Ледяной взмах

Я принял решение: я просто развлекаюсь. Пусть это будет своеобразная месть.

Я потер вспотевший в мешке затылок. Благо, сейчас наступил холод и носить мешок стало менее невыносимо.

Ласточкой я прозвал ее не случайно. Это прозвище возникло так внезапно и прилипло к ней так крепко, будто принадлежало ей с рождения. Есть птицы, которым земля не по зубам. Не в прямом смысле, конечно. Они созданы для воздуха и становятся неловкими, неуклюжими, неприспособленными, стоит им только коснуться почвы. Там, где другим привычно жить, они беззащитны. Так и она. Стоило загнать ее в мир людской жестокости, в мир придворной лжи, коварства, крови и страха — и казалось, она просто разучилась ходить. Лучше бы она не знала ничего об этом жестоком мире. Сидела бы и сидела в своих покоях, тешась россказнями служанок и чтением Псалтыря по вечерам. Ласточка не создана ступать по земле. И княжна тоже.

Вот только... Это я показал ей этот мир. И должен об этом жалеть, должен, но не могу. Потому что при виде ее голубых с желтым окаймлением глаз, которые казались двумя солнцами, запертыми в ледяных оковах, у меня внутри что-то менялось. Хотелось высвободить эти два солнца из блестящих обручей глубокой голубизны, прикоснуться губами и подарить, показать весь мир. Не тот, что так жесток и скрыт от нее придворной тюрьмой, не тот, что она так норовит разгадать в отчаянных попытках обрести спокойствие, докопавшись до правды.

Другой мир. Мир, где кроме глупых сплетен и интриг есть птицы, небо, поля, деревья. Мир, в котором кроме священных писаний — пустых выдуманных не Богом, а человеком, наставлений — существуют удовольствие, наслаждение, блаженство.

Я бы показал ей краски ее тела, краски ее наивного сердца. Как она выглядит изнутри.

Мне хотелось рисовать ее каждый день, мою невыносимо привлекательную княжну, напоминающую осень, которая еще не отступила, но уже готовилась передать свои права зиме: золотистый, багряный, леденящий голубой цвета сливались воедино и дарили чувство уюта и теплоты, и манящего, цепкого холода одновременно. Я бы нарисовал ее тысячу раз, вместо всех тех икон, над которыми когда-то заставлял корпеть отец Мефодий. Я бы расписал образами княжны стены, заполонил бы ими всю церковь.

И не одну. И даже не две. Все церкви, все часовни, которые только есть на Руси.

Но все это были глупые, недосягаемые образы из моего воображения. Она являлась дочерью того, кому я жаждал отомстить. Так вышло. Я должен был ненавидеть ее, но вместо этого лишь страстно желал. И теперь отрицать это было глупо, но и прыгать от радости тоже не хотелось. Оставалось лишь делать вид, что все под контролем.

Я сглотнул, судорожно дёрнув кадыком. Пройдя мимо пустоши, присыпанной снегом, словно гнилой пирог свежей мукой, отряхнул ноги у избы и вошел внутрь. Первым делом снял надоедливый черствый мешок, засунул в авоську с прочими вещами и кинул ее куда подальше, не переставая думать о назойливой княжне. Когда я положил на пол топор, перед глазами возникло свежее воспоминание. Оголенная шея и едва выглядывающая из-под сарафана грудь княжны, в тот момент, когда та обхватила своими прелестными пухлыми губами рукоять моего топора. Раздеть бы ее когда-нибудь своими руками. Запустить одну руку в ее золотистые, как осенняя листва, волосы, а другой — схватиться за тонкую, изящную шею и... Войти.

Я крепко зажмурился и постарался прогнать это видение. Затем открыл глаза и перевел взгляд на растопыренные кряжистые ветви одинокого голого дерева, словно вытаращившегося на меня из окна.

Я замер так в ожидании рассвета, наблюдая за тихим снегом, шуршащим за окном.

Снег шел уже несколько дней. Он ложился поверх сырых подгнивающих листьев, накрывая их лохматым одеялом. Небо, белое и «холодное» ломилось в окно ярким светом, от которого заболели глаза.

Я с силой сжал их пальцами возле переносицы и устало опустился на покосившейся деревянный стул. Тот противно заскрипел, словно оповещая, мол стар я стал, хозяин, пора бы сменить утварь в своей скудной, обветшалой избе. Но хозяин был суров, угрюм и безразличен ко всяким деревяшкам. Что ему деревяшки — он каждый день рубил головы людям и получал за это жалование. Нет мне дела до тебя, родимый. Нет. У меня цель одна: отомстить. И никакие стулья, никакая утварь — ничего боле меня не волнует. Разве что...

Проклятье! Опомнись! Опомнись, как это сделала она, когда сбежала из часовни посреди разверзшегося на глазах Господа непотребства, увидев образ Спасителя!

Меня хоть и иконы образумить не способны, а только одна лишь ненависть, но все одно. Надо прийти в себя. Желать — желай, вытворяй с ней любые гнусности, но только не открывай ей свое сердце. Никогда.

В избе повисла такая тишина, что слышно было, как за окном ветер шевелит голые ветви.

Я долго разговаривал сам с собой, но без дела усидеть не мог. Сунул руку в карман кафтана.

Пальцы нащупали свернутый в трубку лист плотного пергамента.

Я нахмурился.

Ах да.

Бумага, которую днем передал писарь.

Развернул ее.

Внизу темнела княжеская печать, а выше размашистым почерком было выведено имя какого-то разбойника, казненного еще неделю назад. Чуть ниже — короткая запись о приведении приговора в исполнение, словно человеческая жизнь могла уместиться в несколько равнодушных строк.

Я усмехнулся.

Забавно.

Для одних весь прожитый век заканчивался клочком пергамента.

Сложил лист пополам.

Потом перевернул.

Обратная сторона оказалась девственно чистой.

Я долго смотрел на нее.

Затем подошел к полке, где под толстым слоем пыли лежал забытый уголек для рисования. Когда-то такими я размечал доски перед тем, как отец Мефодий принимался писать очередную икону.

Столько лет прошло...

Я уже и забыл, как он ложится в руку.

Провел большим пальцем по его шероховатой поверхности.

Пыль осталась на коже темной полосой.

Уселся обратно в злосчастный стул, тот резко скрипнул, словно выругался.

Какой хозяин, такой и стул.

Сам не понимая зачем, я коснулся угольком пергамента.

Линия.

Еще одна.

Потом третья.

Уголь почти бесшумно скользил по плотной коже пергамента, оставляя за собой тонкие темные следы.

Я остановился лишь тогда, когда понял, что рисую вовсе не наугад.

Это были не иконы.

Не святые.

Не храмы.

И даже не Холодный лес.

Ее лицо проступало медленно, будто само рождалось из белизны листа. Сначала мягкий изгиб щеки. Потом тонкий подбородок. Затем шея — изящная, лебединая, желанная... Безупречная. И губы — те самые, что все никак не собирались покидать мои мысли. Последними появились глаза. Большие, светлые, с тем самым странным золотистым окаймлением, которое я прежде замечал лишь украдкой.

Я замер.

Никогда раньше рука не слушалась меня так покорно. Она двигалась сама, будто память оказалась искуснее воображения. И лишь закончив, я вдруг понял одну простую вещь.

За все эти годы я не нарисовал ни одного человека.

Ни единого.

Но стоило появиться в моей жизни маленькой ласточке... И смерть, записанная на одной стороне пергамента, незаметно уступила место жизни на другой.

Внезапно ветхая дверь распахнулась и в мой дом вдруг без стука ворвался худощавый слуга князя.

И пусть он и трясся, как осиновый лист, княжеский пес был смел. В мой дом никто не суётся. Никогда. Особливо без стука. А этот вошел.

Раз так, надо полагать, стряслось что-то очень серьезное.

— Прости, палач, — начал он лебезить неуверенным тоном, — князь снова тебя обыскался. Срочно вызывает на службу. Говорит... — он замешкался, — Немедля явиться в подземелье.

Я положил на стол рисунок, повернув его стороной, что была с записью о казненном. Вздохнул, неохотно поднялся со скрипящего стула, подхватил со стола мешок, и, лениво натянув его на себя, вышел из избы, направляясь обратно к князю, снова через унылую пустошь, которая все еще выглядела белой, пустой и бескрайней, словно чистилище.

Позади семенил слуга. Этот — не был одним из моих людей. Только сегодня утром он спускался ко мне в подземелье, таким же запыхавшимся и согнутым в подобострастии, с тем же почти животным страхом в глазах передав, что князь меня ищет. Тогда я отправился к нему вместе с ним и встретил в узком темном переходе княжну. Не удержался перед ее прелестным личиком и назначил встречу в часовне. Как же опрометчиво и глупо.

После этого я ругался и проклинал себя всю дорогу на пути к княжеским покоям, за то, что позволил себя снова поддаться искушению и отвлечься от своей главной цели. А дальше, князь приказал мне лично заняться поисками убийцы Фирса. Как же это насмешило меня. Конечно, князь, я обязательно отыщу этого остолопа. Непременно.

Неужели он даже не догадывается, что это мог быть я? Не берет в расчет. Конечно, я постарался сделать все, чтобы отвести от себя подозрения: тщательно продумал все вплоть до своего почерка.

Удар был простым. Так убивают сотни людей. Разумеется, я не использовал топор, это было бы глупо. К тому же..

Палач убивает по приказу. И уж точно не станет тайком закалывать человека княжеским клинком с родовым знаком на рукояти. Слишком грубо. Слишком глупо. Так мог поступить лишь тот, кто хотел бросить тень на самого князя. Именно этого я и добивался. Я позаботился, чтобы все выглядело так, будто убийца желал не смерти одного человека. Это был княжий позор. Пока дружина искала заговорщиков среди бояр и недоброжелателей, никто даже не взглянул в сторону того, кто каждый день ходил по двору с топором на плече. Князь так беспрекословно мне доверяет. По правде говоря, я не ожидал, что княжна явится в часовню в назначенное время, но.. Приготовился к ее визиту, не теряя надежды, каюсь. Начистил топор до непривычного блеска. Я хотел показать ей, как многого она лишится, если выйдет за очередного самодовольного князя-златолюбца, который станет ложиться рядом без единого чувства, брать свое и отворачиваться еще до того, как она успеет перевести дух. Который будет каждый день нависать над ней лишь затем, чтобы исполнить супружеский долг, не спросив, страшно ли ей, больно ли, хочется ли Я шел вместе со слугой, вспоминая ее губы на рукояти топора, в штанах становилось все теснее, и не заметил, как очутился в подземелье прямо перед князем. Кулаки сжались сами собой, врезаясь ногтями в заскорузлую, грубую от длительного держания плети, топора и прочих орудий убийств кожу и приводя в чувство своего хозяина. Я быстро нахмурил брови, стараясь унять возбуждение, растущее внизу и способное выдать меня перед князем. Я же сказал. Опрометчиво, глупо, нелепо. Она отвлекает меня от цели. Мешает, маячит перед глазами, не вылезает из головы. Негодная маленькая ласточка.

— Палач, — князь почти срывался на крик. Он выглядел очень злым и встревоженным, — наконец-то.

Я положил на сердце правую руку и согнулся пополам в услужливом поклоне, и в этот момент раздался противный слуху скрип, отворилась дверь чулана и в пыточную втолкнули старика в лохмотьях. Я даже не сразу разглядел, что это был монах: его выдал лишь огромный потрепанный крестик, какие бывают только у служителей церкви. Он свисал по израненному телу, едва прикрытому рваньем, которое сложно было назвать одеждой.

— Вот он, — бросил князь, — твоя жертва на сегодня. Не жалей его!

Я посмотрел внимательнее. Что-то до боли знакомое блеснуло в глазах монаха.

Приглядись получше. Ну приглядись же! И тут..

Я будто получил обухом в грудь.

Отец Мефодий.

Губы сложили имя в безмолвном шепоте.

Ряса висела на плечах, лицо осунулось, седая борода стала редкой, но глаза..

Те самые глаза.

Серые, почти бесцветные, каких я больше никогда и ни у кого не видал. Я узнал бы их даже через тридцать лет.

— Любопытный старик. — я сглотнул, все еще не веря своим глазам и с трудом перевел взгляд на князя, обращающегося ко мне, — Приютил у себя сына моего врага. Кормил. Прятал. Воспитывал.

Сердце впервые за долгое время заколотилось в груди. Он узнал обо мне? О том, что я выжил? Но как?

Князь медленно подошел к монаху и, ухватив его за седую бороду, заставил поднять голову.

— Разговоришься. Все разговорятся.

Он отпустил его так резко, что старик рухнул на колени.

— Начинай.

Я не шелохнулся.

Мне показалось, будто ноги вдруг вросли в пол.

— Ты оглох, палач?

Я вздрогнул и подошел к каменной стене. Затем молча снял с нее плеть.

Тяжелая.

Привычная.

Сколько раз она уже ложилась в мою ладонь? Сотни? Тысячи?

Я никогда не считал.

Рука впервые дрожала.

Сильно.

— Не жалей его, Яр. — холодно бросил князь.

Меня обуяла злость.

Не на старика. И даже не на князя.

На себя.

Я молча сжал плеть, стараясь унять дрожь, и подошел к монаху.

Рука показалась чужой.

Взмах.

И в тот же миг перед глазами вспыхнуло совсем другое.

Теплая ладонь легла мне на затылок.

«Тише, мальчик... Теперь ты в безопасности».

Воспоминание исчезло так же внезапно, как явилось.

Я стоял в сыром подземелье, осенённом дрожащим светом лучин. Щербато глядели каменные стены, будто были свидетелями всему, что здесь вершилось долгие годы.

Князь молчал.

Ждал.

И заставил меня своим свирепым взглядом снова поднять руку.

Еще один взмах.

Перед глазами снова мелькнуло прошлое.

Псалтырь.

Отец Мефодий бережно очищает книгу от толстых, скатавшихся в плотных червяков клубков пыли и, улыбнувшись, говорит:

— Читать научишься — перестанешь бояться темноты.

Меня будто передернуло, как девчонку от вида паука с косыми лапами.

Настоящее и прошлое перемежались так стремительно, что я еле-еле различал, где нахожусь.

Здесь...

Или там.

Взмах.

Зимняя ночь.

Я, совсем мальчишка, жадно ем черствый хлеб, а он делает вид, будто вовсе не голоден.

Взмах.

Его ладонь касается моего плеча.

— Господь не оставляет никого.

Взмах.

Передо мной снова был не тот человек.

Только исхудавший старик с редкой седой бородой. Весь в крови.

И чертов князь, внимательно следивший за каждым моим движением.

Удар. Воспоминание. Удар. Воспоминание. Ледяное взмах... Теплое прикосновение...

Наконец, князь произнес, то, чего я сейчас жаждал услышать больше всего на свете.

— Довольно, — он развернулся и неторопливо направился к двери. — Остальное после. Думаю, без меня справишься.

Проклятый Ирод вышел прочь, зло хлопнув дверью.

Я вздрогнул от этого глухого, но громкого удара.

И выдохнул.

— Идите, — бросил я остальным присутствующим. — Дальше я сам.

Они удалились, и лишь тогда я позволил себе осторожно поднять монаха и пересадить его на лавку. Он уселся, опершись на стену. Кряхтя от боли.

Я отстранился и взглянул на свои руки: они были все в крови.

И почему я не надел перчатки? Всегда же надевал...

Я снял мешок, вытирая им со своего лицо выступившие кругом капли пота. Пота, свидетельствующего о моем страхе.

Отец Мефодий посмотрел на меня. Сморщился.

Еле живой... Еле шевелится... Проклятье!

Он долго пытался сообразить, кто стоит перед ним. Но в конце концов, до него дошло.

— Яр? — сипло спросил он.

Я молча кивнул.

— Ты... — он окинул меня взглядом. Я бы не назвал этот взгляд презрительным, как мне ожидалось. Я бы назвал его... Встревоженным. Обеспокоенным. — Ты... Палач? Ты княжеский палач?

— Как он узнал? — спросил я бедного, искалеченного старика, не ответив на его вопрос, и в моем голосе слышалась тревога. Мне это почему-то не нравилось. Я любил, когда звучу твердо, — Князь? Как он узнал, что ты мне помогал?

Мефодий долго молчал.

— Помнишь тот перстень?

Сердце пропустило удар.

— Отцовский?

Он кивнул.

— Когда я нашел тебя в Холодном лесу, ты не выпускал его из руки. Даже во сне.

Старик тяжело вздохнул.

— Я сохранил его. Думал однажды верну тебе.

Я до боли прикусил губу.

— Нашли?

— Перевернули всю церковь, — Мефодий снова закашлялся — Добрались до тайника под половицей...

Он виновато опустил голову.

И я вдруг заметил самую глубокую рану на его ноге и зажмурился до мушек в глазах.

— Тогда-то все и началось. Монахи не выдержали пыток и рассказали им про тебя.

Я долго смотрел на него, не в силах произнести ни слова. Меня вновь обуяла злость. Такая, что захотелось ударить кулаком в стену.

Я ненавидел себя. Князя. Всю эту проклятую жизнь!

Я резко отвернулся.

— Ты хранил его столько лет?

— Да.

— Зачем?

— Если Господь сохранил тебе жизнь, кто я такой, чтобы уничтожать последнюю память о твоем отце?

Я медленно прикрыл глаза.

— Ты глупец, отец Мефодий...

Старик виновато улыбнулся.

— Знаю.

— Но спасибо...

Я помедлил немного, а потом вспыхнул гневом.

— Я убью его. Прямо сейчас, — я дернулся.

— Нельзя. — обеспокоенно замахал руками отец Мефодий и закашлялся, отхаркивая кровь, — Дружина верна князю, он слишком хорошо им платит. Они восстанут против тебя.

Я знаю. Но мне уже так все равно!

Я смежил веки. Глубоко вздохнул.

Мне нужно прийти в себя. Нужно успокоиться.

Я отошел в сторону, к деревянному тазу. Смыл со своих рук кровь. Его кровь. Человека, который меня спас. Воспитывал. И возможно... Любил.

Потом медленно положил на стол мешок и умылся холодной водой.

Затем снова надел мешок и пошел точить лезвие.

Долго.

Оно противно лязгало.

Лязг.

Еще лязг.

Три.

Четыре.

Терпи.

Ты должен.

И он.

Тоже должен.

Трепеть.

Не ради князя.

Ради мести.

Ради сестры.

Ради матери.

Ради отца.

Но чем больше я пытался убедить себя в том, что все эти смерти случайных и теперь уже неслучайных, а даже близких мне людей не напрасны, тем больше начинал сомневаться, стоит ли оно того...

Тут вдруг дверь скрипнула.

Я решил, что вернулся князь, или один из стражников. Вскочил, впервые замечая внутри себя столько страха.

Но вместо тяжелых шагов услышал легкое дыхание и знакомый, раздражающий голос.

— Мы должны спасти монаха! — запыхавшаяся княжна ворвалась внутрь и оперлась на колени, пытаясь отдышаться.

Вовсе не как подобает девушке высших кровей.

Я чертыхнулся и положил топор на стол.

— Ты слышишь? — она повернула голову ко мне, но взгляд ее был прикован к монаху. И он выражал сочувствие.

Я махнул на нее рукой.

— Не до тебя вообще, ласточка! Уйди с глаз моих долой.

Я ожидал, что она рассердится. Напыщенно топнет ножкой, как это обычно бывает. Начнет бравировать своим положением и принижать мое, но...

Она заплакала. Присела на кушетку, не обращая внимания, что та вся в крови. И разрыдалась, точно дите малое.

— Он... Он... Ударил меня.

Я сжал кулаки, развернувшись к княжне. И почему-то почувствовал еще большую ярость, чем до этого. Мне не нужно было уточнять, кто именно ее ударил. Я понял все сам.

Мои ноги, не спрашивая своего обладателя, пустились к княжне. Опустились перед ней на колени.

— Тише... Тише, ну? Маленькая ласточка...

Я поймал ладонями ее лицо.

Нежно. Так непривычно для меня...

Я ведь никогда никого не успокаивал...

Даже не знал, как это правильно делается...

Неловким движением стер с лица слезинку. А ведь раньше я мог бы и слизать ее и еще что-нибудь выкинуть.

Но теперь — не хотелось.

— Ты не дашь ему умереть, — она вдруг перестала рыдать.

— Откуда такая уверенность? — я нахмурился.

Она вытерла оставшиеся слезы рукавом, и я заметил выглядывающую из-за капюшона мантии красную ленту, вплетенную в ее густую светло-русую косу.

Какая же она красивая... Проклятье!

— Потому что ты уже доказал мне, что меньше всех в этом княжестве похож на палача.

Я услышал в ее голосе твердость, какую не слышал доселе никогда. Впервые она казалась мне такой уверенной и собранной.

Я отдернул руки от ее лица, как ошпаренный, не понимая, на что злюсь.

— Но Фирса ведь я убил? Хладнокровно и жестоко. — Я поднялся и пошел в сторону, где сидел отец Мефодий.

— Ты убил его, чтобы спасти других. — перебила она меня.

Я остановился. Встал, как вкопанный.

Раньше она пыталась убедить меня в том, что я чудовище. Теперь я стал себя в этом убеждать, а она — наоборот, начала говорить обо мне обратное.

— Как я могу тебе довериться? — я обернулся на нее, — Ты его дочь.

— Но ведь ты уже мне доверился.

А она взрослеет, не по дням, а по часам. И вместе с тем, смелеет.

Я ухмыльнулся, но она, конечно, не увидела мою злорадную улыбку, скрывшуюся под мешком.

Как жаль, моя маленькая ласточка. Я бы хотел, чтобы ее видела именно ты.

Она была права, я уже связан с ней тайнами. Хотя мне и нечего было терять.

— Как ты собираешься спасти его? — перешел я к главному вопросу, скрестив руки на груди.

— Я спрячу его в своих покоях...

Я застыл на месте. И почувствовал тревогу. Беспокойство. За нее. Почему? Проклятье.

— Это очень опасно, Зара. — серьезно сказал я. Я заметил, что впервые назвал ее вслух по имени.

Но она не заметила. Точно. И хотя, я бы не сказал, что это было приятно, но я видел, что сейчас ее заботил только монах. Она обеспокоенно поглядывала на его раны, кривя лицом и качая головой.

Как у такого Ирода могла родиться столь добрая, бескорыстная душа?

Тут я вновь не выдержал и почти подлетел к ней.

Прижал к стене, навалившись всем телом, и провел большим пальцем по манящей, пухлой нижней губе. Она посмотрела мне в глаза, засмущалась, покраснела, но затем снова взглянула на монаха и сразу же изменилась в лице.

Нахмурилась.

— Не заставляй меня сожалеть о том, что я пришла просить помощи у тебя. — последнее слово она выделила. Громко.

Зара окинула меня неприязненным взглядом. Твердым, полным небывалой уверенности. И тут вдруг я понял, что передо мной стоит уже не та наивная, беззащитная княжна... Несмышленая и жаждущая познать все на свете. Тайны и запретный плод сейчас ее не интересовал. Она взрослела на глазах.

Я посмотрел на нее с прищуром, но настаивать не стал.

Убрал руку и отошел на несколько шагов назад, как она и хотела.

— И как же ты собираешься провести полумертвого монаха через десяток дружинников?

Она опустила взгляд.

— Не знаю...

Я несколько мгновений молчал.

Потом вдруг вспомнил.

Старый ход.

Его показал мне еще прежний ключник, давно почивший в земле. Тогда я и внимания не обратил. Сырой лаз, проложенный внутри белокаменной стены. Когда-то через него носили дрова, воду и снедь в женскую половину терема, чтобы челядь не сновала по княжьим палатам. Теперь о нем, должно быть, помнили лишь крысы да я.

— Есть один путь, — тихо произнес я.

Княжна вскинула брови.

— Какой?

— Такой, о котором твоему отцу лучше никогда не узнать. — я подошел к чулану — тому самому, откуда выволокли монаха.

— Думаешь... Он не знает... — она потупила взгляд.

— Не имею понятия. — признался я. — Главное, чтобы ты ему не рассказала.

— Я и не собиралась, — проворчала она.

Я распахнул дверь тесного чулана — там хранились старые кандалы, веревки, бочки с водой и сгнившие деревянные козлы, которыми уже много лет никто не пользовался, и иногда — люди...

Княжна замешкалась на пороге.

— Зачем мы...

Вместо ответа я спустился к дальней стене. Уперся плечом в покосившийся стеллаж.

Тот с протяжным скрежетом подался в сторону, взметнув облако многолетней пыли.

За ним показалась узкая деревянная дверь, настолько низкая, что даже княжне пришлось бы пригнуть голову.

Зара широко распахнула глаза.

— Захвати с собой пару лучин, — обратился я в ней.

Она кивнула и послушно сняла две лучины со стены.

Я подал ей руку, она неуверенно протянула ее в ответ и сошла вниз по ступенькам.

— Подожди здесь.

Я поднялся по лестнице и вынырнул за монахом. Взвалил отца Мефодия на себя и повел к лазу.

— Куда мы? — забеспокоился тот.

— Княжна — добрая душа. Приютить тебя хочет.

— Я... Я слышал, — старик снова закашлялся, — Неужели ты собираешься подвергнуть ее такой опасности?