Ледяной взмах

Я стояла, не в силах двинуться с места.

Передо мной лежали люди, которые еще несколько мгновений назад сопровождали меня, переговаривались между собой, переступали по скрипучему снегу

А теперь лес молчал.

И среди этого молчания один лишь Яр продолжал стоять на ногах.

Он медленно перекинул топор через плечо, словно тот почти ничего не весил, закатал рукава рубахи, испачканные кровью, посмотрел на меня так спокойно, будто не произошло ничего необычного, и коротко произнес:

— Идем.

Я попятилась.

Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвется.

— Нет — прошептала я.

Он сделал шаг ко мне.

— Кто-нибудь помогите!..

Голос сорвался на крик.

Но помочь было уже некому.

Он почти подлетел ко мне и оказался так близко, что я пугливо сжала плечи.

Сердце в груди заколотилось с неимоверной быстротой.

Он вот-вот убьет и меня!!!

Я зажмурилась, ожидая, что он замахнется, и мысленно попрощалась с матушкой.

Но палач лишь бегло оглядел тела стражников, потом подхватил ближайшего за ворот и оттащил в густой кустарник. Второго столкнул туда же. Остальных просто стянул следом и забросал снегом и сломанными ветвями.

Затем он грубо схватил меня за руку и потащил куда-то.

— Идем, — повторил он, — надо спешить.

— Пусти меня! — крикнула я, стараясь придать голосу громкость.

Но он лишь крепче сжал мою руку.

— Кто-нибудь, помогите! — я трепыхалась и брыкалась, пытаясь отцепиться от его руки, но все это было тщетным.

— Не кричи!

— Не кричать? — почти истерично спросила я его, — Ты похищаешь меня и велишь не кричать?

— Я не причиню тебе вреда, маленькая ласточка. Мне это не нужно.

Я взглянула на Яра. Рубаха, распахнутая у ворота, открывала крепкое чрево. Оно было иссечено глубокими бороздами, будто сам мороз вырезал их на камне. Казалось, такую плоть не смог бы рассечь и добрый меч.

Если он враг мне, то почему не убил?

Почему столько раз спасал от бед?

— Я жутко перепугалась! Из-за тебя! — я почему-то сама того не замечая стала говорить чуть тише, — Ведь сколько уже дней и ночей под моим окном скользила чья-то тень!

Яр молчал.

— За мной кто-то следил! — я говорила торопливо, бессвязно, от гнева и страха, и тогда сквозь пелену злости вдруг проскользнуло пугающее осознание, — Только... Только не говори, что это был ты, Яр.

Яр многозначительно посмотрел на меня. Молча и не останавливаясь.

— Это... Ты следил за мной? — мой голос едва не сорвался, когда я снова повысила тон от поднимающейся вновь волны страха внутри меня.

— Я всего лишь присматривал за тобой, чтобы ты не наделала глупостей, — спокойно, как ни в чем не бывало произнес он, — Как и велел мне твой отец.

«Поэтому мы наделали их вместе» возникло в моей голове, но вместе с тем по коже пробежал холодок, напоминания о том, что я стояла рядом с убийцей, который почему-то преследовал меня который день и которую ночь.

— Тогда зачем похищаешь сейчас? — я обернулась назад, но лежавшие повсюду трупы отцовских дружинников уже скрылись из виду.

Я хотела вцепиться в его ладонь свободной рукой, чтобы высвободить левую, и уже подняла ее. Но он предвосхитил мои намерения и резко отбросил мою правую руку, крепко сжав левую в своей огромной ладони, больше походившей на лапу громоздкого медведя.

— Отпусти! — процедила я зло, сквозь зубы.

Но он лишь молча продолжал тащить меня в неизвестном направлении.

— Ты не имеешь права!

Он даже не посмотрел в мою сторону.

— Куда ты меня тащишь? — повторяла я одни и те же вопросы через каждые десять шагов.

Но ему будто не было до этого дела.

— Ты забыл, что я княжна?

Я еще долго приказывала, щеголяя перед ним своим статусом и принижая его, запугивая отцом.

Но все оказалось бесполезным.

Конечно, куда хрупкой княжне тягаться с огромным палачом, когда тот сумел положить целую тучу крепких дружинников!

Может, прав был батюшка?

Мир опасен и люди в нем жестоки.

И чего мне только не сиделось в тереме?

В безопасности, в тепле и уюте. И все у меня было: и платья ситцевые да парчовые, и драгоценные украшения, и еда, и любимые книги, из которых можно было узнать много интересного и моления какие вычитать, и служанки, и...

Но вспомнив монаха, Прасковью и подземелье, внутри все снова переменилось.

Нет, в тереме может быть и тепло было, но только мне... Остальные страдают. Пусть и не все, но такие были. И их было достаточного. Слишком многим людям приходилось не сладко по велению моего отца.

А потом вдруг память отвесила ту самую отцовскую пощечину — тяжелую, отцовскую. Настолько болезненную, что мне вдруг невольно захотелось вновь потереть щеку, словно это произошло прямо сейчас.

Что это я? Разве могут парча да ситец заменить настоящую любовь? А угощения заморские да украшения диковинные?

Нет, не стоит обманываться, Зара. Все же и мне в тереме было плохо. Плохо. Тошно. Несправедливо.

После этого осознания я вдруг подумала, может, мне просто поговорить с палачом? Спокойно расспросить обо всем? Для чего он меня куда-то ведет, для чего перебил всю дружину.

— Пожалуйста! — попросила я громко, но вежливо, наконец, забыв про гордость, — пожалуйста, остановись!

И тут ладонь палача расслабилась, и я выхватила свою руку и встала напротив, возмущено взглянув на него. Он, наконец, остановился.

— Стой... — выдохнула я, повторяя уже выполненную им просьбу, и сама не поняла, как ладонь моя уперлась ему в живот.

Под пальцами не подалась ни единая мышца. Будто я коснулась не человеческого тела, а нагретого солнцем валуна. Лишь кожа была жива — теплая, шероховатая, а под нею дремала такая сила, что сердце мое сбилось с привычного хода.

— Отец меня хватиться.

— Ты недовольна, что я спас тебя от него?

Я оглянулась. И заметила, насколько далеко мы оказались от дома. Я никогда не была здесь.

Еще бы, Зара. Тебя дальше княжеского двора не выпускали, дуреха!

— Я думаю... Я думаю, каким бы жестоким он ни был, он все-таки пошлет за мной своих людей на поиски, Яр. Ты не понимаешь, я... Приму любое его наказание. И он найдет

— Отец приказал мне казнить тебя.

Слова палача прозвучали точно гром посреди ясного неба.

Я замерла.

Снег перестал скрипеть под ногами.

Лес словно перестал дышать вместе со мной.

Я долго смотрела на Яра, пытаясь понять, ослышалась ли.

Но в его лице не было ни насмешки, ни гнева.

Только страшное спокойствие, заставляющее сомневаться во всем, что еще осталось в жизни.

Невозможно.

Нет.

Только не отец.

Только...

Он ведь...

Он отпустил меня.

Он...

И вдруг перед глазами вспыхнуло все сразу.

Его странная улыбка.

Торопливые дружинники.

Их тяжелые взгляды.

Прогулка.

Холодный лес.

Все это с самого начала было не милостью.

Это была...

Казнь.

Ноги перестали держать меня.

Я хотела что-то сказать.

Позвать отца.

Закричать.

Но из груди не вырвалось ни звука.

Лес дрогнул.

Темные ели поплыли перед глазами.

Последнее, что я почувствовала, — как сильные руки Яра успели подхватить меня прежде, чем я ударилась о промерзшую землю.

А потом наступила темнота.

Глава 15

"Не будет палачу роздыха. Пока живет сострадание к смертникам, не найдет покоя и тот, кто обязан занести над ними топор.

Из сказаний о Ледяном Взмахе, обугленный фрагмент
Яр

В маленькой деревянной церквушке, затерянной среди Холодного леса, каждый день похож на предыдущий. С первыми ударами в било мы поднимаемся с жестких лежанок, умываемся ледяной водой так быстро, будто боимся, что она откусит пальцы, и молча становимся на молитву. Старшие читают псалмы. Мы повторяем вслед за ними, порой сбиваясь на незнакомых словах, за что получаем легкий щелчок по затылку или строгий взгляд.

После службы каждый знает свое дело. Один колет дрова. Другой носит воду. Кто-то чистит подсвечники, кто-то помогает на огороде, а меня чаще всего оставляют рядом с отцом Никоном. Он говорит, что рука у меня твердая и глаз цепкий. Мы разводим краски из толченой охры, сажи, мела и земли, растираем их в маленьких каменных чашах, смешиваем с желтком, и я часами вывожу тонкие линии на деревянных стенах церкви.

Мне нравится эта работа. Не потому, что она святая. Просто люблю, когда из пустой доски постепенно появляется лик.

Вечерами монахи рассказывают истории. Не сказки — они бы обиделись, услышав такое слово. Предостережения. Они говорят о западной стороне леса, где деревья растут криво, словно кто-то когда-то согнул их огромной рукой. Взрослые называют то место "Проклятой стороной".

Я называю его западным оврагом.

Так проще.

У каждого страшного рассказа должно быть настоящее имя.

Потому я решаю ослушаться монахов и выяснить, какие секреты на самом деле таит в себе это место.

Первые дни я не захожу далеко. Просто брожу вдоль тропинок, которыми монахи запрещают ходить. Жду, когда лес перестанет казаться чужим.

Ничего не происходит. Никто не шепчет. Никто не выходит из-за деревьев. Только ветер гонит сухую хвою по земле, а сороки ругаются так громко, будто это они стерегут запретное место.

На третий день я замечаю странность. Деревья действительно искривлены. Не все. Лишь небольшой участок, словно кто-то провел по лесу широкой полосой. Стволы наклонены почти одинаково, но потом снова растут вверх, будто много лет назад их что-то прижало, а после отпустило.

Я долго хожу между ними, касаюсь ладонью шершавой коры, запрокидываю голову. Никаких следов молнии. Никаких ожогов. Просто деревья. Странные. Но живые. Еще дальше земля становится неровной. Она словно покрыта огромными чашами. Одни совсем маленькие, другие такие широкие, что в них могла бы поместиться вся наша церковь. Сверху они почти не видны. Их скрывают папоротник, молодые ели и толстый слой мха. Я спускаюсь в одну. Здесь тише. Ветер почти не достает до дна.

Под ногами земля неожиданно мягкая, будто ее много раз перекапывали, хотя никто этого сделать не мог.

Я выкапываю палкой неглубокую ямку. Черная земля.

Потом желтый песок. Потом снова темная. Ничего похожего на следы нечистой силы.

На следующий день прихожу снова. Потом еще.

Сам не замечаю, как это становится привычкой. Пока остальные мальчишки играют возле монастырской ограды или помогают старшим, я ищу новые впадины. Их оказывается много. Очень много. Они тянутся цепочкой через лес, иногда исчезая, а потом появляются вновь. Будто кто-то давно оставил здесь следы огромных круглых ног. Я начинаю замечать вещи, которых прежде не видел. В каждой такой низине снег весной лежит дольше. Летом здесь влажнее. Мох толще. Березы растут хуже, зато ели чувствуют себя лучше. После сильного дождя вода собирается именно здесь, а потом быстро уходит под землю. Почему? Я не знаю. Но мне хочется узнать. Я возвращаюсь снова и снова. Иногда сижу на краю такой впадины целый час, ничего не делая, только наблюдая. Постепенно лес перестает быть страшным. Он становится понятным. А когда что-то становится понятным, страх уходит сам.

Мне кажется, взрослые ошиблись в самом начале. Они увидели место, которого не смогли объяснить. А потом объяснили его самым простым способом. Назвали проклятым. Мне же кажется, что у каждой странности есть причина. Просто ее еще никто не нашел.

И если продолжать приходить сюда, смотреть внимательнее и запоминать каждую мелочь, однажды лес сам начнет отвечать на вопросы.

Неужели нас кто-то видел? Видел, как мы затаскиваем монаха в покои княжны? Или... Черт. Или еще хуже. Что если кто-то видел, как мы развлекались в часовне? Если так, то князь с меня три шкуры сдерет. И плану конец. Конец!

Я выжидательно посмотрел на князя.

— Для начала... Убийцу Фирса так и не нашли?

Я молча покачал головой.

— Ладно... Ладно.

Он почесал затылок.

— Яр, я тебе доверяю. Ты всегда послушно выполнял каждое мое указание. Каким бы оно не было. В отличие от предыдущего палача.

Я мысленно усмехнулся.

Жаль, что не получилось сделать это вслух. Уж очень хотелось посмотреть на его лицо после того, как он узнает правду. Но нет, Яр. Еще не время.

— Зара мешает мне. Очень мешает, — он резко понизил голос и приблизился к моему уху, так, что я почти слышал, как противно разлепляется и смыкается к небу его язык, когда он разговаривает, — Сует свой нос куда не надо. Ходила домой к казненной няньке. Видела там записку, которую я когда-то отправлял... Непонятно, как она вообще оказалась у этой бабы, но неважно.

Я не понимал, к чему он все это рассказывает.

Я не советчик ему, а всего лишь...

Всего лишь палач!

Черт.

— Оставлять ее в живых чревато для меня многими неприятными последствиями.

Мои опасения подтвердились. Но черт возьми... Что? Что он только что сказал?

Сердце вдруг заколотилось как бешеное. Я стал сомневаться в собственном рассудке.

— Я всегда ее ненавидел. — продолжил князь. — За то, что она отняла у меня ее... Да и наследник у меня совсем скоро появится. Раньше его не было, я Зару держал на всякий случай. На что она мне теперь? Да даже если Устинья девку родит, мне та всяко милее будет, чем Зара. Ведь именно из-за нее я потерял тогда.

Князь помрачнел.

Мне казалось, что земля ушла из-под ног. Не то чтобы, я так сильно переживал за княжну... Нет. Но слова князя сразили меня наповал. Как можно убить собственную дочь?

Тут вдруг послышались чьи-то быстрые шаги.

Князь обернулся. Позади него показалась запыхавшаяся женщина. Знакомое лицо. — Князь, не сочти за дерзость, но... Княжна... — она говорила рвано, со страхом, опустив глаза, — Я собиралась сказать, что утром она куда-то выходила из своих покоев... А теперь... Я... Я беспокоюсь за нее, князь.

— Ну говори уже!

Женщина вздрогнула.

— Там... В ее покоях... Старый монах.

Ефрасинья. Служанка княжны. Та самая, у которой она брала платье. Как можно...

— Что? — я видел, как ноздри князя расширились.

Он тяжело задышал, а потом резко повернулся ко мне:

— Что я говорил? Она не остановится!

Он взялся за голову.

— Так, слушай. Немедленно спускайся в покои княжны. Закончишь с монахом — вынеси тело через тайный ход и закопай где-нибудь в Холодном лесу, как всегда. Только осторожнее! Не хватало еще, чтобы в тереме потом языками чесали. А после останешься там. На окраине дождешься Зару и сделаешь так, чтобы всем было ясно — ее загрызли звери. Понял?

Я не мог поверить своим ушам.

— Яр? — он вопросительно посмотрел на меня, когда я долго не мог ответить, находясь в ступоре.

Тогда я лишь молча кивнул.

Он похлопал меня по плечу.

— Ступай.

Он отстранился и резко крикнул.

— Стража!

Но я слышал его голос смутно, словно из бочки с водой. Давно со мной такого не приключалось, но почему-то впервые за восемнадцать лет, я почувствовал себя дурно. Мир пустился в пляс. От очередного приказа князя.

Но на этот раз он хотел избавиться от собственной крови чужими руками. Моими. Руками.

Я незаметно сжал кулаки, затем, перебарывая себя, развернулся и пошел в подземелье. Однако с каждым шагом чувствовал, как внутри медленно закипает ярость, которую прежде мне удавалось удерживать под замком. За все годы службы князь отдавал мне самые разные приказы. Одни казались жестокими, другие — бессмысленными, третьи — отвратительными, но до сих пор я убеждал себя, что исполняю закон, а не чужую прихоть. Сейчас же он без малейшего колебания велел избавиться от собственной дочери так, словно речь шла о больной собаке, ставшей ненужной в хозяйстве. И страшнее всего было даже не это. Страшнее было спокойствие, с которым он произнес эти слова. Будто решение давно созрело и теперь оставалось лишь найти человека, который сделает за него грязную работу. Меня.

Голоса князя и стражников почти сразу утонули где-то наверху, а впереди меня уже ждала каменная лестница, круто уходящая вниз, туда, где даже в самый жаркий день стоял промозглый холод. Факелы вдоль стен горели лениво, потрескивая смолой. Их света едва хватало, чтобы разглядеть неровные ступени, истертые за многие десятилетия сапогами палачей, дозорных и тех несчастных, которых вели сюда в последний раз. Каждый мой шаг отдавался под низкими сводами тяжелым эхом. Казалось, само подземелье прислушивается.

Я шел медленно. Не потому, что не торопился. Потому что впервые за долгие годы не знал, как именно исполнить приказы. Убить старика? Человека, который когда-то учил меня держать кисть, а не топор. Который закрывал меня своей рясой от зимнего ветра. Который однажды целую ночь просидел возле моей постели, когда горячка едва не свела меня в могилу. Нет. Этого я сделать не мог. Как бы ни убеждал себя, что давно перестал быть тем мальчишкой.

Возле двери в подземелье уже стояли двое стражников. Они молча расступились, увидев меня. Один лишь коротко произнес:

— Жив еще.

Я лишь кивнул.

Дверь закрылась за мной, и я закрыл ее на замок. В темнице стояла такая тишина, что слышалось потрескивание догорающих свечей.

Отец Мефодий сидел у стены. Я понял, что его сильно избили не только по ранам, но и по звукам, которые он издавал. Как бы он не пытался сдержать стоны, боль была нестерпимой. Лицо монаха было бледным, но понимающим, словно он давно приготовился к тому, что сейчас произойдет.

Он поднял на меня глаза. Они не упрекали меня, я видел это: он понимал. Все понимал.

— Значит пришло мое время? — тихо спросил он.

Я медленно нацепил на пояс тяжелую связку ключей, подошел почти вплотную и негромко ответил:

— Если хочешь умереть сегодня — говори громче.

Старик удивленно замолчал.

Я быстро осмотрел помещение. Подхватил с пола разбитый подсвечник. Резко ударил им о каменную стену. Грохот получился такой, будто внутри действительно происходила борьба. Затем опрокинул тяжелый стол. Еще один удар. Еще. Пусть слышат. Пусть думают, что палач делает свое дело.

Прежде чем покинуть подземелье, я задержался возле кладовой, где держали нехитрую утварь для узников. На крюк отправился пустой закопченный котелок, в котомку — мешочек крупы, деревянная ложка, кресало, бурдюк с водой и небольшой котелок. Лишь после этого я снова подошел к монаху.

— Я знаю, что они тебя побили. Надо быть тихим, как труп, пока я несу тебя на руках. Справишься?

Он долго смотрел мне прямо в глаза. Потом едва заметно кивнул.

— С Божьей помощью.

— Сегодня она понадобится нам обоим.

Я сорвал со себя толстый меховой полушубок и набросил ему на голову почти до самого подбородка. Затем густо намочил край ткани свежей кровью. Своей. Острие ножа привычно полоснуло по ладони. Кровь быстро впиталась в шерсть. Издали этого было достаточно. Я открыл дверь.

— Посторонись.

Стражники поспешно отступили.

Ноги вели меня из терема в Холодный лес.

Пока я нес на руках отца Мефодия, притворившегося мертвым, мысли мои метались так, будто их загнали в тесную клетку.

Убить княжну. Выполнить приказ.

Так было всегда. Мне отдавали приказ — я исполнял.

Не спрашивал зачем.

Не спрашивал почему.

Не спрашивал, заслужил ли человек смерти.

Сегодня впервые рука не хотела подчиняться.

Почему? Потому что мое тело возжелало безупречное произведение искусство, диковинный фрукт, княжну с изумительной лебединой шеей и нежнейшей кожей, не знающей тяжелой работы? И вознамерилось его получить, во что бы то ни стало?

Маловато для того, чтобы так сильно отвлечься от главной цели и проявить милосердие, совершая опрометчивые поступки и позабыв про холодный расчет.

— Оставь меня здесь. — раздался усталый голос монаха снизу.

Мы уже добрались до церквушки. Той самой в которой я провел все свое детство и отрочество. Иногда мы с Туром проходили мимо этого старого, покосившегося построения с почерневшими бревнами, и каждый раз меня пробирала приятная тоска.

Не знаю, почему.

Я опустил голову и стянул с лица монаха окровавленный мех, чтобы ему стало легче дышать.— Полумертвые не раздают приказы, — раздраженно бросил я ему.

— Я вижу... Тебя гложет что-то еще. Я в состоянии о себе позаботиться.

Я строго посмотрел на него.

— Если ты останешься в церкви, велика вероятность, что монахи снова выдадут тебя князю.

— Не выдадут. Я не пойду к ним. Я пойду к младшим воспитанникам. Они спрячут меня в чулане. Они... Они помогут.

Я тяжело вздохнул. Времени не было. Княжна... Наверняка она уже на пути в Холодный лес. Решать нужно было сейчас. От одной этой мысли я почувствовал, как моя горячая кровь стынет в жилах.

Я передернул плечами и снова обратился к монаху:

— Дойдешь сам?

Он согласно кивнул. Тогда я осторожно опустил его на землю.

— Спасибо. — вырвалось у меня, когда я уже поворачивался к нему спиной.

— Это я должен... — он запинался, и я хорошо слышал, что во рту у него пересохло и говорить было тяжело, — благодарить тебя, сын мой.

Я остановился и покачал головой.

— Нет. Это ты спас меня. Я лишь отплатил тем же.

Старик молчал так долго, что я уже решил: он не ответит. Но наконец он поднял на меня усталый взгляд.

— Я укрыл от огня твое тело, сын мой но душа твоя так и осталась в том пламени. Пока ты идешь за местью, я не смею говорить, что спас тебя. Спасение начинается там, где заканчивается ненависть.

Я уже собирался снова развернуться, украдкой улыбаясь в ответ на очередные наставления старого монаха. Все-таки я скучал. Но он добавил чуть громче:

— Запомни мои слова, сын мой. Не меч и не топор однажды сломят твою волю.

Старик улыбнулся едва заметно.

— И тогда тебе все же придется решить, что для тебя дороже: кровь прошлого или человек, из-за которого ты впервые пожелаешь будущего.

После этого он перекрестил меня, повернулся и пошел в сторону церкви.

Слова старика еще звучали у меня за спиной, а впереди уже ждало испытание, которого не выдержал бы ни один топор. Даже такой, как у меня: широколезвенный, с узкой рукоятью, которая успела побывать во рту у княжны. А теперь эта самая рукоять, это самое лезвие, которого коснулись ее прелестные пухлые губы должны были отсечь ее непревзойденную тонкую шею. Невелика беда, правда ведь? Правда ведь... Сталь не умеет помнить прикосновений. Но почему-то мне казалось, что этот топор помнил. А еще мне казалось, будто он разочарован. Еще как разочарован! Никогда больше он не почувствует на себе горячего дыхания самой чинной, самой благородной, самой утонченной женщины в округе. Если я исполню приказ князя...

Я все шел и крутил топор в руках, и тот будто молчаливо укорял меня за то, что я собирался сделать.

Наконец я добрался до окраины Холодного леса. Туда, где князь приказал ее ждать.

И я ждал.

Рука потянулась к поясу и достала из калиты кожаные перчатки. В этот раз я не забуду их надеть. В этот раз я не замараю руки. Я натягивал их так, будто они могли по-настоящему скрыть кровь на моих руках. Или все же... Так, будто они могли быть подтверждением моих намерений покорно исполнить приказ князя?

Ведь в глубине души я уже знал, что не смогу сделать это. Не смогу.

Если и казнить ее, то точно не так. И точно не по его приказу. Она принадлежит мне. Только мне. И никому больше. И мне плевать, если это заносчивое чудовище считает иначе.

Я стоял там, где тропа сужалась между елями. Здесь стражники не пройдут плечом к плечу. Здесь первый заслонит второго. Здесь последний не успеет понять, отчего впереди вдруг стало тихо.

Я прислонился спиной к сосне и закрыл глаза. Ветер нес запах сырой хвои, мокрой земли и стали. Они приближались. Пока еще далеко. Я слышал их не ушами — землей, припорошенной девственным снегом. Тяжелые шаги стражников отдавались в корнях деревьев задолго до того, как лес позволил увидеть их. И среди этой тяжести был другой звук: легкий, осторожный. Будто кто-то ступал так, словно боялся потревожить даже опавшую хвою. Княжна. Я крепче сжал древко топора. «Кровь прошлого или...».