Ледяной взмах

Но земля молчит. От матери не осталось ничего. От отца — только перстень с изображением ворона, который я прятал у себя в кармане. Только обойдя всю огромную кучу золы, которая когда-то была просторным теремом, у самого края пепелища, там, где когда-то была наша комната, я замечаю то, что заставляет меня остановиться. Среди серого пепла лежит маленький череп.

Я опускаюсь рядом медленно, будто боюсь спугнуть последнюю память, оставшуюся от нее.

Мне не нужны слова.

Я знаю.

Не потому, что узнаю лицо — его больше нет.

Не потому, что узнаю одежду — она сгорела вместе с ней.

Я знаю потому, что этот череп принадлежал ребенку.

Моей сестре.

Я протягиваю руку и осторожно провожу пальцами по холодной поверхности, словно все еще могу почувствовать тепло той маленькой ладони, которая когда-то цеплялась за мою.

И вдруг слышу ее голос.

Не сестры.

Мамин.

— Ты старший.

Она всегда говорила это строго.

Так строго, что мне казалось: если я забуду хотя бы одно слово, случится беда.

— Запомни. Младшая доверена тебе не потому, что ты сильнее. А потому, что ты должен быть добрее.

Я тогда сердился.

Мне хотелось бегать с мальчишками, лазить по деревьям, уходить далеко от дома.

А мама каждый раз возвращала меня назад.

— Она маленькая. Она не понимает, что мир может быть жестоким. Значит, ты должен понимать за двоих.

Я закрываю глаза.

Я обещал.

Я обещал ей.

Обещал, что буду рядом.

Что никто не обидит мою сестру.

Что пока я жив, с ней ничего не случится.

Но я не был рядом.

Я не спас ее. Потому что в тот момент она была в комнате, из которой невозможно было выбраться... Или потому что я просто был трусом.

Мои пальцы крепче сжимаются на черепе.

Я клянусь, моя маленькая Агафья. Я убью каждого, кто виновен в твоей смерти.

Зара с ужасом покосилась на мешок. Из-под грубой, потемневшей от сырости ткани выглядывала человеческая голова.

Кожа на ней успела приобрести нездоровый серо-зеленоватый оттенок, лицо распухло и почти потеряло знакомые черты, будто сама смерть старательно стирала их одну за другой. Лишь спутанные светлые волосы позволяли узнать Фирса. От головы тянуло тяжелым сладковатым смрадом начинающегося тления, и даже несколько слоев ткани не могли полностью удержать этот запах. Над ней лениво кружилась одна муха, то садясь на потемневшую кожу, то снова взлетая, будто сама смерть оставила возле него своего последнего немого сторожа.

У Зары перехватило дыхание.

Я заметил, как её горло едва заметно дёрнулось, потому что подкатила тошнота. Она сглотнула, замерла на мгновение, борясь с чем-то внутри себя, а затем ей пришлось резко отвернуться, зажав рот ладонью. Несколько долгих мгновений она только судорожно глотала воздух, изо всех сил стараясь не дать себе согнуться пополам.

— Господи… — её лицо побледнело так резко, словно из него разом ушла вся кровь. Она все еще прикрывала рот ладонью, и пыталась заставить себя сделать вдох.

Все это время я молча наблюдал за нею, завязывая мешок на тугой узел, дабы она не умерла на месте от вида и смрада, исходящего от головы.

— Это… Это… — губы княжны дрогнули, а брови потянулись к переносице. — Голова Фирса?

— Да. — невозмутимо подтвердил я, наблюдая, как её зрачки медленно расширяются. — А что? Не по нраву пришелся тебе мой подарок?

Она продолжала таращиться на мешок, который уже был завязан.

— Что тебя пугает больше, маленькая ласточка? То, что это он… или то, что следующим может стать любой, кто посмеет к тебе приблизиться?

Она медленно перевела на меня взгляд.

— С чего ты вообще взял, что имеешь право решать, кто может быть рядом со мной?

— Право? — я тихо рассмеялся. — Такие вещи не дают, маленькая ласточка. Их берут.

— Значит, ты решил, что можешь распоряжаться чужими жизнями?

— Чужими? — я едва заметно склонил голову. — Мёртвым уже безразлично, кто ими распоряжается.

— Ты чудовище.

Я улыбнулся, но ткань мешка как всегда надежно спрятала эту улыбку, словно ей, как и всему остальному во мне, не следовало видеть свет. Возможно, эта улыбка так и умрет вместе со мной, сгниет под грубой тканью мешка раньше, чем доберется до чьего-нибудь взгляда.

— Запомни одну вещь, маленькая ласточка, — произнёс я негромко, но низко. — Люди смертны. Это не угроза. Это судьба. Но для тех, кто претендует стоять рядом с тобой, эта судьба наступает быстрее.

Она хотела возразить. Хотела назвать меня чудовищем ещё раз. Но я видел, как заготовленные колкие слова застряли где-то в горле. Видел, как дрогнули уголки её губ. Как на одно короткое мгновение с лица исчезло привычное отвращение, уступив место чему-то другому, столь мимолётному, что она, вероятно, и сама не успела этого заметить. Кажется, тебе нравится мысль о том, что я исполню любой твой каприз, маленькая ласточка, даже если для этого придется кого-то убить. Я стараюсь ценить человеческую жизнь, насколько это возможно, но Фирс посягнул на тебя против твоей воли. Ты ведь понимаешь, правда? Пока ты рядом со мной, никто не посмеет причинить тебе вред. Всё, что я однажды решил оставить себе, я берегу. И никому не позволяю ломать.

— Ладно. — спокойно произнес я, складывая голову в еще один мешок, затем в еще один, и еще, для того, чтобы смрад уменьшился. И он действительно уменьшился. - На самом деле, его голова действительно нужна мне.

Я затянул горловину последнего мешка грубой бечевой и несколько раз провернул узел, раздраженно и туго, будто заворачивал не человеческую голову, а собственную ярость.

— Для чего? — спросила она чуть тише, перестав морщиться и то и дело зажимать нос руками.

— Узнаешь.

Она тяжело вздохнула. Я поднял мешок за веревку. Он тяжело качнулся, лениво описав полукруг. Голова Фирса могла пригодиться мне сразу в нескольких делах. Это чудовищно, однако я давно перестал делить людей на добрых и злых.

Я делил их иначе. Для меня существовали лишь виновные, невиновные… и те, чью судьбу уже нарисовал мой ледяной взмах.

— Подожди… Я кажется поняла. Ты хочешь оставить отца ни с чем. Чтобы он не смог сдержать обещание, данное литорцам. Верно?

Наконец-то ты начала хорошенько думать головой, маленькая ласточка.

— Верно. Какая ты догадливая.

Она сложила руки на груди, раздраженно фыркнула и закатила глаза.

В этот момент снаружи дома послышались голоса и лязгание оружия.

Я напрягся.

— Окружить дом палача.

Крики принадлежали дружине. Людям Строгана.

Зара непонимающе посмотрела на меня.

Я уже знал.

Они пришли не случайно.

Они выполняли приказ Строгана.

Князь догадался. Давно пора…

Зара поежилась, сжимая плечи, и сарафан чуть слетел на правое плечо, невольно обнажая ключицу. Она этого не заметила. Зато я заметил. До чего же странно устроен человек.

Стоило смерти постучать в дверь, как взгляд цеплялся не за топор, не за мешок, не за кровь. А за одну тонкую выразительную ключицу.

Впиться бы в нее зубами, а потом — расцеловать израненную кожу.

Остановись, Яр. Прямо сейчас к тебе ломится стража, а ты о чем думаешь?

Княжне становилось все дурнее.

Кровь медленно сошла с ее лица, оставив лишь болезненную белизну. Губы приоткрылись, будто она собиралась что-то сказать, но воздух так и не вошел в легкие. Плечи дрогнули. Пальцы беспомощно сжали край рукава, а затем судорожно разжались. Она сделала вдох — короткий, рваный, еще один… и не смогла.

Ее взгляд заметался по избе, цепляясь за дверь, за окно, за топор у стены, за меня, словно в каждом предмете она искала выход, которого не существовало.

Это был не страх. Это была паника, та самая, что сначала крадет у человека дыхание, потом голос, а следом — разум.

Я видел это сотни раз.

Перед казнью.

За несколько вдохов до того, как ноги перестают держать человека.

Страх всегда приходит одинаково.

Только лица меняются.

Крики стражников приближались. Кто-то уже барабанил в дверь.

А княжна… Она вот-вот сорвется в бездну.

Я шагнул к ней.

— Закрой глаза, маленькая ласточка.

— Ш-ш… Что?.. — ее голос едва прорезался сквозь сдавленное дыхание. — Зачем?..

— Сделай. Как я. Сказал — отчеканил я так, будто не она всегда имела право мне приказывать, а я — ей.

Она смотрела еще мгновение. Потом, словно силы спорить закончились раньше, чем страх поработил ее полностью, медленно опустила ресницы. Я тут же подвернул мешок свободной рукой и почему-то улыбнулся сам себе, обнажая зубы. Она казалась такой послушной и такой беззащитной с закрытыми глазами…

Нет.

Так не должно было быть.

Я собирался коснуться ее губ лишь на миг. Ровно настолько, чтобы испуганный разум перестал слышать удары в дверь. Чтобы она снова смогла вдохнуть.

Но стоило мне увидеть ее такой слабой и податливой…

Я сорвался.

Жадно накрыл ее губы своими, словно несколько долгих дней умирал от жажды и только сейчас нашел воду. Ее тихий, сбившийся вдох обжег мне грудь сильнее любого огня. Я чувствовал, как под моими ладонями дрожит ее тело, как она сначала замерла, не понимая, что происходит, а потом — совсем едва заметно — подалась навстречу.

Проклятье.

Это уже не было частью моего плана.

Это уже было моей слабостью.

Это должен был быть другой поцелуй. Я должен был поцеловать ее неглубоко, только так, чтобы ее испуганный разум забыл о стражниках. Должен был…

Но я не хочу останавливаться. Будь я трижды за это проклят всеми своими предками.

С этими мыслями я полностью вырвался из плена своего разума и вопреки здравому смыслу ворвался в ее глотку языком, проскользнув по ее гладким зубам.

Господи, маленькая ласточка. Ты кушаешь только мед, запивая отваром из таволги?

Мой язык встретился с ее. Тот несмело ответил едва заметным движением вперед, ослушавшись свою стыдливую хозяйку.

Ну же, ласточка. Застенчивость тебе не к лицу.

Почувствуй это мгновение вместе со мной, а потом можем снова возненавидеть друг друга. Я разрешаю.

И тут она будто услышала мои мысли и яростнее впилась в меня губами. Затем в почувствовал, как Зара обвила мою шею руками, а затем сжала холщовый мешок на моей голове в своих руках, томно постанывая мне в рот.

И тогда все перестало иметь значение.

Осталась только она.

Ее дрожь.

Ее песочный голос, которым она, кажется, смогла бы вылечить прокаженного.

Ее восхитительные стоны.

Ее сбившееся дыхание.

И тихий судорожный вдох, от которого внутри меня с треском рушилось все, что я годами возводил вокруг собственного сердца.

Стражники подступали, окружая дом со всех сторон, я слышал их голоса повсюду.

Но до последнего делал вид, что не замечаю этого.

Я уже сказал.

Я не хочу останавливаться.

Еще один вдох.

Еще один украденный удар ее сердца.

Только когда кулак с новой силой ударил в дверь, я заставил себя оторваться от ее губ. Когда я отстранился, она резко втянула носом воздух. Затем отдернула от моего мешка руки, точно ошпарилась, и отшатнулась, словно перед ней стоял сам дьявол.

— На вкус наверху ты такая же медовая, как и внизу, маленькая ласточка.

Она стояла ошарашенная, выпучив глаза и все еще глядя на меня как на беса. Что ж, так оно и есть.

— Не люблю мед. — ее губы дрожали, и она раздраженно повернула голову в сторону.

Сработало, маленькая ласточка. Теперь ты не задыхаешься.

Я улыбнулся, едва не сорвавшись на смех, но вовремя сдержался.

— Я тоже. Раньше не любил.

Мои пальцы едва заметно сжались на ее подбородке, а затем плавно переместились к мантии. Я одним быстрым движением накинул на нее капюшон.

— Теперь — идем.

Я схватил с самодельного крючка мантию и накинул себе на спину.

— Куда? — она замешкалась. — там же… Они!

В мою душу и голову редко закрадывались сомнения, я всегда действовал решительно.

Я молча поднял с лавки топор, перекинул через плечо дорожный мешок и мешок с головой и одним движением отодвинул Зару себе за спину.

— Держись прямо за мной. Что бы ни случилось — не отходи ни на шаг.

Снаружи затрещало дерево.

Еще один удар.

Петли жалобно взвыли.

Еще немного — и дверь разлетится.

— Откройте! Именем князя!

Я усмехнулся.

— Поздно.

Следующий удар оказался таким сильным, что тяжелый засов вылетел из скоб, дверь с грохотом распахнулась внутрь, а вместе с ней в избу хлынули вооруженные стражники.

Они лезли вперед, толкая друг друга плечами, словно муравьи на свежую падаль, будто каждому не терпелось первым сложить голову.

— Места в мешке на всех не хватит, — спокойно произнес я, похлопав ладонью по грубой ткани, за которой покоилась голова Фирса. — Я предупредил. Времени хоронить вас всех у меня нет.

Первый бросился сразу.

Он даже не успел замахнуться.

Топор описал короткую дугу, и человек рухнул поперек порога, перекрыв вход собственным телом. Остальные невольно замешкались лишь на одно короткое мгновение.

Этого мне хватило.

Я схватил Зару за запястье и рванул к задней двери, скрытой за крючком с одеждой. На лице княжны отразилось неподдельное удивление, когда я исподтишка взглянул на нее.

У меня все продумано, маленькая ласточка. Мне нельзя оплошать.

Холодный воздух ударил в лицо, мгновенно отрезвляя после поцелуя.

Еще лучше меня отрезвили настигшие удары окруживших дом стражников. Однако в задней части их было всего несколько, потому я довольно быстро расправился с ними, поотрубав им головы так быстро и ловко, словно те были неживыми куклами для боевых тренировок.

Княжна крикнула, но я сразу же потянул ее вперед. Нам нельзя было медлить.

Позади уже неслись крики.

— За ними!

Я не повел ее к дороге, где нас ждали бы первыми, не бросился в открытое поле, как сделал бы любой загнанный зверь, пытающийся спастись бегством. Я увел ее в обход, в сторону, туда, где между заброшенными обветшалыми постройками и заросшими оврагами еще оставались узкие проходы, известные только тем, кто уже давно лежал в могилах.

Зара едва поспевала за мной, цепляясь пальцами за край моей мантии, пока я вел ее сквозь высокие иссохшие кусты. За нашими спинами уже раздавались крики, лязг оружия и тяжелые шаги людей, уверенных, что добыча вот-вот окажется у них в руках.

Они ошибались.

Мы миновали пустоши, где ветер гонял сухую траву между камней, и вышли к землям княжества, оставляя позади дом, который еще недавно был единственным местом, где она могла чувствовать себя в безопасности.

Теперь безопасности не было нигде.

Только путь вперед.

Я не замедлялся, даже когда слышал, как ее дыхание становится тяжелее. Не потому что не замечал. Потому что замечал слишком хорошо.

— Еще немного, — бросил я, не оборачиваясь.

— Ты всегда говоришь это, когда впереди становится хуже, — выдохнула она.

Несмотря на все происходящее, я едва заметно усмехнулся.

Она все еще умела спорить.

Значит, страх не сломал ее.

Мы бежали так долго, что время перестало существовать.

Остались только вдох.

Выдох.

И снег, который все никак не заканчивался.

Мы бежали через княжество.

Через дворы, где люди выбегали на шум, через узкие улицы поселений, где собаки поднимали лай, услышав звон оружия, через заснеженные поля и пустые дороги, по которым еще недавно спокойно ехали торговцы и крестьяне.

Каждый встречный взгляд мог стать последним.

Каждый человек мог узнать ее.

Я видел, как она хочет спрятать лицо, как невольно пытается отвернуться от чужих глаз, но времени на страх не было.

— Натяни капюшон посильнее, — приказал я ей, поправляя край ткани. — Не поднимай головы.

Она послушно сделала, как я сказал, и на мгновение я снова увидел ту самую ласточку, которую хотелось спрятать от всего мира.

Ну уж нет, Яр!

Мир уже шел за нами по пятам.

Позади раздавались крики.

Сталь ударялась о сталь.

Стражники высыпали из-за дома и бросились следом, но теперь уже не так уверенно. Они видели только наши силуэты впереди, слышали ломкие звуки веток и думали, что расстояние между нами сокращается.

— Быстрее. — поторапливал я запыхавшуюся княжну. — Я могу взять тебя на руки, но тогда мы можем не успеть.

— Я… Стараюсь… — она почти задыхалась.

Черт. Почему я так переживаю за нее?

Княжна героически продолжала бежать за мной, я то и дело тянул ее руку.

И только когда вдали показалась темная линия Холодного леса, я впервые позволил себе замедлиться. Лес мгновенно проглотил нас.

За спиной трещали ветви, звенела сталь, люди перекликались, стараясь не потерять след, однако чем ближе мы подходили к пустотам Холодного леса, тем осторожнее становились их голоса.

Мы юркнули вглубь чащи и бежали еще немного, пока перед нами не предстали изогнутые деревья. Та часть леса, куда люди заходили только тогда, когда уже не боялись потерять жизнь.

Никто не хотел исчезнуть раньше времени, они все готовы были преследовать нас, но не то, что жило среди этих провалов.

И именно на этот страх я рассчитывал с самого начала.

Я остановился и обернулся. Заре необходимо было отдышаться.

Оставалось просто ждать.

Княжна одной рукой схватилась за грудь, а другой уперлась в колено.

— Думаешь, они не осмелятся?

— Уверен. — твердо ответил я.

Даже ветер здесь шумел иначе: не сверху, а где-то между деревьями, будто сам лес переговаривался шепотом.

Когда стражники один за другим достигли этого места, они остановились.

Долго смотрели на черные, изогнутые деревья впереди и впервые за всю погоню перестали быть смелыми и решительными.

— Вперед! — крикнул кто-то из стражников.

— Но… это ведь проклятое место?

Я усмехнулся. Иначе и быть не могло.

Убедившись, что стражники не сунутся в лес, в погоню за нами, мы ушли вглубь проклятого места. Миновали пустоты и остановились на привал.

Снег здесь был глубже, чем в прошлом месте.

На этот раз мы остановились не у озера — чуть дальше, там, где лес расступался, оставляя между кривых чёрных стволов узкую белую поляну. Я помнил дорогу, но не эту. И, быть может, потому она казалась мне ещё тише.

Зара шла рядом молча. Иногда её взгляд скользил к мешку, и каждый раз она быстро отворачивалась.

Я не винил её.

Не каждый способен спокойно смотреть на то, что остаётся от человека после смерти.

Я остановился.

Снял с плеча оба мешка — дорожный и тот, что с головой — и опустился на колени в снег. Холод сразу пробрался сквозь ткань одежды, но я почти не чувствовал его. За годы службы я привык к холоду. К крови. К тишине после крика.

Я развязал мешок с головой осторожно, будто боялся потревожить не останки, а самого Фирса. Мне важно было, чтобы потом его черты узнал народ.

— Что ты делаешь? — тихо спросила Зара.

Я не ответил сразу.

Пальцами разгреб снег, ломая тонкую ледяную корку, пока не показалась чистая белизна под ней.

— Сохраняю его.

Она нахмурилась.

— В снегу?

Я посмотрел на неё.

— А что, нужно в бане?

Она сморщилась так, будто представила, каким тогда был бы и без того сильный смрад.

Я закопал голову и принялся осматривать место.

Когда я нашел идеальное место для разведения костра, то сразу развернул второй мешок и начал доставать оттуда все необходимое.

Зара же ходила взад-вперед, то и дело прикасаясь пальцами к губам. Проводила по ним, встревоженно дыша, словно прям там мозоль натерла.

Я молча наблюдал за ней, пока вытаскивал котелок и съестное, а так же — веревки для ночлега. На щеках княжны вдруг расцвел румянец, а на лице проступила едва заметная улыбка. А затем она резко повернулась ко мне.

— Ты даже не потрудишься объяснить? — поинтересовалась княжна, вздернув подбородок.

— Что именно?

Я сощурился.

— Поцелуй.

Зара продолжила прожигать во мне дыру взглядом.

— Ты перестала паниковать. — ответил я спокойно.

А затем принялся заниматься делами, как ни в чем не бывало, дабы вывести ее из себя.

— А это… — она закопошилась в своей одежде так, что я было подумал, будто она собирается раздеться передо мной. Но разочарование быстро настигло меня, когда она вытащила из-за пазухи какой-то сверток. — Это тогда что?

Она развернула кусочек бересты.

Я сощурился и сразу разглядел ее лик.

Нарисованный моими руками.

Я тут же вспомнил, как забыл убрать его со стола.

Почему ты оставил его там, дурень? Как опрометчиво! Вот ты и попался, Яр.

— Ты меня раскусила, маленькая ласточка. — ноги сами приподнялись с колен и подлетели к ней так быстро и так близко, что едва не уперлись в ее сапожки. Я провел руками по ее лицу и осторожно снял с нее капюшон. — Я без ума от тебя.

Она сразу попятилась назад.

— Но разве тебе есть какое-то дело до гнусного палача? Ты же не собираешься больше грешить со мной?

Княжна закатила глаза, а потом неожиданно для меня стянула с себя меховую накидку, которую я ей дал, оставшись в шерстяной мантии и на удивление тревожно произнесла:

— Может ты и считаешь, что мне все равно, но… — она протянула мне меховой плащ. — Ты так замерзнешь.

— Нет. — коротко ответил я ей.

И соврал. Я уже несколько дней разгуливал по морозу...

Меня спасали лишь теплые штаны и, как ни странно, этот чертов мешок.

Конечно, я был закаленным, но всему есть предел.

— Замерзнешь. — настаивала княжна, все еще держа передо мной мой меховой плащ.

— Ты и правда заботишься обо мне? — подзуживал я ее.

Ну давай, маленькая ласточка. Признайся, что ты привязалась ко мне за время наших совместных приключений.

— Причем здесь это? — я с упоением наблюдал, как княжна хмурится и привычно топает ножкой. — Если ты умрешь, кто тогда мне поможет? У меня ведь кроме тебя…

И тут княжна неожиданно замолкла. В ее глазах отразилось смятение. Она растерянно села прямо в снег, кладя себе на колени мою меховую накидку, и закрыл лицо руками, устало выдыхая.

— У меня ведь кроме тебя никого не осталось. — закончила она начатую мысль, невнятно процеживая слова сквозь ладони.

А затем раздалось горькое всхлипывание.

И именно в этот момент мое желание отомстить, голоса из прошлого, глубоко припрятанная ненависть вперемешку с холодным расчетом и безразличием — все начало трескаться.

Я приблизился к ней и присел подле нее на корточки.

— Я не должен тебе помогать. — честно признался я. А потом осторожно убрал с ее лица мокрые от слез и спрятал в свои ладони. — Ты дочь человека, которого я ненавижу и ради мести которому я просыпаюсь по утрам.

Она посмотрела на меня взглядом, полным печали и отчаяния, таким, будто цеплялась за последнее, что у нее было в жизни. Как же это смешно. Полагаться на палача, хладнокровного убийцу и вдобавок сына убитого врага семьи. Она даже не предположила, что…

— Ты можешь оставить меня здесь. — она отвернулась, но руки не отдернула.

И все же совесть (и что-то еще, нечто необъяснимое, доселе неведомое мне) не позволяло мне поступить с ней плохо. Я потянул ее руки к себе, а затем сунул их себе под мешок, касаясь горячими губами ее влажной от слез кожи.

— Нет, маленькая ласточка.

Княжна вытаращила на меня и без того большие глаза. Я продолжил водить по своим губам ее холодные мокрые руки, пока не стер с них все ее слезы.

— Я поклялся, что сделаю все, чтобы помочь невиновному. Если это будет возможно. А ты не виновата, что родилась его дочерью.

— Разве ты не говорил, что жалость — плохой помощник палача?

— Говорил. — согласился я. — Но я не клялся быть хорошим палачом. Я клялся оставаться человеком.

Она задумчиво нахмурилась и сжала губы в тонкую линию. И тогда я вынул из-под своего мешка ее согревшиеся руки и отпустил их. А затем стянул с ее колен меховой плащ, мысленно усмехаясь ее заботе. Не зло, а с неким удивлением.

Затем я встал и поднял княжну. Не стоит такой мерзлячке сидеть на холодном снегу.

Ее тело само подчинилось моим движениям, а голова пока не догоняла его.

— Благодарствую. — я тряхнул перед ней плащом и тут же накинул его себе на плечи.

Она устало вздохнула и принялась разбираться с припасами, которые я выложил.