Ледяной взмах

Он продолжал точить. Час. Два. Три.

В какой-то момент я не выдержала и раздраженно спросила:

— Ты совсем не собираешься спать?

Рука Яра на миг задержалась у лезвия, словно он проверял, не послышалось ли ему. А потом снова продолжила натачивать его.

— Немного. — ответил он коротко.

— Почему?

— Во сне люди становятся беспомощными.

— А мешок? Не снимешь? — я искренне не понимала, как можно спать в этом мешке из грубой ткани.

— Тепло.

Этот ответ удовлетворил меня (особенно учитывая его оголенное в других местах тело), и я подняла взгляд к небу. Среди бескрайнего полотна тьмы одинокая луна висела над Холодным лесом, холодная и равнодушная ко всему, что происходило под ней. Ее бледный свет ложился на верхушки вековых сосен, пробирался сквозь голые ветви и тонкими серебряными нитями растекался по снегу, превращая лес в небылицу — будто не Явь то была, а забытая страница старой летописи. Казалось, сама луна была древнее всех наших ссор, войн и обид. Она смотрела на князей, которые когда-то поднимали мечи друг против друга, на тех, кто умирал в этой земле, на тех, кто оставался жить с их болью, — и молчала. Может быть, для нее человеческое горе было лишь мгновением, коротким вздохом среди вечности. А я лежала под этим холодным светом и пыталась понять, как всего за одну ночь весь мой мир мог стать чужим.

И тогда я снова обратилась к палачу.

— Тебе не снятся лица? Казненных…

Он долго молчал.

— Нет.

— Почему?

Он повернул голову ко мне.

— Я никогда не смотрю им в глаза.

Наконец палач отложил топор, поднялся, подбросил в костер еще несколько поленьев, дождался, пока сухая древесина с треском займется пламенем, и вновь улегся на землю рядом со мной. На этот раз ближе. Слишком близко. Между нами оставалось всего несколько ладоней, и я вдруг с пугающей отчетливостью ощутила его присутствие. Стоило ему лишь слегка повернуться — и наши плечи почти соприкоснулись бы. Сердце почему-то вновь сбилось с ритма.

Что со мной? За всю жизнь мне ни разу не доводилось проводить ночь рядом с мужчиной. Тем более с тем, чьи руки без колебаний опускали плаху на человеческие шеи.

Мне следовало бояться. Следовало отодвинуться. Но вместо этого я лишь сильнее натянула меховую накидку до самого подбородка и замерла, боясь лишний раз пошевелиться, словно одно неосторожное движение могло нарушить что-то невидимое, возникшее между нами. Я вспомнила топор. Чертово искушение. Чертово грехопадение. Сердце забилось еще чаще.

Я чувствовала исходящее от него тепло, смешанное уже привычным запахом крови и холодного железа. Господи… Когда я успела привыкнуть к нему? Когда этот запах, который еще совсем недавно заставлял меня содрогаться, перестал казаться мне чужим? Когда человек, чьего имени я боялась произносить, стал тем, чье дыхание рядом со мной приносило странное спокойствие? Это было неправильно. Наверное, именно так и начинаются самые страшные ошибки — не с громких клятв и необдуманных поступков, а с маленьких вещей, которые ты сначала даже не замечаешь. С того, что перестаешь вздрагивать. С того, что начинаешь верить тому, кому не следует. Я вновь взглянула на Яра. Он глядел на небо, будто изучая звезды, и в отблесках огня его лицо казалось еще более непроницаемым: тени скрывали резкие черты, а холщовый мешок, как всегда, прятал лицо, будто его у него и не было. Странно. Я знала о нем так много и одновременно почти ничего. Я знала, сколько людей он лишил жизни. Знала, каким его видели другие. Но он совершал так много противоречивых поступков, что я так и не поняла главного. Осталось ли в нем хоть что-то от человека? Я сама не заметила, как начала смотреть на него дольше, чем следовало. Словно пыталась найти ответ в его молчании, в движениях рук, в том, как он спокойно лежал у огня после разговора о смерти.

— Ты смотришь так, будто снова хочешь что-то спросить.

Он даже не взглянул на меня. Его взгляд по-прежнему был устремлен в небо. И к моему удивлению он был спокоен. Как? Неужели он снизошел до того, чтобы выслушать каждый мой вопрос? А ведь раньше он сказал бы, что я опять сую нос куда не надо…

— Хочу.

Он едва заметно пододвинулся ближе ко мне.

— Тогда спрашивай.

— Мне страшно.

Яр кивнул.

— Было бы странно, если бы ты не боялась.

Никаких утешений. Наконец я узнаю своего палача. Своего? Ну, то есть… Палача своего отца… Проклятье!

— Ты когда-нибудь хоть к какому-нибудь испытывал жалость?

Я не понимала, на кого больше злюсь и кому больше удивляюсь: ему или себе…

Он долго молчал.

— Жалость… — он выговорил это слово натужно, словно это давалось ему с большим трудом, — она плохой помощник палача.

Я повернула голову в противоположную от него сторону.

— А человеку… Человеку хороший помощник?

Он спокойно ответил.

— Человеку — иногда.

Все-таки с ним я чувствую себя… лучше. Я не знаю, почему, но не могу это отрицать. Будь он до конца жизни палачом и убийцей, я так чувствую.

С этими мыслями я перевернулась на другой бок, подкладывая под голову ладони для удобства.

Прошло еще немного времени, как я поняла, что больше не могу бороться с накопившейся усталостью. И тогда я провалилась в сон.

***

Я проснулась еще до рассвета. Сперва я не поняла, где нахожусь. Не было привычного полога над кроватью, не было тишины покоев, не было тяжелого запаха воска и дерева, к которому я привыкла с детства. Вместо этого над головой раскинулось темное небо, а где-то рядом тихо потрескивал почти догоревший костер.

Холодный лес.

Я медленно открыла глаза и несколько мгновений просто лежала неподвижно, позволяя памяти вернуться.

Рассказ Яра.

Алёна.

Устинья.

Я повернула голову. Палач спал рядом. Впервые я увидела его таким — не человеком, от которого ждали смерти, не тем, чье имя произносили с ужасом, а просто уставшим мужчиной, который наконец позволил себе закрыть глаза. Он лежал неподвижно, одной рукой почти касаясь земли у костра, будто даже во сне оставался готовым проснуться от малейшего звука.

Осторожно поднявшись, я старалась не потревожить его сон. Пока я переплетала косу (делать это самой оказалось не так уже и трудно), одна мысль не давала мне покоя.

Могила матери.

Во сне я пыталась представить ее лицо, хотя у меня не было ни единого воспоминания. Пыталась понять, какими были ее руки, ее голос, ее взгляд. Но ничего не знала. У меня осталось только имя: доброе, легкое, такое, от которого на душе становилось спокойнее.

Алёна.

И место, где она лежала. Может быть, я никогда не смогу вернуть то, чего лишилась. Не смогу услышать ее голос. Не смогу почувствовать ее объятия. Но я хотя бы могла прийти к ней. Хотя бы один раз...

Я проверила Яра и убедилась: он все еще спал, и тогда я поднялась на ноги. Мне нужно было увидеть ее. Прямо сейчас. Нет, не мне даже, а той девочке внутри меня, которая слишком поздно узнала, что у нее когда-то была мать.

С этими мыслями я направилась туда, словно привороженная. Не оборачиваясь. Не думая больше ни о чем. Пока за спиной вдруг не раздалось:

— И куда же ты собралась без меня, маленькая ласточка?

Я замерла на месте.

Как он...

А потом меня вдруг охватила совершенно детская, нелепая мысль.

Я не придумала ничего лучше, чем бежать, и резко сорвалась с места. Глупая. Палач был намного быстрее меня. Не успела сделать и нескольких шагов, как тяжелые быстрые шаги раздались совсем рядом. Еще миг — и крепкие пальцы сомкнулись на моем запястье.

Он резко скрутил мою руку, зажимая ее у локтя и впечатывая меня передом в дерево.

Я вскрикнула. Лицо больно царапнула кора.

— Ты хотела от меня сбежать?

Он что, совсем обезумел? Или… Просто испугался? Лучше бы я и правда убежала от него… Вот только… куда? У меня ведь никого теперь нет.

Палач зарычал: громко и низко, точно сам был волком или другим хищным зверем.

— Отвечай!

Он прижал меня плотнее к дереву.

— Нет… Я хотела… Хотела отыскать могилу матери! И вообще! Какое тебе до меня дело?!

— Ты понимаешь, что могла погибнуть? В лесу полно волков. А пустоты? Как бы ты прошла сквозь них без меня?

Я задумалась. И правда… О чем я только думала?… Настолько ослепла из-за своего желания найти мать, что даже не осознала, куда иду. Я действительно могла не вернуться.

Палач чуть ослабил хватку. А затем отодвинул мою наспех заплетенную косу и прошептал, касаясь задней стороны шеи мешком:

— Мы отправимся туда вместе. Когда я заберу из дома все необходимое.

Я судорожно вздохнула. Мурашки расползлись по телу предательской волной.

— Обещаю.

Слово обрушилось на меня внезапно, накрывая, нет, даже погребая под собой, точно сорвавшийся оползень.

Что? Мне послышалось или… он только что дал мне… Обещание? Этот черствый, бездушный здоровяк с мешком на голове?

Но палач не дал мне всерьез задуматься об этом. Он резко перевернул меня лицом к нему, и затылок больно ударился о дерево. Я потерла его рукой.

— Мне привязать тебя к этому дереву, пока я хожу в княжество, чтобы достать вещи из дому?

Темные глаза палача заставили мое сердце биться еще чаще.

— Я… Я пойду с тобой.

— Нет.

— Ты сам сказал, что быть одной опасно!

— Здесь — безопасно! Через пустоты не проберется никто!

— Мне страшно… Мне очень страшно, Яр… — я закрыла лицо руками, стараясь не показывать палачу свою слабость, но глаза уже были на мокром месте.

— Я привел тебя в безопасное место, чтобы сходить туда одному. Это не обсуждается.

— Я не останусь здесь! — я откинула руки, страх смешался со злостью на всех: на палача, на отца и на себя. Я взглянула на Яра не то с яростью, не то с жалостью к себе, а глаза сами собой налились слезами.

— А я не собираюсь идти у тебя на поводу. — менее уверенно ответил он.

— Вчера я была не в состоянии идти… — мой голос срывался на полуслове… — Но… за ночь я оправилась от потрясения и пришла в себя.

— Незаметно. — не зло усмехнулся он.

Какой же он все-таки противный.

— Я все равно найду способ пойти за тобой, даже если ты меня привяжешь! — крикливо предупредила я.

Он зарычал, точно медведь, собиравшийся напасть на свою жертву.

— Какая же ты упрямая!

Я непроизвольно съежилась, ожидая от палача очередной грубости и остерегаясь его топора.

Но он лишь снял с котомки небольшой кусок грубой ткани и протянул мне.

— Повяжи на волосы вместо своей ленты.

— Это зачем?

— Потому что простые девушки не ходят по улицам в дорогой одежде, с чистым лицом, которое половина города узнает раньше, чем ты успеешь опомниться.

Я нахмурилась. Но покорно взяла ткань и повязала, стянув и отдав ему свою.

— Ты говоришь это с такой грубостью, будто тебе не нравится… Мое лицо…

Из-под мешка донесся тихий смешок.

— А тебя это волнует?

Я почувствовала, как мои ноздри расширяются от нарастающей злости. Я не знала: на кого злюсь больше: на себя или на него.

— Мне нравится. Мне очень нравится твое милое личико, маленькая ласточка. Но оно…

Я почувствовала, как грубый холщовый мешок палача коснулся моей кожи. От этого по спине пробежали мурашки.

— Слишком чистое. И мы это исправим…

С этими словами он опустился вниз, стряхнул легкий слой раннего снега и набрал в ладонь немного сырой земли с обочины и, прежде чем я успела возмутиться, провел пальцами по моим щекам. Я дернулась.

— Ты что делаешь?! — я повысила голос.

— Спасаю тебя от людей, которые захотят отвести тебя обратно к отцу.

— Я…

— Сними это.

Он подвернул мешок, раскрывая самую малую часть своего лица. Его пухлые губы расплывались в зловещей усмешке, обнажая на удивление белоснежные зубы. Мир сузился до его пухлых, манящих губ, которые обрамляла щетина. Манящих? Нет, Господи… Они действительно были красивыми. Но не настолько. Наверное…

Яр неожиданно приблизился, и тут вдруг я почувствовала на мочке своего уха его горячий, влажный язык. Что он делает?

Прошло какое-то время, как он скользил языком по моей коже, и я все еще пребывала в замешательстве, но в животе почему-то что-то приятно перевернулось от этих странных прикосновений. Лишь когда палач отстранился и я увидела: во рту его блестела моя сережка. Он снял ее языком.

Зачем? Я хотела возмутиться. Но не смогла выдавить ни слова.

Я была в ступоре.

Лишь когда он приблизился к другому моему уху, я глубоко вдохнула, собирая в себе по крупицам всю смелость.

— Я не хочу… Не надо! — мой привычно тихий, песочный голос звучал настолько громко, превращаясь в плебейский, базарный, неблагородный, будто палач высосал из меня всю голубую кровь.

Я попыталась оттолкнуть его, стуча кулаками в могучую грудь. Но все тщетно.

— Ну давай, соври мне, маленькая ласточка.

Я вопросительно взглянула на него.

— Скажи, что тебе совсем не любопытно. — прохрипел он.

Я смутилась. Вторую сережку он стянул языком гораздо быстрее. Приноровился.

— Я снял сережки все по той же причине. — его тембр резко стал более спокойным, утратив сиплые нотки, когда он наконец потрудился объясниться, — Тебя не должны узнать.

Я шумно выдохнула. И лишь спустя мгновение блеск в глазах палача снова вспыхнул, как догорающее пламя, на которое подул внезапный порыв ветра. Его ладонь (на удивление горячая в такой-то холод!) медленно скользнула по моей шее, а затем резко сжала. Вторая рука присоединилась и тоже обвила мою шею. Крепко. Я успела издать короткий вздох и округлила на него глаза, скрипя от страха. Я задыхаюсь.

Черт… Он душит меня… Он сейчас… Он сейчас меня задушит!

Перед глазами заплясали разноцветные мушки, мир сузился до проклятого мешка, маячившего передо мной. И именно в тот момент, когда я уже начала прощаться с жизнью, палач ослабил хватку, а потом резко отпустил руки.

Я почувствовала приятное благоговение…

Нет, это было блаженство! Господи!

Но после настигнувшей меня неги меня почти сразу прошибло негодованием.

Нет… Держи руки на моей шее, продолжай сжимать их! О, нет… Мне что… Нравится то, что он делает?! Господи… Нет… Нет! Нет! Нет!

Я стояла вся красная от нехватки воздуха и стыда, глядя на Яра по-прежнему выпученными глазами. Он же смотрел твердо, уверенно, со свойственным его взгляду прищуром.

— Мы могли отправиться за вещами ночью. Но я предпочел спрятать тебя в лесу. Теперь ты не хочешь здесь оставаться, подвергая опасности нас обоих.

В этот момент я почувствовала стыд, краснея еще сильнее, но ничего не сказала: лишь молча опустила взгляд.

— Это твое наказание.

И тут… Он резко приблизился, все еще придерживая мешок свободной рукой, и укусил меня в шею… Я издала протяжный, изнурительный вздох, когда почувствовала, что кожа в месте укуса горит. Затем Яр облизал оставленную им отметину.

Внезапно его глаза метнулись к моей шее и налились гневом. Мое сердце мгновенно застучало в бешеном темпе.

— Это не мои следы…

Он нахмурился.

— Запомни, маленькая ласточка: никто не имеет право прикасаться к тебе. — приказал он скрипучим тоном, — Никто кроме меня. Даже ты. Тогда я вспомнила, как сжимала свою шею, переживая после поведанной палачом истории, как врезалась ногтями. Похоже, Яр наткнулся глазами на синие полулуния.

— Даже ты сама. Тем более, ты не имеешь право причинять себе боль. Избавься от этого.

После этих слов он снова впился в меня зубами и еще раз зализал рану. Я не сопротивлялась. Не знаю, почему… Может, я просто оцепенела…

Так продолжалось некоторое время. И я поймала себя на мысли, что… То, что он делал, напомнило мне укус… Слепня. В детстве я никогда не убегала от них. Пока няньки охали и отмахивались, я терпела укус до последнего. Не потому, что любила боль. Просто за стенами терема жизнь была слишком ровной, слишком тихой. А слепень приносил с собой то, чего мне всегда не хватало, — резкое, почти дикое напоминание о том, что мир способен чувствоваться каждой жилкой. И когда жжение проходило, на его месте оставалось необъяснимое удовлетворение. Словно сама жизнь на мгновение коснулась меня и снова исчезла.

Проклятье… Я будто зачарована этим жутким убийцей. Чудовищем. Гнусным и хладнокровным палачом. Может он и вправду исчадье дьявола?

— Если меня узнают и схватят, беги в обратно лес. Ищи в землянках моего друга. — он неожиданно оторвался от меня и посмотрел в глаза строгим взглядом. — Его зовут Тур. Скажи, что я спас тебя, потому что ты ничего не знала о жестокостях отца. Он поможет тебе.

Какой Тур? Что значит если меня схватят? Как я пройду в лес одна, по пустотам? Я сгину в первый же час!

Я недоуменно хлопнула глазами.

— Идем, маленькая ласточка. Нам нужно спешить. Я надеюсь, что князь еще не успел обо всем догадаться.

Не успела я опомниться, как Яр набросил на меня капюшон шерстяной мантии, а поверх нее — свою потрепанную шубу, взял за руку и повел в лес. Теперь я старалась ступать точно по его следам, не дергаясь и полностью ему доверяя. Вспоминая как чуть не провалилась в прошлый раз, я содрогалась всем телом и все сильнее сжимала руку Яра. Он двигался все так же уверенно, зная наизусть каждый изгиб, каждую пустоту этого леса.

Как только впереди показались избы, Яр наказал мне идти позади него. Сам он шел впереди, не оборачиваясь. Я же держалась на расстоянии нескольких шагов, следуя за ним, будто это был случайный путник, которого я просто выбрала как дорогу среди множества других. Он не смотрел на меня. Но я знала — он замечает все. Каждый взгляд. Каждый подозрительный звук. Каждое движение вокруг. Странно… Еще вчера я боялась, что он ведет меня куда-то, откуда я не вернусь. А теперь я боюсь лишь одного — потерять его из виду среди людей.

Чтобы добраться до жилища Яра, нам предстояло пересечь едва ли не все Сиверское княжество — пройти от самой окраины Холодного леса до другого конца княжества, где за последними дворами, за пустошью и редкими покосившимися избами, в которых никто не жил, стоял одинокий дом палача.

Каждый раз, когда навстречу попадались люди, сердце начинало колотиться так сильно, что, казалось, его стук услышит вся улица. И будто в насмешку судьба решила испытать меня именно тогда, когда до городских ворот оставалось совсем немного.

— Эй!

Я вздрогнула так сильно, что едва не оступилась.

— Девица!

Кровь отхлынула от лица.

Меня узнали. Господи… Неужели все кончено?

Я уже была готова сорваться с места, как вдруг услышала недовольное бурчание пожилой женщины:

— Да не ты… Вон та, рыжая! Совсем оглохла…

Я медленно повернула голову. Она кричала какой-то молодой девушке, торопливо бежавшей через дорогу с пустыми ведрами. Воздух с шумом вырвался из моей груди. Только теперь я поняла, что все это время не дышала.

— Не останавливайся, — тихо произнес Яр, даже не взглянув в мою сторону.

Откуда он… Неужели почувствовал, что я испугалась?

Я молча ускорила шаг. Лишь когда последние дома остались далеко позади, а впереди раскинулась пустошь, где ветер свободно гулял между сухими травами, припорошенными снегом, я наконец позволила себе выдохнуть. Людей больше не было. Никто не смотрел вслед. Никто не окликал. Только тогда я впервые за весь путь почувствовала, насколько сильно устала.

Дом палача по-прежнему стоял в полном одиночестве, будто сам Холодный лес вытолкнул его за пределы человеческого мира и больше не желал принимать обратно. Тот же покосившийся частокол. Та же темная крыша, местами укрытая остатками подтаявшего снега. Те же стены, почерневшие от времени, дождей и дыма. Казалось, за время нашего отсутствия здесь не изменилось ровным счетом ничего.

Яр молча отворил тяжелую дверь.

В лицо сразу пахнуло знакомым запахом древесного дыма, старого дерева, холодного железа и чего-то еще, чему я до сих пор не могла подобрать названия.

— Присядь, — бросил Яр, сбрасывая с плеч дорожный мешок. — Мне нужно собрать кое-какие вещи.

Он сразу направился к сундукам, стоявшим вдоль дальней стены, будто заранее знал, что именно собирается взять с собой.

Я же медленно огляделась. Дом почти не изменился с того дня, как я впервые оказалась здесь.

Все тот же грубо сколоченный стол. Та же широкая лавка.

Огромная русская печь, возле которой были аккуратно сложены поленья. По стенам висели топоры, ножи, ремни, какие-то крючья, связки сушеных трав, охотничьи силки и прочие вещи, назначение половины из которых я так и не смогла понять. Все выглядело по-прежнему сурово. Почти безжизненно.

И вдруг взгляд сам собой остановился на небольшом куске бересты, лежавшем на самом краю стола. Он словно случайно оказался там. Я подошла ближе.

На бересте был нарисован чей-то портрет. Молодая девушка. Совсем юная. Я невольно наклонилась ниже. Что-то в ее лице показалось мне до боли знакомым. Высокие скулы. Маленький, тонкий нос. Чуть приподнятые уголки губ. Светлые волосы, выбившиеся из-под убора. Длинная и тонкая шея.

Нет…

Сердце пропустило удар.

Я еще раз всмотрелась в рисунок. Медленно. Очень медленно. Будто боялась собственной догадки.

Нет… Этого не может быть… Я осторожно коснулась бересты кончиками пальцев.

Такие же глаза. Такие же брови. Даже маленькая родинка у виска.

Господи… Эта женщина… Так похожа.

Проклятье! Это же я!

Воздух вдруг стал тяжелым. Зачем… Зачем палачу мой портрет?

Когда он вообще успел его нарисовать? И главное… Почему?

Я нервно оглянулась. Яр стоял ко мне спиной и продолжал рыться в сундуке, перекладывая какие-то свертки. Сама не понимая зачем, я быстро свернула бересту в трубочку и спрятала за пазуху. Сердце заколотилось еще быстрее.

— Зара.

Я вздрогнула так сильно, что едва не выронила ее обратно.

Неужели заметил?

— Подойди.

Я медленно обернулась.

Он по-прежнему стоял ко мне спиной. Не заметил… Слава Богу…

— Возьми вот это.

Он протянул мне небольшой холщовый мешок.

— Здесь только сухари, крупа и лекарственные травы. Справишься?

Я поспешно кивнула, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее.

— Да.

Он молча забросил себе на плечо второй, гораздо более тяжелый мешок, после чего подошел к полу, отодвинул тяжелую дубовую лавку и ухватился за железное кольцо, вбитое в широкую крышку подпола.

Дерево протяжно заскрипело. Крышка медленно поднялась. И в тот же миг из темной глубины пахнуло таким смрадом, что я сразу прикрыла нос рукавом. Запах был настолько густым и тяжелым, будто сама смерть долгие недели прела под землей. Меня едва не стошнило.

— Господи…

Я отшатнулась.

— Что… что это за запах?

Из-под холщового мешка послышался тихий смешок.

— Мой подарочек.

Я непонимающе посмотрела на него.

— Подарочек?

— Для тебя. Уверен, тебе понравится.

Он сказал это так спокойно, будто речь шла о деревянной игрушке или новом платье. Не дожидаясь моего ответа, Яр легко спрыгнул вниз. Несколько долгих мгновений снизу доносились лишь приглушенные шаги, тяжелое дыхание и звук передвигаемых вещей. Потом все стихло. И наконец он появился вновь. В одной руке он держал старый, потемневший от времени холщовый мешок, туго перевязанный грубой веревкой. С него медленно капала густая темная жидкость. Отвратительный запах стал еще сильнее. Я невольно попятилась.

— Что…

Голос предательски сорвался.

— Что там?

Яр медленно поднял голову и открыл мешок. А потом совершенно спокойно ответил:

— А ты разве не видишь?

Я наклонилась поближе, стараясь лучше разглядеть содержимое мешка. И тогда смрад еще большей, удушливой волной ударил мне в ноздри. Из мешка виднелась…

Отрубленная голова.

Я сморщилась и всмотрелась внимательнее.

И с ужасом отпрянула назад.

Я узнаю это лицо.

Глава 17

«Сказано было: падёт ледяной топор лишь тогда, когда будет он целован не кровью, но страстью подлинной.»

Из сказаний о Ледяном взмахе, монастырская летопись.Яр

От дома почти ничего не осталось. Только черные, обугленные балки торчат из земли, словно кости какого-то огромного зверя, умершего здесь вместе со всеми, кого я любил. Я хожу среди золы босиком, не чувствуя холода. Не знаю, кого ищу. Наверное, надеюсь найти хоть что-то. Хоть какой-то маленький след. Хоть какое-то доказательство того, что они действительно были здесь.