Ледяной взмах

Но вслух не сказал. Зачем хвалить ее лишний раз, ей еще многому предстоит научиться.

— Мы будем есть из одной ложки? — брезгливо процедила она.

Я усмехнулся.

— Странно. Топор тебя не смутил, а ложка — да.

Ее щеки зарделись алым.

— Могу вырезать тебе вторую. Года через два, когда найду свободное время между казнями.

Она угрюмо фыркнула. Но все же взяла ложку и нарочито засунула в рот.

Потом снова. И снова. Умница.

Небо темнело.

Княжна сидела у костра, не сводя глаз с огня, а я делал вид, что занят кашей. Только вот руки мешали ее сами, без моего участия. Все внимание невольно тянулось к ней. Она будто сжалась. И уже не от холода — пламя костра грело достаточно. Она думала об отце. Я видел, как она пытается удержаться. Гордо. По-княжески. Сжимает губы так сильно, что они белеют, не позволяет плечам дрогнуть.

Но глаза... Глаза не слушались. Они то и дело наполнялись влагой, и она сердито стирала слезы, словно надеялась, что вместе с ними исчезнет и услышанная правда. Нет. Она переживала не из-за смерти. Она переживала из-за него. Из-за Ирода, которого, несмотря ни на что, продолжала называть отцом. Это был взгляд человека, у которого вырвали сердце, а он все еще не мог поверить, что оно больше не бьется.

Я медленно выдохнул. Понял, что ей лучше побыть одной. Встал, пошел к озеру, захватив чашу, и присел на толстостволое поваленное дерево на берегу. Вода еще не успела замерзнуть, но остыла. Озеро казалось тихой и настороженной, словно находилась в ожидании чего-то зловещего.

Я вскинул голову. На небе Сварог уже рассыпал ворох звезд. Так сказала бы мать: я не верил в эти глупые россказни. Хоть бы она оказалась права. Хоть бы одной из них оказалась моя маленькая Агафья.

Сестра... Я сжал ее череп в руке. И закрыл глаза.

Позади послышались мельтешащие шаги, и я слегка повернул голову вправо в в безмолвном ожидании. Княжна остановилась в трех шагах от меня, словно боялась приближаться к каждому живому существу, не доверяя более никому. Теперь ей казалось, что отовсюду веет предательством.

Отлично. Пусть боится меня.

Я сделал все для этого. Верно, теперь все верно, княжна. Никому нельзя доверять.

Мир опасен и все в нем враги. Я в том числе.

— Одной не сидится? — я резко распахнул веки и взглянул на нее с прищуром.

— Нет... Просто... — она тяжело вздохнула, — я не знаю.

Я понимающе отвел взгляд и провел руками по чаше, навевающей болезненные воспоминания о сестре.

— Так ты расскажешь мне, что произошло восемнадцать лет назад, или я все еще должна сперва принести тебе какую-то пользу? Я усмехнулся. Боюсь, единственную пользу, которую ты сможешь сейчас мне принести, ты назовешь грехопадением.

— На остальное ты вряд ли сгодишься. — я кивнул на ее попытки приготовить нам ужин.

Она уныло вздохнула.

Я отвернулся. Как же она одинока в своей боли. Как и я.

Яр, остановись! Прекрати это! Хватит!

— А ты уверена, что хочешь узнать правду? — спросил я и снова повернул голову в сторону, где стояла княжна, — Скажу тебе сразу, она вряд ли тебя обрадует.

Зара задумчиво опустила голову вниз, теребя край шерстяной мантии. Но потом повернулась ко мне и заглянула в глаза. В этом взгляде не было надежды. Он был взрослым, полным решимости и готовности ко всему.

— Да. — с серьезным лицом ответила она, подкрепив согласие чередой мелких неторопливых кивков.

Я постучал по дереву намекая, чтобы она присела рядом со мной, и мертвое дерево ответило глухой пустотой. Княжна глубоко вздохнула, сжала губы в тонкую линию, словно готовила себя к чему-то самому важному в жизни, мало-помалу пододвигаясь все ближе ко мне.

— Тогда слушай...

Глава 16

«Берегись скорби князя: она способна обратить милость в казнь, а праведника — в чудовище.»

Из монастырской летописи
Зара

Холодный лес испокон веков разделял два княжества. По одну сторону правил князь Строган — человек рассудительный и неспешный, по другую — князь Ратибор, славившийся своей решительностью и воинской доблестью. Между их землями не раз вспыхивали споры: то охотники заходили дальше дозволенного, то лесорубы валили сосны по чужую сторону старых межевых знаков, то дружинники задерживали купцов, требуя пошлины там, где прежде ее никто не собирал. Однако до крови дело не доходило. Каждый понимал: стоит обнажить меч, и Холодный лес напьется человеческой крови на долгие годы.

Когда очередной спор едва не завершился вооруженной стычкой, Строган первым отказался от мысли собирать рать, рассудив, что земля, за которую готовы умереть сотни людей, не станет дороже оттого, что впитает их кровь, а потому предложил встретиться на древней поляне, где еще их отцы заключали мирные договоры, и велел передать Ратибору, что желает определить границы раз и навсегда, чтобы ни одному князю впредь не приходилось гадать, где заканчиваются его владения и начинаются чужие. Ратибор принял предложение без колебаний и, не заподозрив в нем лукавства, тоже отправил своего доверенного гонца, человека честного и опытного, не раз проходившего через Холодный лес даже в самые ненастные — зимние времена, отчего никому и в голову не могло прийти, что именно этот путь окажется для него последним.

Ни к закату, ни следующим утром гонец не появился. Сперва решили, что он сбился с дороги, пережидает непогоду или задержался из-за разлившегося ручья, однако день сменился другим, затем третьим, и тревога, еще недавно казавшаяся пустой, начала медленно превращаться в тяжелое предчувствие, от которого становилось тесно даже в самых просторных княжьих палатах.

Поиски продолжались несколько суток, пока один из лесных охотников, пробиравшийся через чащу в надежде проверить расставленные силки, не заметил среди влажного мха тяжелую серебряную печать с княжеским знаком Ратибора, наполовину ушедшую в землю, будто сама чаща пыталась скрыть ее от человеческих глаз. Ни рядом, ни на многие сотни шагов вокруг не оказалось ни тела, ни оружия, ни следов борьбы, и именно это безмолвие пугало сильнее любой кровавой находки, ибо лес, в котором исчезает человек, не оставив после себя ничего, кроме княжьей печати, слишком легко рождает самые мрачные догадки.

Ратибор выслушал рассказ о находке молча, долго не сводя взгляда с серебра, очищенного от сырой земли, а затем медленно сомкнул ладонь вокруг печати так крепко, что ее острые края впились в кожу, ибо для князя исчезновение собственного гонца на пути к соседу означало не случайность, а попранную честь, и объяснение всему виделось лишь одно — мирное предложение оказалось западней.

Строган же в те самые дни тщетно ожидал человека, который так и не добрался до Сиверского княжества, а узнав, что по ту сторону леса уже собирают дружины, сперва не поверил принесенной вести и до последнего надеялся, что страшное недоразумение еще можно рассеять, если только удастся отыскать гонца живым или хотя бы узнать, какая беда настигла его в дороге.

Ратибор больше не ждал вестей. Не желая терпеть нанесенную обиду и бесчестие, будучи уверенным, что под покровом мирных переговоров у него отняли человека, находившегося под княжьим словом, он созвал дружину и объявил войну Строгану, поклявшись, что не вложит меч в ножны до тех пор, пока виновные не ответят за содеянное.

Строган же встретил эту весть с таким же недоумением, будто то был удар, нанесенный другом. Он не понимал, за что на его земли движется войско, и даже тогда, когда дозорные уже видели поднимающуюся над лесом пыль от множества коней, продолжал посылать людей в чащу в тщетной надежде найти пропавшего гонца прежде, чем первая стрела перечеркнет всякую возможность для мира. Но война уже сорвалась с цепи.

Она встретила князей там, где многие поколения их предков заключали перемирия, — на широкой поляне, прорезавшей Холодный лес подобно светлой ране, среди вековых сосен, чьи вершины равнодушно качались над человеческой яростью, словно сама природа не желала становиться ни на одну из сторон.

Ратибор потерял половину своего войска, пробиравшегося по гиблым местам Холодного леса. Тогда то он и понял, что могло быть причиной таинственного исчезновения гонца. Он понял, что в том не было вины князя Строгана.

Но было уже поздно. Отступать Ратибор не решился.

Битва продолжалась до самого заката, и ни один летописец уже не смог бы сказать, сколько раз земля переходила из рук в руки, потому что дружины сходились вновь и вновь, копья ломались о щиты, топоры вязли в древесине, мечи тупились о кольчуги, а лес, столько лет разделявший два княжества, наконец исполнил древнее пророчество, напитав свои корни кровью тех, кто пришел защищать его во имя собственной правды. Лишь под вечер, когда ряды Ратибора дрогнули, а оставшиеся его воеводы один за другим пали на истоптанной поляне, Строган сумел окружить князя и вынудил его сложить оружие.

Долго смотрели они друг на друга сквозь густой дым, поднимавшийся над полем брани, где еще слышались стоны раненых и ржание обезумевших коней. Строган мог закончить войну одним ударом. Мог навеки присоединить соседнее княжество к своим владениям и войти в летописи как победитель, не оставивший врагу ни имени, ни наследников.

Но вместо этого он опустил меч.

— Довольно крови, — сказал он тихо. — Пусть эта вражда умрет вместе с нынешним днем.

Он оставил Ратибору жизнь, позволив ему покинуть поле брани вместе с теми немногими людьми, что еще могли держаться в седле, и никто тогда не усомнился, что вместе с этой милостью закончилась и война. Никто не знал, что в тот самый час, когда над Холодным лесом стихал звон оружия, в княжьем тереме Строгана любимая княгиня Алена, ради которой он был готов отказаться и от славы, и от любых земель, уже несколько часов боролась за жизнь их первенца. К вечеру она подарила мужу дочь. А сама, так и не увидев лица своего ребенка, тихо отошла ко Господу. И когда Строган, вернувшийся домой с победой, переступил порог родного терема, ему навстречу вынесли не хлеб и соль, не радостную весть о рождении наследницы, а плач новорожденной девочки и тело женщины, которую он любил сильнее собственной жизни. Слезы и чувство вины переполняло правителя, он все время повторял:

«Я бы приказал привезти лучшую повитуху.»

«Я успел бы позвать монаха.»

«Я держал бы ее за руку.»

«Она не умерла бы одна.»

«Я бы сделал все, чтобы спасти мою прекрасную Алёну, если бы не…»

И тут Строган пришел к страшному выводу о том, что Ратибор погубил его жену. Что это из-за него и его нападения она погибла. «Он должен прочувствовать всю мою боль и умереть». Озлобленный, переполненный злостью, князь приказал своим людям пробраться и заколоть сначала всю его семью, а потом уже и его самого, и сжечь их тела в собственным тереме. С тех пор, Строгана будто подменили. Вместо справедливого правителя народ узрел жестокого человека, который стал убивать всех без разбора: и повинных и невиновных… Он по-прежнему вершил суд, принимал послов, заботился о крепостных стенах, следил за урожаем и не позволял соседям посягать на свои земли, отчего многие по-прежнему называли его сильным правителем. Но вместе с Алёной он похоронил ту часть себя, которая умела сострадать. Жалость он стал считать слабостью. Милосердие — опасной ошибкой. А любое неповиновение — семенем новой войны, которое следует вырвать прежде, чем оно даст всходы. Земли Ратибора были присоединены к его княжеству. В бывшей столице поселился назначенный Строганом наместник с небольшим гарнизоном, на дорогах появились заставы, а местных бояр и старост заставили присягнуть новому князю. Печать с изображенным на ней вороном позабыли, летописцам велели писать упоминать одно лишь Сиверское княжество, и лишь старики украдкой продолжали называть эти места именем своего прежнего государя. Строган понимал, что память о побежденном князе еще долго будет жить в сердцах людей, а потому не ослаблял власти над присоединенными землями, регулярно требуя от наместника отчета о каждом волнении, каждой драке и каждом подозрительном слухе. И все же была одна вещь, в которой он был непоколебимо уверен. Род Ратибора исчез. Пока однажды…

Я долго не могла произнести ни слова. Огонь тихо потрескивал между нами, а рассказ Яра все еще звучал в голове, словно эхо далекой битвы.

Матушка... Моя... Моя матушка... Умерла при родах? Не может быть...

— Значит… князь Строган… — прошептала я так тихо, словно у меня попросту отняли голос, — Он убил всю семью Ратибора?

Яр усмехнулся.

— Я только что рассказал тебе, что женщина, которую ты всю жизнь называла матерью, никогда ею не была. А ты думаешь о Ратиборе.

Я попыталась сглотнуть, но у меня настолько пересохло во рту, что это оказалось невозможным. Сердце колотилось, как бешеное.

— Я… — слова никак не находились.

— Нет… То есть… Конечно, думаю и об этом. и понимаю боль отца... — я покрутила перед лицом руками: они дрожали. — Но... Это же… чудовищно. Если даже Ратибор был виноват… Его жена… Дети… Их-то за что?

Я замолчала, все еще не находясь в ступоре и чувствуя, как внутри вместе с ядовитой тревогой медленно поднимается другая мысль.

— Моя мать… Точнее… эта женщина… — я горько всхлипнула, вспоминая холодность Устиньи. — Никогда не была близка со мной. Я могла бы и сама догадаться.

Потрясение разрасталось, словно сорняк — живучий и вездесущий. Злость и страх от мысли, что я, как оказалось, никому и никогда вовсе не была нужна, заставляли мое сердце стучать в висках. Зычно. Навязчиво.

Ком в горле теперь мешал не только разговаривать, но и дышать. Я невольно потянулась к шее и обхватила ее руками, сама не знаю для чего. Может, мне казалось, что так я всегда могу следить за тем, что все еще жива, проверять, дышу ли…

Яр внимательно проследил за этим жестом.

Проклятье… Он опять смотрит на мою шею.

Терпеть не могу, когда он это делает.

Внутри все съежилось, и я почувствовала, что ком в горле разрастается с небывалой силой и скоростью. Желчь предательски подступила к горлу. Я сделала несколько судорожных вдохов, пытаясь успокоиться, и невольно впилась ногтями в кожу на шее. Наверняка потом на ней останутся уродливые синие полулуния.

О чем я вообще думаю, когда чувствую, будто вот-вот исчезну?!

Увидев, что я почти теряю сознание, Яр потянулся за чашей-черепом и протянул мне.

— Пей. Станет легче.

Это мельтешение посреди неподвижного леса слегка отвлекло меня, и мутная пелена, сдавливающая глаза, слегка всколыхнулась, словно кто-то мазнул палкой по водной глади озера.

Я округлила глаза, тревожно перемещая их с Яра на череп и обратно.

Ага, еще бы! Может, ты мне еще отрубленную голову предложить потрогать, чтобы успокоиться?

Но ком давил так, что я больше не в силах была это терпеть. Потому решительно выхватила чашу из рук Яра, так резко, что почти расплескала половину жидкости, и залпом выпила талую воду. Чем больше я пила, тем меньше ощущала ком, который потихоньку переставал давить, словно вставшая поперек горла кость судака.

Кажется, я проглотила эту невидимую кость.

Биение сердца потихоньку замедлялось, затихало, что не могло не радовать.

— Полегчало? — поинтересовался Яр. И как ни странно, без свойственного ему равнодушия. Я не понимаю его выходки. То он называет себя грязным, подлым и гнусным, то заботится о моем самочувствии…

Голова закивала сама по себе, словно я ей не управляла.

Хватит потакать ему во всем, Зара!

Когда я почувствовала, что уже прихожу в себя, внутри родился новый душещипательный вопрос.

— А как ее звали? Матушку…

Яр задумчиво потер могучими ладонями темные наручи, обвивавшие его руки. И спустя несколько долгих мгновений (а может, они только казались мне долгими) ответил:

— Алёна.

Потом замолк всего на миг.

— Кажется, так её звали. Алёна…

Так вот, чье имя тогда произносил отец в полусне, извиняясь. Теперь все встало на свои места.

— А она… — голос дрогнул.

— Она хотя бы держала меня на руках? — слабый проблеск надежды на то, что на земле когда-то был хотя бы один человек, который по-настоящему любил меня, затмил мой разум.

Яр отвел взгляд.

— Ты же понимаешь, что этого я никак не могу знать.

Он потянулся за палкой и поправил поленья в костре.

— Да, прости… — я потупила взгляд.

Со стороны Яра вдруг послышался хриплый смешок.

— Вот ты и извиняешься передо мной. Разве так и должно быть? Ммм, княжна? Я ведь грязный палач.

Он что, пытается меня подбодрить? Или просто издевается?

— Я уже не княжна.

Я растерянно опустила голову.

— Так что... я чуть отвернулась от него, — можешь делать со мной, что пожелаешь.

Из-под холщового мешка раздался более громкий и низкий смех.

— Обязательно. Но… Не сейчас, маленькая ласточка. Тебе нужно поспать.

Он постучал по земле, которая уже прогрелась настолько, что оголилась, освобождаясь от тонкого слоя раннего снега, и лег прямо у костра. У нас не было ни одеяла, ни чего-то, что можно было накинуть на себя. Яр лежал почти что в чем мать родила: он даже не забрал у меня назад меховую накидку. Неужели он не мерзнет? Если да, то почему жертвует ее мне?

Я легла вслед за ним. Подо мной чувствовалось тепло, и это хоть как-то успокаивало.

Но стоило окинуть взглядом лес, окружавший нас, как ночная тьма, которую разбавляла легкая белизна от снега, вызывала неприятные мурашки по телу.

Я старалась не смотреть туда.

Все-таки… Я не там. Я здесь, у костра. С огромной кучей дров, которые Яр собирается подбрасывать до самого утра, чтобы поддерживать огонь. Да и сам палач чего стоит! Глядя на его широкие плечи и руки, на которых под грубой кожей лениво перекатывались тугие мышцы всякий раз, когда он подбрасывал в костер очередное полено, я невольно начинала верить, что для него не составило бы труда вырвать из мерзлой земли молодую сосну вместе с корнями, переломить голыми руками древко копья или одним ударом отправить на тот свет матерого волка. Если бы из темной чащи сейчас показалась целая стая, я бы скорее решила, что этой ночью следует опасаться не Яру волков, а волкам — Яра.

Ну ладно, может, я и не встречалась никогда с этими страшными животными, знала о них только из нянькиных сказок и не могла оценить по-настоящему их опасность. Но все же… Господь наделил Яра такой силой и мускулистостью, что, казалось, противостоять ему не сможет никто.

И тут я поймала себя на мысли, что вправду чувствую себя в безопасности. Это рядом то с палачом — жестоким, хладнокровным убийцей, одним ледяным взмахом лишившим жизней толпы людей.

Я мысленно усмехнулась. До чего забавно…

Взгляд невольно метнулся в сторону Яра. Он не спал. Я тоже не могла уснуть. Все ворочалась, переворачивалась с одного бока на другой. Но тщетно: сон не приходил, словно боялся притронуться к моим очам, намокшим от поведанной Яром истории. Тягостные мысли, нахлынувшие на меня, не отпускали. Они продолжали держать крепкой хваткой у шеи, только теперь, может, чуточку слабее, но так же уверенно, будто невидимая рука уже не душила, а терпеливо ожидала, когда я привыкну к этой тяжести.

Потрясение от правды — горькой, словно сухая полынь, выжженная летним солнцем, — не рассеивалось. Оно не обрушивалось на меня с прежней силой, но и не желало отступать вовсе, рождая странное, незнакомое мне чувство смятения и… Опустошения. Всего несколько дней назад я мечтала лишь об одном — сбежать из отчего дома. Оказаться как можно дальше от терема, от бесконечных правил, от стен, в которых я всю жизнь чувствовала себя пленницей. Тогда мне казалось, что стоит лишь переступить порог княжьего терема — и я наконец стану свободной.

И вот… Теперь я свободна. Чувствую ли я то, что должна? Не знаю… Радостно ли мне от этого? Скорее… Нет. Ведь оказалось, что бежать мне было не от кого. Потому что дома, который я считала своим, никогда не существовало. Женщина, которую я называла матерью, ею не была. А настоящая мать умерла прежде, чем успела взять меня на руки. Может, моя жизнь вовсе не изменилась. Может, я просто впервые увидела ее такой, какой она была всегда.

Самое странное крылось в том, что вместе с болью я чувствовала и какое-то пугающее облегчение. Будто внутри меня наконец-то перестал звучать вопрос, который я боялась произнести вслух долгие годы. Почему я никогда не чувствовала себя любимой? Почему рядом с теми, кто должен был быть моей семьей, я всегда ощущала себя чужой? Теперь у меня был ответ. И от этого становилось не легче.

— А где ее похоронили? — спросила я, едва прорезая потухшим голосом ночную тишину.

Яр молчал.

Может, он все-таки уснул.

Я вдругорядь взглянула на него и обнаружила, что глаза его по-прежнему открыты.

— Мать? — наконец послышалось из-под мешка.

Я кивнула.

— Здесь. — ответил он коротко. И неясно.

Я застыла.

— Где? — голос ушел куда-то вверх.

— Я видел ее могилу в Холодном лесу, неподалеку от церквушки, в которой жил.

Он посмотрел куда-то в темноту между деревьями. Кажется, в ту сторону, откуда мы пришли.

— Мы проходили эту церковь. Это не так далеко отсюда.

Я подождала немного. И затем резко приподнялась на руках.

— Мне нужно туда. Я хочу… Хочу прикоснуться к ней. Хотя бы сквозь землю.

— Сейчас ночь, Зара. Ты не сможешь пройти сквозь пустоты в одиночку.

— Мне все равно… А тебе — подавно.

Я обернулась на него и нахмурила брови.

— Если бы мне было всё равно, ты бы уже давно разговаривала с волками.

Я лишь фыркнула. Однако ослушаться его не решилась. Попыталась улечься поудобнее, но стоило лишь закрыть глаза, как передо мной возникали события восемнадцатилетней давности. Отец. Ратибор. Матушка… И еще… Яр. Человек, спасший меня. А так же… Человек, которого вся округа называла палачом. Эти две картины никак не желали складываться в одну.

Нет. Нет. Нет! Ты не будешь его об этом спрашивать? Что ты хочешь услышать, Зара? Что все это значит? Ты сама слышала, как он сказал: он грязный и гнусный палач.

Я пыталась вразумить себя всеми способами. Пыталась сдержаться. Отчаянно цеплялась за остатки самообладания. За доводы рассудка. Но в конце концов, поняла, что не прощу себе, если не спрошу его прямо сейчас.

— Почему ты меня спас? — все-таки озвучила я и почувствовала, что испугалась собственных слов.

Он долго не отвечал.

Вот дура! Окаянная! Зачем? Зачем спросила… Кто тебя тянул за язык! Лучше б держала его за зубами!

— Потому что топор — мой.

— Что?

Тревога новой волной окатила меня, расползаясь по всему телу.

— Пока он в моих руках, я решаю, кого им убивать. Я по привычке теребила то косу, то край шерстяной мантии.

Тревога спала и почему-то сменилась раздражением.

Нет, ну а…. Что ты ожидала услышать? От палача…

— Что тебе будет за то, что ты ослушался князя?

Очередной вопрос. Яр их не любит. Наверное, сейчас он вконец разгневается.

— А ты как думаешь? — выдохнул он.

— Он тебя казнит. — догадалась я.

— Это будет забавно.

Я вопросительно посмотрела на него.

— Потому что обычно этим занимаюсь я.

Я улыбнулась правым краем губ. Затем глубоко вздохнула, стараясь унять сердцебиение, и снова сомкнула веки. По правде говоря, мои попытки уснуть в такой обстановке, были не просто бесполезными: они были глупыми. Самым непривычным казалось даже не то, что я узнала. Не то, что я впервые спала не в своих покоях. Не то, что имя настоящей матери я услышала лишь спустя восемнадцать лет. А то, с кем находилась в этот момент. Я — княжна, привыкшая засыпать под защитой стен, стражи и людей, которые должны были оберегать меня, — теперь лежала посреди дикого леса на холодной земле рядом с палачом. С убийцей. С человеком, чье имя еще недавно заставляло бы меня содрогнуться от страха.

Я открыла глаза. Точнее, они открылись сами. Я ведь твердила им «отдыхать», но они меня не послушались… И снова метнулись к палачу. Он сам не то что не спал, он больше не лежал. Сидел. И держал в руках топор. Я в который раз с натугой сомкнула веки.

И тут раздался лязг. Я мгновенно распахнула глаза и увидела, что палач точит свое оружие небольшим плоским камнем. Бережно. Так, будто топор был его другом. Он думает, я смогу уснуть под эту «чудесную» мелодию? Ну, может, палачей она действительно успокаивает и у них так заведено, но я вздрагиваю от каждого звука. Это только добавляло напряжения моему и без того беспокойному телу.