А ты что делаешь? — спросила она меня наконец, глядя на ветки в моих руках.

— Строю шалаш, пока не стемнело.

Она нахмурилась.

— Но зачем? В прошлый раз обошлись без него...

Я воткнул топор в землю и посмотрел на темнеющий между деревьями лес.

— Мы не дойдем так, нам нужна лошадь. Сегодня ночь будет холодная. — я поднял руку, ловя холодные порывы зимнего ветра. — В шалаше мы можем укрыться от ветра.

В ее взгляде только прибавилось недоумения.

Но вдохнув воздух, который становился все морознее и все больше походил на настоящий, зимний, она сощурилась.

— Поэтому дойдем завтра до одного места и возьмем лошадь там.

Она промолчала. Даже не полюбопытствовала, куда именно нужно идти.

Что ж.

Похвально, маленькая ласточка.

Я основательно взялся за работу.

После того, как разжег костер, сразу выбрал место, где нас не продувал бы ветер: между двумя старыми деревьями, чьи толстые стволы хоть немного защищали от зимней стужи. Снег пришлось расчистить до самой земли, а затем я выложил пол будущего жилища еловыми ветвями — несколько слоев, один поверх другого, чтобы холод от промерзшей почвы не пробирался сквозь одежду.

Зара молча наблюдала, как я таскал жерди, подбирал самые ровные ветви и связывал их между собой ремнями, но в какой-то момент ушла копошиться среди припасов и заниматься приготовлением ужина.

Каркас получился простой, но крепкий — такой, какой должен быть у человека, который не собирается оставаться здесь надолго, но хочет встретить холодную ночь живым.

Я натянул сверху рваные куски ткани, закрепляя их так, чтобы снег не просачивался внутрь, а ветер не гулял между щелями.

Затем я сгреб с костра угли, мешая Заре готовить (она пару раз фыркнула и закатила глаза, но вроде как справилась).

Я засыпал золой поверхность земли внутри шалаша, выбирая только теплые угли, которые еще хранили в себе остатки огня. Дав ей немного остыть, я уложил еловые ветви, снял с себя меховой плащ и расстелил поверх лапника. Настил должен был нагреться к нашему приходу.

Внутри уже было тепло: запах хвои смешался с дымом, а мех на моей мантии постепенно нагревался.

Я обернулся на Зару. Она успела приготовить на костре кашу с грибами. На этот раз ловче, чем вчера. Быстро учишься, маленькая ласточка.

— Теперь можно идти. — скомандовал я. — на могилу твоей матери.

В этом было что-то странное — идти к месту, которое должно было быть самым родным на свете, и не знать пути к нему. Но ярость отца Зары стерла все самое дорогое в ее жизни.

Я вел ее дальше от шалаша, туда, где Холодный лес становился гуще, где старые деревья переплетали ветви так тесно, что дневной свет едва пробивался сквозь них. Под ногами хрустели сухие ветви, покрытые инеем, а узкая звериная тропа то исчезала среди мха, то снова появлялась между корнями вековых сосен.

— Опять пустоты? — спросила она, когда я взял палку и схватил ее за руку.

Я кивнул.

— Мы окружены ими со всех сторон, Зара. Иначе нас бы уже давно настигли стражники. — я ткнул палкой в землю и повел ее дальше.

Миновав пустоты, мы настигли череду маленьких холмиков. Княжна все чаще оглядывалась по сторонам, изумленно вытаращив глаза на великолепие природы Холодного леса.

Здесь давно не было следов людей. Ни костров, ни свежих следов телег, ни голосов охотников. Только ветер, шевеливший голые ветви, и тишина, которая казалась слишком глубокой для обычного леса.

— Ты уверен, что мы идем правильно? — тихо спросила Зара.

Я посмотрел на нее.

— Нет.

Она удивленно нахмурилась.

— Нет?

— Я уверен только в том, что такие места сами находятся. Даже если люди плохо помнят пути к ним.

Мы прошли еще немного, пока причудливые изогнутые деревья не начали редеть. Впереди показался небольшой склон, скрытый от остального леса, словно сама земля когда-то решила спрятать его от чужих глаз.

— Кажется… пришли.

Я остановился первым и окинул взглядом небольшую поляну, затерявшуюся среди старых сосен. Почти вся она уже заросла высокой травой, сквозь которую пробивалась сухая трава, а посреди возвышался невысокий земляной холм, укутанный не толстым слоем снега. Над ним, чуть накренившись, стоял старый дубовый крест, почерневший от бесчисленных дождей и зимних морозов. Время успело сгладить следы человеческих рук, изъесть древесину глубокими трещинами, и лишь вырезанный когда-то знак распятия еще угадывался под слоями почерневшей смолы.

Я перевел взгляд на Зару.

Она ничего не спросила.

Лишь сделала один осторожный шаг вперед, потом другой, словно боялась, что одно неосторожное движение способно разрушить последние следы надежды на знакомство с той женщиной, чей голос она никогда не смогла бы вспомнить.

Ее дыхание стало тише, медленнее…

Плечи, всегда расправленные с княжеской гордостью, едва заметно опустились.

Она медленно опустилась на колени, провела дрогнувшими пальцами по снегу, словно надеялась почувствовать сквозь землю материнское тепло, а затем сняла что-то с волос.

Зара долго держала это в ладонях, бережно перебирая большим пальцем.

— Я не знаю, твое ли это, матушка...

И только потом положила у подножия креста.

Дальше она молчала.

Но иногда молчание говорит гораздо громче слез.

Когда мы уже возвращались обратно, она долго смотрела себе под ноги, пока наконец не нарушила тишину.

— Если отец так любил мать… почему он никогда сюда не приходит?

Я несколько мгновений молчал.

— Может быть, приходит.

Она покачала головой.

— Нет. Здесь слишком тихо. За этим местом давно никто не ухаживал.

Я еще раз оглянулся на одинокий крест, исчезавший между деревьями.

— Боль меняет людей по-разному.

Она подняла на меня глаза.

— Вероятно… его боль изменила именно так.

Я не стал больше ничего объяснять.

Есть люди, которые приходят к могилам каждый год, потому что не умеют отпускать.

И есть другие.

Те, кто однажды понимает, что не способны больше смотреть на холодную землю, под которой осталось единственное, что они по-настоящему любили.

И тогда они начинают делать вид, будто этой земли вовсе не существует.

Не потому, что забыли, а потому что помнят слишком хорошо.

Мы вернулись к шалашу, когда уже начало темнеть, а княжна все еще не могла прийти в себя, будто не в состоянии была проснуться от неприятного сна.

Даже когда я подогрел кашу с грибами на костре, растопил снег, чтобы получить воду, и расставил все это перед ней, она не притронулась ни к тому, ни к другому.

— Ешь.

Она даже не повернула головы.

Я нахмурился.

Раньше она была бойкой и надоедливой, смотрела так, будто готова была бросить вызов всему миру, а теперь сидела передо мной тихая и потерянная, словно кто-то потушил огонь в ее глазах и ту увлеченность, которой она так отчаянно держалась.

— Зара.

Она медленно подняла взгляд.

Я взял ложку и поднес к ее губам.

— Не заставляй меня повторять.

Она раздраженно выдохнула, но все же послушалась.

Несколько мгновений мы молчали. Она принимала еду скорее из упрямства, чем из желания, а я делал вид, будто это лишь необходимость, будто меня не волнует, что она снова может забыть о себе, если останется наедине со своими мыслями.

Когда она неловко отвернулась, комок каши остался у края ее губ.

Я заметил это раньше, чем успел подумать.

Провел большим пальцем, стирая ее.

Зара замерла.

И я тоже.

Словно не в силах больше терпеть внезапное необъяснимое чувство, возникшее перед нами, я встал и направился в сторону шалаша.

— Теперь — спать. Нам нужны силы. — я положил миску, встал и направился к шалашу.

Краем глаза заметил, что княжна даже не двинулась с места. Я остановился, обернулся на нее и покачал головой.

Пытаясь подбодрить ее, я преодолел расстояние между нами в несколько широких шагов и поднял ее одной рукой, перекидывая другой себе на плечо так, чтобы ее голова и туловище свисали по моей спине, а ноги остались у груди.

— Что ты делаешь? Отпусти меня! — она брыкалась что есть мочи.

Я молча понес ее к шалашу. Ее ножки метались туда-сюда, ударяя меня по груди сапожками так легонько, словно она была перышком. И на вес — тоже.

— Ляг. Опробуй.

Я нагнулся и, войдя внутрь шалаша, осторожно уложил ее на самодельную постель. Она наконец перестала сопротивляться. Потрогала настил и даже слегка улыбнулась.

— Осваивайся.

Я сходил к костру и принес в ладонях кружку с горячим настоем из осенних трав. В нём пахло собранными мною когда-то травами: сушёной мятой, зверобоем и полынью — горьковатый запах напоминал о том, что даже в самом холодном времени года природа ещё оставляет после себя следы жизни.

Я протянул Заре деревянную кружку (которую я прихватил ей, чтобы она не пила больше из пугающего ее черепа) пальцами, будто пыталась согреть не только руки, но и мысли.

А себе я снова достал череп.

Он лежал в моей котомке так привычно и спокойно, словно был не останком, а частью моей собственной души, которую я носил с собой все эти годы.

Я видел и знал, что Зара боится меня до скрежета зубов. Иногда мне это нравилось, но сейчас я почему-то не хотел пугать ее.

Сквозь шалаш пробивался приглушенный свет костра, словно напрашивался приютиться, погостить внутри, среди нас.

Зара задумчиво всматривалась в отдаленные языки пламени.

За тонкими стенами из ветвей и сухой травы шептал ветер, перебирая листья, словно кто-то невидимый ходил вокруг нашего убежища.

Перед нами медленно догорал огонь. Пламя бросало рыжие отблески на стены шалаша, выхватывая из темноты наши лица, а затем снова прятало их в тени.

— Откуда ты так хорошо знаешь историю? Про моего отца и Ратибора? — неожиданно спросила княжна.

Она чуть нахмурилась, продолжая смотреть на меня поверх кружки. В её голосе звучало любопытство, но за ним я слышал осторожность — словно она боялась сделать лишний шаг ко мне.

Я провёл большим пальцем по краю чаши-черепа и не спешил отвечать. Пусть ждёт. Пусть почувствует хотя бы малую часть того страха, который испытывали все они.

— Кто твоя сестра? Как она погибла?

Я усмехнулся. Это уже заходит слишком далеко, маленькая ласточка, и становится опасным.

Я заметил, как дрогнули её пальцы. Она пыталась скрыть это движение, но я видел каждую мелочь.

— Слишком много вопросов, маленькая ласточка. — приглушенно прошептал я. Так, чтобы мой тембр напугал ее. Меня снова это забавляло.

Она отвела взгляд, будто мои слова оставили на ней невидимый след. Несколько мгновений слышался только треск веток в огне.

— Ты прав.

Она резко замолчала. Потом поставила пустую кружку у входа, легла и отвернулась на другой бок.

Её силуэт стал дальше, хотя между нами оставалось всего несколько шагов. Она словно снова воздвигла стену, за которой пряталась от меня.

Я смотрел на её спину и впервые за долгое время не находил в этом привычного раздражения. Только странное, почти незнакомое чувство — будто передо мной был не враг, а человек, которому тоже пришлось слишком много вынести.

— Я всегда была слишком громкой. Всем мешала. Поэтому батюшка и приказал меня казнить.

Она замокла на миг, а потом закончила:

— Не хочу мешать еще и тебе.

Её голос стал тише. В нём больше не было прежней колкости. Только усталость человека, который слишком долго просил прощения за само своё существование.

Огонь между нами вспыхнул ярче, и на мгновение мне показалось, что тело княжны стало таким маленьким, будто я видел не княжну, а ту девочку, которой когда-то никто не позволил быть собой.

Я медленно выдохнул.

— Что если я скажу, что твой отец — единственная причина, по которой я не выношу тебя.

Она сразу повернулась ко мне. В её глазах мелькнуло непонимание, сопровождающееся тревогой.

— Это он расправился с твоей сестрой?

Я промолчал. По взгляду я догадался: она поняла, что это означало согласие.

Внутри меня снова поднялось то старое чувство — холодное, тяжёлое, как зимний камень. То, что годами держало меня на ногах.

— Именно поэтому вся моя жизнь направлена на то, чтобы отомстить ему.

Слова повисли между нами, как холодный приговор.

Я смотрел на неё и видел перед собой не дочь врага, не ту, кого мне велено было ненавидеть.

Я видел единственную нить, которая связывала меня с человеком, укравшим у меня всё.

Я сжал челюсть, пытаясь подавить то, что не должно было появляться внутри меня.

Но память оказалась сильнее.

— Именно поэтому сначала я хотел использовать тебя. — признался я честно, подвинув ее ближе к себе чуть ближе, так легко как какое-то невесомое перышко. — а потом — убить.

Взгляд сам пал на ее очаровательную лебединую шею. Рука тотчас потянулась к ее горлу и резко сжала, а глаза тотчас метнулись вверх, встретившись с ее взглядом. Зрачки ее расширились.

Пытаясь сделать вдох, Зара вытянула шею, словно это как-то могло ей помочь. Но всего через мгновение я ослабил хватку, не замечая, что отпустил ее раньше, чем собирался.

— Значит, хочешь и сейчас? — кашляя, спросила она.

Я чуть склонил голову.

— Сейчас я уже не уверен, чего хочу больше.

Она потянулась рукой к покрасневшей шее, но я остановил ее властным движением, поймав ее ладонь своей.

— Увидеть, как ты боишься меня… или как навсегда перестанешь бояться. Лишив свою прекрасную шею такой наивной головки.

Я провел свободной рукой по ее волосам. Нежно, но хищно, с той неторопливостью, с какой сокол кружит над добычей, прежде чем спикировать и схватить ее.

Она замерла в ожидании. Я крепко сжал ее ладонь в своей, но она все никак не хотела принимать поражение.

— Я тебя не боюсь. — неуверенно бросила Зара, поспешно отводя взгляд и стараясь не обращать внимание на то, что тепло потихоньку вытесняется из тонкой кожи под ее пальцами.

— Лжёшь.

— Нет.

Я приблизился ещё на мгновение.

— Тогда посмотри мне в глаза и скажи это ещё раз.

Зара подняла взгляд. Упрямая, бледная, почти не дышащая.

— Я тебя не боюсь.

Я смотрел на неё несколько долгих мгновений. А затем приблизился к ее ухо и тихо прошептал:

— Вот теперь мне захотелось проверить.

С этими словами я взобрался на нее, опираясь ладонью на настил прямо у ее головы, и медленно подвернул мешок.

Она застыла в сковавшем ее страхе, пристально проследив за этим движением. Затем приоткрыла рот, уставившись на мои губы, открывшиеся ее взору. Она смотрела так, будто пыталась отыскать в моем лице хотя бы крупицу милосердия. Напрасно.

Я провел большим пальцем по ее подбородку, заставляя поднять голову выше. Ее ресницы дрогнули, но взгляда она не отвела. Упрямая. Даже сейчас.

— Я знаю, что тебе страшно. — уведомил я ее почти шепотом.

Она ничего не ответила. Только судорожно сглотнула.

Тогда я наклонился совсем близко. Наши вздохи смешались. Она тотчас же отвернула лицо, но я мягко, почти обманчиво бережно, поймал ее за подбородок и заставил вновь посмотреть на меня.

— Не прячься.

Ее страх ударил в голову сильнее самой крепкой медовухи.

Что-то темное, дикое, давно погребенное под годами крови и казней, вдруг сорвалось с цепи. Я чувствовал, как ненависть, которую должен был испытывать к ней, смешивается с желанием сломать последнюю преграду между нами, и от этой мысли внутри становилось почти невыносимо.

— Будь ты проклята… — процедил я сквозь зубы.

В следующее мгновение я рванул ее к себе так резко, что она не успела даже вдохнуть, и жадно, почти яростно впился в ее губы.

Язык рьяно ворвался внутрь, выплескивая накопившееся за день желание. По правде говоря, после нашего поцелуя я то и дело прогонял мысль о ее сладких губах.

— Не надо! — закричала она, разрывая поцелуй, сразу, как только по-настоящему осознала, что происходит между нами. — Это грех... Лучше и правда убей меня.

Мы уже проходили это, княжна… Правда, не довели до конца.

Я на мгновение замер и отстранился. Лениво склонил голову на бок, на что она ответила смущением, проступившим на ее щеках. А потом я потянулся за топором, прислоненным к внутренней стене шалаша для надежной самообороны в случае ночного нападения.

— Поаккуратнее, княжна… С палачами в такое не играют.

Я взял в руки топор и совершил свой знаменитый ледяной взмах, о котором шептался весь народ в Сиверском княжестве.

— Ваше последнее желание? — я вопросительно вскинул брови, и они наверняка спрятались под мешком.

Ее глаза застыли на лезвии, зрачки увеличились, а грудь ходила ходуном.

Я почувствовал, как страх, уже исходящий от княжны, разлился по ее телу новой, сильнейшей волной, и в штанах тотчас стало еще теснее.

— Отвечай. — приказал я невозмутимо, вдыхая в себя запах ее страха.

Глубоко. Неотвратимо. Так, чтобы он впитался в меня полностью. Она почти свернулась калачиком, невольно прикрывая лицо рукой.

И тут я понял, что она подумала, будто я и вправду собираюсь казнить ее.

— Я… мое последнее желание… — Она зажмурилась, ожидая, что я вот-вот опущу топор, лишая ее головы. А затем неожиданно выдала, — Хочу признаться. Хочу, чтобы ты знал. Ты показал мне кое-что большее, чем жизнь в плену стен княжеского терема.

Я усмехнулся. Но внутри что-то екнуло и будто ликовало от ее слов. Неужели мне приятно ее признание?

— Желание не принимается. Это я уже знаю.

Она медленно распахнула глаза.

— Есть ли у Вас другое желание, княжна?

Молчание затянулось.

— Хочу… узнать, что такое настоящая свобода.

Я покрутил топор в ладони, не отрывая от нее взгляда.

— Боюсь снова тебя разочаровать. Смерть и есть самая настоящая свобода.

Я всегда был убежден, что смерть приносит освобождение. Особенно когда моя жизнь обрела лишь одну единственную цель: месть.

Это неплохо помогало мне в казнях, в тот момент, когда я осознавал, что человека мне уже не спасти.

Я медленно опустил топор, пристально следя за ее взглядом. Она же следила за оружием — с не меньшим вниманием.

Холодное лезвие коснулось ткани ее сарафана, а затем пробралось внутрь.

Она вздрогнула, почувствовав холод на своей коже.

Я неторопливо приподнял край ткани, позволяя стали скользнуть выше.

От следующего — более долгого — прикосновения холодного лезвия к только согревшемуся телу, княжна резко втянула воздух.

— Потерпи, маленькая ласточка, — произнес я почти безмятежно. — Это только начало.

Рука довела топор до внутренней стороны бедра и наконец прикоснулась к самому сокровенному. Зара не дышала.

Я медленно обвел ее вход тыльной стороной лезвия. Княжна сжала челюсть, стараясь не издавать ни звука, и вся напрягаясь.

Черт побери, что я делаю? Самое время остановиться, Яр! Ты развлекаешься, а не ищешь себе невесту.

Но мое тело, которое всегда беспрекословно выполняло каждый мой приказ, служа мне верой и правдой, теперь будто перестало подчиняться голосу в моей голове.

Рука жила своей жизнью.

Я водил ей по ее центру так томно и медленно, что вскоре на ее висках выступили маленькие капельки пота. Затем я резко отдернул руку и перевернул топор в воздухе, так неожиданно и быстро, что княжна не смогла больше сдерживать рвущийся из груди крик.

Лезвие со свистом рассекло холодный воздух и, пойманное моей ладонью без единого лишнего движения, замерло так , будто и не покидало руки. Теперь рукоять смотрела вперед, а лезвие вновь опустилось вниз, не угрожая ей, а лишь напоминая, кто здесь держит власть.

После я медленно приблизился, скользнул топором по ее стройной ноге вверх и резко ввел в нее самую толстую часть рукояти. Неглубоко. Очень неглубоко. Ей нужно привыкнуть.

Княжна закричала.

— Что ты делаешь? — припозднившись, она воспротивилась вслух всему происходящему.

Но не отстранилась. Лишь судорожно вцепилась пальцами в край своей одежды, будто только это не позволяло ей потерять остатки самообладания. А другой рукой уперлась в мою грудь.

Вместо ответа я закрыл глаза от нарастающего внутри возбуждения и удовольствия.

— Это же… — но она не успела договорить. Ее слова оборвались, потому что в этот момент я ввел рукоять чуть глубже. Совсем чуть-чуть.

— Что такое, маленькая ласточка? Ты потеряла дар речи?

Княжна судорожно сглотнула: На ее шее дрогнула тонкая жилка.

— Больно. — призналась она.

— Еще бы.

Она приоткрыла свой маленький рот, оттопырив нижнюю губу — пухлую, манящую, подстрекающую прокусить нежную алую кожу.

Но я не успел сделать это, потому что Зара опередила меня. Она так заманчиво впилась зубами в губу, сдерживая слова, которые сейчас могли стоить ей жизни. Потому что я готов был разорвать эту хрупкую и беззащитную ласточку на куски.