Ледяной взмах

Я лишь горько усмехнулась.

— Пройдет ли?

Ефрасинья помолчала, словно раздумывая, чем бы отвлечь меня, а потом вдруг оживилась.

— Негоже грустить в такую-то ночь! Ведь нынче еще гадальное время не окончилось! Старухи сказывают: пока утро окончательно не вступило в свои права, можно перед зеркалом суженого увидеть.

Я вопросительно взглянула на нее.

— Перед зеркалом?

— Ну да. Сядешь одна, свечу зажжешь, в зеркало поглядишь — авось и покажется тот, кого Господь тебе в мужья уготовил.

Я невесело улыбнулась, не обнажая зубы.

— А я уже видела.

Ефрасинья ахнула.

— Правда?

— Только не суженого.

Она нахмурилась.

— А кого же?

Я медленно перевела взгляд на зеркало, все еще стоявшее у стены.

— Человека. Точнее... Его тень.

Повисло молчание.

— Вчера вечером, когда сидела перед зеркалом, я заметила, что за окном кто-то мелькает. Высокий. Большой. Стоило мне поднять голову — тень исчезла.

Ефрасинья тревожно посмотрела на оконце.

— Может, показалось?

Я медленно покачала головой.

— Не думаю.

Потом, немного помедлив, тихо добавила:

— По правде говоря он следит за мной уже не первую ночь.

Ефрасинья мгновенно перестала улыбаться.

Она посмотрела сперва вновь на окно, потом на меня, словно пытаясь понять, шучу ли я.

— Княжна так, может, батюшке-князю сказать? Пускай дружинников приставит. Они всю округу обыщут, да сыщут того лиходея.

Я хотела ответить сразу.

Поделиться с ней мыслями: «Да, я собиралась, но...»

Но вместо отцовского лица передо мной почему-то возникло совсем другое.

То, что почему-то внушало больше доверия, чем лик собственного отца.

То, в котором читалось: «Пока я рядом, тебя не тронут».

Темные глаза, смотревшие исподлобья.

Холщовый мешок.

Огромные ладони.

Чертов топор...

И тот странный, почти насмешливый, хриплый голос, который почему-то звучал в памяти гораздо отчетливее, чем мне самой хотелось.

Сердце вдруг дрогнуло.

Что это я? Если и идти к нему, то вовсе не из-за него самого. Мне нужно спасти отца Мефодия.

И он действительно был тем, кто может помочь.

И все же мысль о том, что скоро я вновь увижу палача, отчего-то заставила меня невольно провести ладонью по распущенным волосам.

Глупость.

Какая нелепая, постыдная глупость.

Неужто мне есть дело до того, как я выгляжу перед человеком, которого еще недавно я боялась до дрожи? До того, кто намеревался растлить меня, подпуская так близко к греху?

Я сердито отогнала эту мысль, словно назойливую муху.

— Спасибо тебе, Ефрасинья, — произнесла я неожиданно поспешно, будто боялась, что могу сама себя разубедить, — Помоги мне собраться. Мне пора.

Служанка удивленно вскинула брови.

— Куда же вы собрались, княжна?

— Есть одно дело которое нельзя откладывать.

Она не стала расспрашивать.

Лишь торопливо достала из сундука теплую душегрею, расправила на моих плечах складки, бережно поправила выбившуюся светлую прядь и уже потянулась было за красной лентой, чтобы вплести ее мне в косу.

— Не надо, — слишком быстро остановила ее я, — Давай без ленты. Заплети обыкновенно.

Ефрасинья вопросительно взглянула на меня.

— Ну уж нет, княжна. Негоже такой девице как вы ходить с наспех заплетенной косой. И потом, с лентой, привычнее да красивее... — пробормотала она.

Я почувствовала, как щеки предательски вспыхнули.

Красивее.

Нет.

Не для него.

Мне нужно спасти человека, обреченного на смерть. И только.

Я поспешила накинуть на себя мантию, отгоняя неприятные размышления и сосредотачиваясь лишь на задуманном.

А потом кротко склонив голову, неторопливо вышла из покоев вместе с Ефрасиньей, чтобы та ничего не заподозрила. Подождала, когда она скроется в горнице, и направилась в подземелье.

В переходах сновали слуги, и я пряталась от них под мантией, осторожничая и добираясь до нужного места маленькими перебежками. Сворачивая к лестнице, ведущей в подземелье, я вдруг заметила впереди знакомую широкую тень. А затем услышала голос.

Батюшка.

Он неторопливо шел по переходу к мужской половине терема.

Сердце болезненно сжалось.

Не раздумывая, я юркнула за широкий дубовый столб, почти прижавшись спиной к холодной стене, и задержала дыхание, словно один только звук моего сердца мог выдать меня.

Князь даже не взглянул в мою сторону.

Полы тяжелой шубы медленно скользнули по деревянному настилу, и вскоре он исчез за поворотом.

Я еще несколько мгновений не решалась выйти из своего укрытия, а затем быстро сбежала по каменным ступеням вниз.

Найдя нужную дверь, которая теперь казалась привычной, я кинулась к ней и бесцеремонно ворвалась внутрь.

— Мы должны спасти монаха! — обратилась я к палачу, а сама не могла отвести взгляд с монаха, который выглядел полуживым... Израненным...

Палач только закатил глаза.

Его раздражение от моего прихода больно полоснуло меня по сердцу.

Я и сама не знала, чего ждала.

Быть может того, что он хотя бы не станет смотреть на меня так, словно я явилась сюда лишь затем, чтобы нарушить его покой.

После всего случившегося.

После вчерашнего удара.

Обида накрыла так неожиданно, что я не успела совладать с собой. Глаза мгновенно наполнились слезами.

Я отвернулась, торопливо смахивая их ладонью, но они продолжали одна за другой катиться по щекам, и с каждой новой слезой мне становилось все тяжелее удерживать в груди ту боль, которую я несла сюда в надежде хоть ненадолго разделить с кем-то другим. И тогда я дала волю чувствам и разрыдалась, не в силах больше скрывать от него свои душевные терзания.

— Он... Он... Ударил меня.

— Тише... Тише, ласточка...

Он поймал ладонями мое лицо. Нежно. Мягко.

Это странно. Это вообще не про него.

Все равно. Мне все равно на него. Я пришла для того, чтобы спасти монаха и... И... Потому что мне больно. И казалось, он единственный, кто не причинял мне ничего дурного. Окромя грехопадения... За которое я по-прежнему была зла на него.

Он гладил меня. Обнимал. Впервые я видела его таким.

А потом... Палач начал искать способы, как можно спасти отца Мефодия. Вопреки моим неприятным ожиданиям, нам впервые удалось сделать что-то вместе.

Не как заклятым врагам, а напротив, как будто мы всегда были заодно...

***

Все случилось так быстро, что теперь воспоминания сливались передо мной в один непрерывный поток: тяжелая каменная плита, скрывавшая узкий лаз, темный ход, в котором едва хватало места для двоих, широкая спина Яра, уверенно шедшего вперед так, будто он знал эти переходы лучше любого строителя терема, и отец Мефодий (откуда-то палач знал его имя), которого он почти волоком тащил по холодному камню, пока мы наконец не добрались до моих покоев, где под кроватью нашлось единственное место, способное ненадолго укрыть его от княжеского гнева, и именно тогда меня сильнее всего поразило вовсе не наше безумие, а то спокойствие, с которым палач ориентировался среди тайных ходов, словно эти стены уже давно доверили ему все свои самые страшные секреты. Конечно, мы не знали, что будем делать дальше. Но пока это было все, что мы могли предпринять.

Когда палач собирался уходить, я впервые задумалась над тем, что никогда не обращалась к нему по имени. Я попросту не знала его...

— Я никогда не спрашивала... Как тебя зовут?

Он ответил не сразу... Лишь потом я услышала короткое:

— Яр.

— Что? — я не сразу поняла, что это значит.

— Мое имя. — пояснил палач, стоя вполоборота.

Яр... Такое короткое, но устрашающее имя. В нём слышалось что-то древнее, суровое, словно отблеск пламени или первый луч солнца после долгой зимы. Оно совсем не походило на имя человека, который лишь исполняет чужие приказы. Скорее — на имя воина, свободного человека, которому судьба уготовила иной путь.

Странно было осознавать, что у палача есть имя. До этого он казался мне лишь безликой тенью, холодным орудием казни.

Палач ушел, а я осталась стоять с безмолвным шепотом его имени на губах.

Однако это продлилось недолго, так как вздохи страданий то и дело срывались с губ бедного отца Мефодия... И я не могла усидеть на месте, слыша бесконечные стоны монаха. Он кряхтел от боли, и я пыталась отвлечь себя, как могла, затыкая уши руками.

Но все тщетно. Такая вот я сердобольная княжна. До глупости сердобольная.

Взяла и вытащила его, собираясь переместить страдальца в более мягкое и удобное место и рискуя сама оказаться в его положении. «Мы же не будем его вечно здесь прятать!»

Только я приподняла отца Мефодия за плечи, собираясь осторожно переложить его на постель, как дверь негромко скрипнула, и внутрь вошла Ефрасинья с кувшином теплой воды. Но стоило ей переступить порог, как она замерла так резко, будто сама налетела на невидимую стену, потому что прямо перед ней стояла ее княжна, поддерживавшая за плечи человека, которого весь терем уже считал казненным.

Проклятье... Проклятье... Проклятье! Вот и все! Все потеряно!...

Она ничего не сказала. Ни единого слова. Только лицо ее медленно побелело, губы дрогнули, а взгляд блуждал между мною и монахом. А затем Ефрасинья резко выбежала из моих покоев.

Я тут же прислонила монаха к кровати, вскочила и в страхе заметалась по комнате. Не зная, что и делать. Не сбрасывать же и без того настрадавшегося монаха в окно.

Если она расскажет... Они придут за нами. Они заберут тебя, отец Мефодий. И тогда я уже ничего не смогу сделать.

Я снова помогла отцу Мефодию сползти на пол, придерживая его за плечи, и осторожно затолкала под кровать, расправив свисавшее, расшитое виноградными лозами покрывало так, чтобы оно полностью скрывало его. На мгновение задержалась, всматриваясь в темноту под кроватью, словно хотела убедиться, что его невозможно заметить. Затем медленно выпрямилась.

В покоях вдруг стало слишком тихо. Или мне просто так казалось...

Я отошла к окну, но тут же вернулась обратно. Пальцы сами нашли конец косы и принялись по привычке теребить его, снова и снова переплетая выбившиеся пряди. Я прислушивалась к каждому шороху за дверью, к каждому скрипу половиц в коридоре, надеясь, что всё это лишь игра моего воображения.

Она ведь не станет...

Я повторяла эту мысль снова и снова, будто от неё зависело, сбудется ли она, претвориться ли в действие...

Время тянулось мучительно медленно. Казалось, прошла целая вечность, хотя не успело догореть и полсвечи, которую я не помнила, как зажгла, и на которую я то и дело поглядывала.

И вдруг по ту сторону двери послышались тяжёлые шаги.

Они остановились прямо возле моих покоев.

Сердце забарабанило в груди.

Раздался уверенный стук.

— Княжна, откройте. У нас приказ.

Я замерла, не сводя взгляда с двери. Казалось, если не двигаться, они уйдут. Если молчать достаточно долго, всё исчезнет само собой.

Но за дверью снова постучали — громче, настойчивее.

— Княжна, откройте.

Я продолжала стоять неподвижно, чувствуя, как холодеют ладони.

— Если вы не откроете, мы будем вынуждены позвать князя.

Только тогда я заставила себя сделать шаг. Потом ещё один. Пальцы дрожали так сильно, что не сразу смогли нащупать защёлку. Когда дверь наконец распахнулась, стражники, не дожидаясь приглашения, вошли внутрь.

— Куда вы его тащите? — выдохнула я, когда они вытащили из-под кровати отца Мефодия.

И лишь тогда, подняв взгляд, я увидела в конце тёмного коридора Ефрасинью.

Она стояла далеко, опустив глаза, неподвижно, в том самом голубом сарафане, который она давала мне, когда я отправилась в дом к палачу.

— Почему? — прошептала я.

Но она даже не подняла на меня взгляд.

Только крепче стиснула в пальцах край поневы.

— Простите..

И голос ее сломался.

— У меня брат... Младший... Он и так голодает...

Она наконец посмотрела на меня.

Заплаканными глазами.

— Батюшка-князь поклялся...

Она судорожно вдохнула.

— Сказал, ежели промолчу обоих нас на плаху.

Я смотрела на Ефрасинью и никак не могла соединить в голове два образа.

Девушку, которая столько лет причесывала меня по утрам, укрывала ночью теплым одеялом, смеялась над моими девичьими глупостями

И ту, что сейчас собственными руками отдала меня княжеской страже.

На миг сердце обожгла обида.

Такая сильная, что захотелось отвернуться.

Она предала меня...

Но стоило мне увидеть ее дрожащие губы, заплаканные глаза и услышать про младшего брата, как эта обида начала рассыпаться.

Пока меня вели к отцу, я задумалась не только над тем, какое наказание он мне уготовил. Мне в голову вдруг пришла неприятная мысль.

Я считала Ефрасинью почти подругой... Но спрашивала ли я ее когда-нибудь о ее жизни? Нет. Мы говорили только обо мне. Знала ли я о ее брате? Нет. Доселе я никогда об этом не думала. Может быть, я смогла бы помочь им, если бы спросила раньше? Конечно, как я теперь знаю, отец не очень-то благосклонен ко мне и особливо к моим просьбам. Но все же я могла хотя бы попытаться.

Осознание пришло неожиданно. И больно ударило невидимым клинком в сердце...

Я перебирала в памяти бесконечные просьбы и приказы, разговоры по душам, но только... Только обо мне...

Вот так меня предала моя лучшая служанка, а я впервые задумалась над тем, что я предала ее гораздо раньше...

Когда меня привели к отцу, мне сразу показалось странным, что он смотрит на меня слишком спокойно.

— Отец, я... Я... — я хотела подобрать нужные слова в свое оправдание, но от страха ничего не выходило.

Но князь Строган молча поднял ладонь, останавливая меня. Жест был спокойным, почти мягким, к моему огромному удивлению, вовсе лишенным ярости, которую я ожидала увидеть на лице отца, чья дочь в который раз ослушалась его приказа.

Но при этом тот жест казался твердым, безоговорочным настолько, что заставил меня замолчать и смотреть на него в ожидании, будто завороженную. Все заготовленные слова будто застыли на моих губах, а мысли куда-то испарились.

— Сходи, прогуляйся по Холодному лесу.

Я даже не сразу поняла услышанное.

Мне показалось, что я ослышалась.

После всего случившегося...

После монаха.

После... Какого по счету ослушания?

Он...

Отпускает меня?

Погулять в Холодном лесу? Там, куда раньше мне запрещалось даже смотреть!

— Что?... — прошептала я и осторожно подняла глаза.

Отец сидел совершенно спокойно.

Будто ничего не произошло.

И это спокойствие почему-то тревожило меня сильнее ожидаемого гнева.

— И ты совсем не сердишься?

Он едва заметно улыбнулся.

Странной.

Незнакомой улыбкой.

— Сержусь.

Мое сердце вновь пропустило удар.

— И накажу.

Вот теперь все стало привычным.

Я даже облегченно выдохнула.

Так было понятнее.

Такой отец был мне знаком.

Но затем он произнес совсем другое.

— Только потом. Сейчас ступай. Развейся. Подыши морозным воздухом. Я тут покумекал и понял, что слишком ограничивал тебя. Во всем. Возможно, поэтому ты стала такой своевольной.

Мне вдруг стало неловко.

Неужели...

Неужели он все-таки понял меня?

Неужели тот удар оказался страшнее для него самого, чем я успела подумать?

Я уже почти готова была ухватиться за эту мысль, как утопающий хватается за обломок лодки.

— Правда? — прошептала я, не веря своим ушам.

Он кивнул.

— Батюшка... Спасибо...

Он снова кивнул, но теперь быстрее и будто бы... Равнодушнее?

Я по-прежнему не могла разобраться в происходящем.

— Тебя проводят. — добавил отец, указав жестом головы на своих дружинников.

Что-то было не так. Все казалось слишком странным...

Батюшка никогда не отпускал меня без нравоучений.

Никогда не забывал наказать.

Никогда не прощал так быстро.

Почему же теперь...

Вместо облегчения внутри почему-то становилось все тревожнее.

Стражники поспешно принесли и передали мне мою шерстяную мантию, и так же быстро сопроводили меня из терема, и дальше, в сторону Холодного леса.

Шли сзади так шустро...

Словно подгоняли меня.

Все происходило слишком быстро... Так, что я не успела ничего понять и переварить...

Я шла ссутулившись, и все еще не могла поверить в то, что направляюсь к Холодному лесу.

Один из дружинников все время буравил меня взглядом.

Стоило мне замедлить шаг — и я чувствовала его глаза.

Стоило обернуться — он тут же опускал их.

Но через несколько мгновений тяжелый взгляд вновь впивался мне между лопаток, словно хотел просверлить насквозь не только одежду, но и самые мысли.

Оттого ли мне было так неуютно? Оттого ли становилось не по себе?

Не знаю, но отчего-то я обняла себя за плечи и шла, сжимаясь так вовсе не от холода.

Вдруг мой взгляд упал на землю возле часовни.

Там на земле лежали...

Купола? Господи. Да...

Я перекрестилась, сама не понимая зачем, и шагнула вправо, дабы рассмотреть подходящее вблизи.

Купола стояли прямо на белом снегу, поднятые на деревянных подпорках, точно исполинские головы, снятые с церкви чьей-то невидимой рукой. Серые, покрытые бесчисленными осиновыми чешуйками, они казались живыми. Каждая дощечка ловила тусклый свет неба, и издалека купола напоминали то рыбью чешую, то кольчугу древнего богатыря, то кожу огромного спящего зверя.

Над ними возвышались кресты. Не торжественно — одиноко. Будто продолжали благословлять землю, с которой сами были сорваны.

Купола стояли на земле, словно храму отсекли головы и оставили их ждать своего часа. Кресты по-прежнему смотрели в небо, но уже не возвышались над ним. От этого зрелища стало не по себе — будто сама святыня была ранена.

Редкое закатное солнце выглянуло на мгновение и скользнуло по серебристой чешуе.

И в этот же миг я вспомнила… Как он в часовне.

Нет! Не надо, Зара.

Просто пройди мимо.

Но пройти мимо не удалось: я долго глядела на мрачные купола, как завороженная.

— А почему купола сняли? — спросила я, все еще не сводя глаз с серебристых луковиц.

Старый плотник вытер ладони о передник и посмотрел туда же.

— Батюшка-князь велел. На новую часовню они не годятся.

— Не годятся?

— Новую из белого камня хочет ставить. Крепче будет. На века. А эти — он с неожиданной бережностью коснулся осиновой чешуи. — Отслужили уж свое.

Это странное зрелище напомнило мне о том, что мне не суждено было искупить свой грех. Я не смогла выпросить у батюшки пощады для отца Мефодия. Пусть даже отчего-то он смягчился ко мне, это не приносило облегчение...

Я сжала губы в тонкую линию и снова мысленно укорила себя в смерти, которая грозила монаху.

Купола, которым совсем не по чину было лежать здесь, на земле, еще больше нагнетали и в гоняли меня в тоску.

— Княжна? — окликнул меня один из людей отца, тот самый богатырь с волосами цвета иссушенной травы, которого я помнила со смотрин, — Князь велел сопроводить Вас до леса. Пойдемте?

Я нахмурилась.

— Разве Вам не запрещено говорить со мной, пока я сама того не пожелаю? - спросила я настороженно.

Но служилый лишь молча опустил голову.

А я, продолжая хмурить брови, смогла, наконец оторваться от куполов и направилась в сторону Холодного леса.

Дружинники по-прежнему шли за мной, боясь не то чтобы упустить из виду, а отстать от меня и на мгновение, словно беззащитные птенцы, следовавшие за матерью.

Странное чувство не покидало меня на протяжении всей прогулки. Будто на душе скребли кошки.

Когда мы зашли в Холодный лес, вместо предполагаемой радости я почему-то почувствовала тревогу, противно щемящую в груди. Мы зашли неглубоко и оказались там, где я уже была, когда впервые увидела Яра на казни, ослушавшись батюшку. Тогда, наткнувшись на ворона, я не решилась пойти дальше. Сейчас все должно было быть иначе, ведь я не шла против слова отца. Но отчего-то все внутри холодело, колебалось, будто шептало «Что-то тут неладно.»

Я замедлила шаг, рассматривая окрестности. Вдалеке показались те самые странные танцующие деревья, изогнутые в корнях.

Стража молчала.

Мне с каждым шагом становилось все более странно и неуютно в их обществе.

Один из стражников так до сих пор и буравил меня взглядом.

Лес становился все гуще.

Серые осиновые стволы сменились темными елями.

Снег здесь лежал нетронутый. Даже ветер будто не решался тревожить его. И как будто слой был плотнее... Может, здесь снег шел чаще? Странно...

Я все чаще оборачивалась.

Один из дружинников все буравил и буравил меня взглядом.

Стоило мне встретиться с ним глазами, как он тотчас отворачивался.

Но проходило несколько мгновений — и я снова чувствовала этот тяжелый взгляд между лопаток.

— Может вернемся? — спросила я наконец, не выдержав внутреннего напряжения.

Но никто не ответил.

Вместо этого они вдруг остановились.

Все разом...

Так резко, будто услышали заранее условленный знак.

Я нахмурилась.

— Что случилось?

Молчание.

Только где-то впереди с еловой лапы тяжело осыпался снег.

Шурх.

И в то же мгновение между деревьями скользнула темная тень.

Я похолодела.

Мои глаза в страхе заметались по лесу, оп кустам и деревьям.

Никого...

Как вдруг огромная тень снова промелькнула где-то слева от меня.

Я обернулась.

В голову ударила страшная мысль... Я вспомнила, как кто-то следил за мной под окном. Что если этот кто-то пришел за мной? Поджидал меня в кустах и....

Сердце ударило так сильно, что дыхание сбилось.

Нет...

Нет...

Может, батюшка для этого послал меня сюда? Чтобы я столкнулась лицом к лицу с опасностью и поняла, что он был во всем прав и что безопасно только в стенах терема?

Поэтому приставил ко мне дружинников? Для защиты?

Точно.

Тень приблизилась.

Еще.

Еще.

Она двигалась так бесшумно, словно сам лес выпускал ее из своей черноты.

Высокая.

Широкоплечая.

Топор покоился на плече.

Что? Топор?

Вместо лица... Знакомый холщовый мешок.

О Господи... Что?

Вдруг он оказался так близко, что я невольно съежилась, ожидая, что сейчас тяжелое лезвие обрушится на меня.

Но вместо этого...

Со свистом блеснула сталь.

И первый дружинник рухнул в снег.

Я даже не сразу поняла, что произошло.

Мне показалось, будто он просто поскользнулся.

Но снег под ним стремительно темнел. И на нем разрасталось алое пятно крови.

— Господи... — прошептала я, ошарашенно смотря на него.

Кто-то из дружинников закричал:

— Палач!

Остальные дружинники в одно мгновение вытащили из ножен свои мечи.

Сталь звонко ударилась о сталь.

Я отшатнулась, не смея ни вдохнуть, ни пошевелиться.

Яр уже был среди них.

Он двигался совсем не так, как двигались люди.

Не метался.

Не суетился.

Каждый его шаг казался спокойным и заранее выверенным, словно он не сражался, а выполнял давно знакомую тяжелую работу.

Один из дружинников бросился на него с мечом.

Яр лишь слегка качнулся в сторону.

Лезвие со свистом рассекло пустой воздух.

Топор описал короткую дугу.

Послышался глухой удар.

Человек повалился в снег, будто у него разом исчезли силы стоять.

Второй попытался зайти со спины.

Я вскрикнула.

Но палач словно видел происходящее затылком.

Он резко развернулся.

Древко топора с треском ударило дружинника в грудь.

Тот отлетел назад, захлебнувшись криком.

Еще двое бросились одновременно.

Я закрыла лицо руками.

До меня доносились только тяжелые удары.

Хруст.

Короткие вскрики.

Скрежет стали.

Я заставила себя снова посмотреть.

Один дружинник уже лежал ничком, второй, зажимая окровавленный бок, медленно оседал на колени.

Третий пытался отползти по снегу, но Яр одним широким шагом оказался рядом.

Топор вновь сверкнул.

И все стихло.

Только тяжелое дыхание палача нарушало тишину Холодного леса.