Крестный отец: 50 законов власти. Книга о невидимых механизмах влияния и искусстве убеждения

К концу 1920-х годов в США произошел всплеск организованной преступности. Бойня в День святого Валентина в 1929 году, когда Аль Капоне расправился с пятью крупными конкурентами и захватил власть в Чикаго, вошла в историю. Фильм о чикагской мафии («Рэкет», режиссер Льюис Майлстоун, 1928) был номинирован на «Оскар», а годом ранее Аль Капоне заработал сумму, эквивалентную 1,6 миллиарда долларов в пересчете на сегодняшние деньги. В тот период в Нью-Йорке Вито Кашо[22] пытался объединить мафиозные семьи. Но центром социального и политического скандала стал Чикаго, благодаря чему Аль Капоне превратился в главную политическую мишень США. В результате все закончилось судом над ним за уклонение от уплаты налогов – поразительная ирония, которая лишь подчеркнула влияние преступных кланов.

Интересно, что для места действия своего романа Пьюзо выбрал Нью-Йорк, а не Чикаго. Более того, в книге Капоне – персонаж незначительный. Однако в «Крестном отце III» (заключительном фильме трилогии) образ Джоуи Зазы во многом отсылает именно к нему. Даже Майкл на знаменитом заседании Комиссии, где Заза устраивает атаку с вертолета, иронично замечает, что благодаря Джоуи все присутствующие скоро окажутся на первых полосах газет. Зазе эта идея льстит: считая себя красавцем, он воспринимает сарказм Майкла буквально. Он думает, что все станут знаменитыми благодаря его поступкам. Заза полагает, что слава – это твое лицо на обложках модных журналов, где блистают принцы и монархи. Но Майкл говорит не ему, а остальным присутствующим, что из-за безрассудного поведения пресса станет снова и снова говорить о мафии, отчего шансы на успех снизятся. Так Пьюзо и Коппола показали разницу между серой властью нью-йоркской мафии и необузданной, явной, высокомерной чикагской. Заза, хоть и родом из Нью-Йорка, обнажает этот конфликт. В новую эпоху – а действие фильма происходит во второй половине 70-х – становится ясно, что Аль Капоне был первопроходцем. Его манера поведения предвосхитила новый стиль мафиози: криминальный эксгибиционизм.

Мафия утратила способность быть связующим звеном между легальным и нелегальным. И в этом нет ничего удивительного. Что же касается Вито Корлеоне, то он понимал суть мафии по-другому: несмотря на преступления, прибыльная деятельность в основе своей должна носить полулегальный характер. В одном случае ее действия бывают нелегальными, а другом – нет. Именно поэтому, когда появляется Солоццо с предложением о продаже запрещенного товара, Вито просто говорит «нет», потому что связь власти кланов с политической и судебной властью – залог успеха.

В 1970-х годах мы видим, как Майкл начинает выходить из криминальной среды, чтобы взять под контроль политическую и экономическую власть. Он заключает союз с Ватиканом в организационно-правовой форме: через акционерное общество, но, как обычно, с покупкой индульгенций. С другой стороны, мы видим, как часть организованной преступности все больше погружается в криминальную деятельность, теряя связь со своими территориями. Майкл, добившись успеха, не возвращается в Бронкс, а Заза, контролируя район, не заботится о его жителях.

Магия системы власти Вито Корлеоне заключается именно в этих тонкостях. Его консервативный замысел приходит к либеральному заключению (но только как продолжение его консерватизма): каждый может вести свою жизнь и зарабатывать на хлеб так, как считает нужным. Как это ни парадоксально, категорический императив Канта не совсем ему чужд. «Поступай так, чтобы максима твоей воли могла в то же время иметь силу принципа всеобщего законодательства», – говорит немецкий философ в «Критике практического разума». Для Канта данная формулировка – это императив, способный направить общество к миру. Для Вито Корлеоне эта же максима открывает более широкий и сложный мир, спорный с моральной точки зрения, но необходимый.

Каждый волен жить как хочет, но лишь до тех пор, пока его поступки способны стать правилом для всех. Принцип омерты – это сицилийский кодекс молчания. Он запрещает любое сотрудничество с полицией и требует, чтобы вся информация оставалась строго внутри организации.

Этот кодекс – главная отличительная черта преступной деятельности мафии. В его основе лежит универсальный закон – уважение к жестоким и беспощадным правилам той социальной и духовной среды, которую представляет собой Коза ностра.

Он включает в себя по меньшей мере три идеи:

1. Каждый человек имеет право зарабатывать на жизнь так, как считает нужным. Вито Корлеоне говорит: «Наши интересы – Коза ностра». В понятии «Коза ностра» чувствуется имперское дыхание, дыхание римского mare nostrum. «Пределы нашей власти – это пределы нашего мира» – так мог бы звучать первый пункт.

2. В своей деятельности каждый должен проявлять уважение к участникам братства, созданного ради самообороны. Соединенные Штаты для этого братства представляют собой одновременно и стратегическую возможность, и потенциальный риск. Это страна, одержимая нормативной корректностью, отсутствием преступности, отсутствием порока. Это протестантская, методистская страна. А итало-американская мафия явно угрожает такому укладу жизни.

3. Семьи конфликтуют друг с другом, кланы объединяются и предают друг друга, но существуют минимальные внутренние кодексы. Коза ностра – это еще и борьба всех ее членов против господствующего социального порядка, против элиты, которую покупают, нейтрализуют и поглощают, но которая всегда остается врагом.

Коза ностра может таить в себе столько же негодования, сколько и самое воинственное антикапиталистическое движение. Но разница в том, что мафия не стремится разрушить этот порядок, а хочет лишь присоединиться к нему ради прибыли. Это негодование, несомненно, лечится успехом.

Коза ностра – это не просто преступный синдикат, а сложная система организаций, ценностей и кодексов. Их соблюдение обязательно: ценой нарушения становится жизнь или, что еще хуже, утрата незыблемого порядка.

Для Вито Корлеоне произнести «Коза ностра» – значит задаться вопросом, почему мы должны подчиняться законам, продиктованным другими, созданным в их собственных интересах и во вред нам. Сказать «Коза ностра» – значит спросить себя, какое право имеют другие вмешиваться в наши дела, когда мы просто защищаем свои собственные интересы.

Именно поэтому Вито Корлеоне, если можно так выразиться, сформулировал идею: «Наши интересы – это Коза ностра. Наш мир – это Коза ностра». Какой закон должен править этим миром? Свой собственный.

Поэтому, скажет Вито, те, кто играет в опасную игру, продвигаясь по обочине дороги, должны держаться вместе – только так можно избежать помех.

Эта мудрость Корлеоне проявилась в великой жертве. Во имя этой идеологии он говорит Комиссии семей, что не станет мстить за смерть Санни, своего сына. Общее благо превыше всего, и во имя этого он наложит на убийц печать Каина[23]: никто не сможет их коснуться. Он заверяет, что никто из его людей пальцем не тронет никого из присутствующих на встрече, если не последует вопиющей провокации. Вито говорит, что готов пожертвовать своими деловыми интересами ради общего блага. Но он уточняет один момент: его младший сын (Майкл), которого обвинили в смерти Солоццо и капитана полиции, вынужден жить в изгнании на Сицилии, не имея возможности вернуться в Нью-Йорк. И он требует его возвращения.

Мир Корлеоне – это жест, спокойствие и угроза. Мир всегда двойственен. В каком-то смысле он говорит: «Это наш бизнес, защита наших интересов, нашего мира, и даже когда у меня возникают проблемы, я готов помочь вам всем с вашими проблемами, но и вы должны помочь мне».

В этом и заключается основа того, что мы называем основополагающим принципом политического акта в «Крестном отце»: у каждого поступка должна быть своя причина, своя мораль и своя стратегия. Это и есть триада.

Но эти три понятия не самая важная часть принципа. Главное заключено в местоимении «своя». Речь идет не об абстрактных мотивах, морали и стратегии, а о вполне конкретных, которые присущи тому, кто должен действовать.

Единственная философия, бремя которой человек несет на своих плечах, должна быть ситуативной. Абстрактная власть в действительности – это всегда конкретное существо, призрак, твердый, как скала.

Что такое мотивы? Это понимание интересов, понимание, чего хочет другой человек, что он ищет, и предположение, что его желание законно.

Что такое мораль? Это прежде всего взаимность (услуг), но также понимание того, что никогда нельзя допускать злого умысла, нельзя обижать. Нужно пытаться вразумить, потому что оно всегда возвращается, а добрые дела вознаграждаются.

Что такое стратегия? Политическое действие всегда обдумано и никогда не бывает импульсивным. Оно требует полного недоверия к текущему моменту. Но это не означает бездействия, а, напротив, указывает на наличие четкой стратегии.

Коза ностра – это что-то вроде классового сознания. Это осознание группой людей, что никто не может представлять их интересы лучше, чем они сами, потому что эти вопросы не могут быть делегированы. Все, что затрагивает общие интересы группы (в конкретном случае семьи или структуры, состоящей из нескольких семей), должно восприниматься с осознанием истинного положения в обществе. Группе, стремящейся к накоплению власти, необходимо понимать, где она находится, какими ресурсами располагает и каковы ее интересы. А еще она должна осознавать, что ее дела – это только ее дела.

Аль Капоне не обладал классовым сознанием и не понимал истинных масштабов своей власти, гораздо более скромной, чем он себе представлял. Даже когда ему удавалось быстро заработать, он не осознавал, что ходит по вражеской территории. Понимание того, что собственные дела – это собственные дела, не просто фраза, а нечто более прочное и основательное, но и более сложное, даже если способ решения такой проблемы всегда один и тот же.

Строго говоря, единственный закон Коза ностра – это власть. Только она имеет значение. Все остальное – ее эманация[24]. Власть, которая сначала представляется физической и материальной, затем институциональной и наконец – метафизической. Она должна расширяться до имперских масштабов, воплощая в себе политическую и экономическую мощь и задействуя все доступные инструменты. Здесь нет никакого Канта. Нет больше конечных целей, остаются только средства. Это Макиавелли во всей красе. Per secula seculorum[25].

Мафия создает автономное, суверенное пространство. Эту мысль Пьюзо вкладывает в уста Вито Корлеоне. И в ней сходятся воедино история Соединенных Штатов и история сицилийцев. Вито Корлеоне говорит:

У меня теперь есть внуки, и я надеюсь, что их дети когда-нибудь станут губернаторами или – кто знает? – даже президентами. В Америке нет ничего невозможного. Но нужно идти в ногу со временем. Эпоха резни и убийств прошла. Мы должны стать расчетливыми коммерсантами, ведь бизнес прибыльнее криминала, и это в целом лучше для наших детей и внуков.

А потому мы отказываемся подчиняться pezzonovanti[26], которые считают себя вправе распоряжаться нашими жизнями, объявлять войны и требовать, чтобы мы жертвовали собой, защищая то, что принадлежит им. Как они смеют заставлять нас подчиняться законам, которые принимают себе на пользу и нам во вред? Как они смеют перечить нам, когда мы действуем в своих интересах? Sonna cosa nostra, – с нажимом произнес дон Корлеоне. – Это наши дела. Мы сами в состоянии управлять своим миром, потому что он наш. Cosa nostra. Мы должны сплотиться против тех, кто нам мешает. Иначе нам вставят кольцо в нос, словно быкам, как уже укротили миллионы неаполитанцев и других наших соотечественников на этих берегах.

Эта философия прочно вошла в жизнь Вито Корлеоне. Действительно, его не волнует, как другие зарабатывают, он не комментирует это, ему все равно. В целом известно его мнение о непристойном поведении, но он способен любить и уважать тех, кто нарушает эти правила, потому что он к ним привязан, как в случае с Джонни Фонтейном. Вито Корлеоне понимает, что у каждого своя судьба и что стараться извлечь из нее максимум пользы – самое достойное и необходимое занятие. Ничто само по себе не может быть предосудительным. Это не этика убеждения, как сказал бы Вебер, это этика ответственности. Вито обеспокоен распущенным поведением своих сыновей Фредо и Санни, но не потому, что его действительно беспокоит излишне греховный характер их поступков (хотя и это тоже), а потому, что они подвергают себя и семью большим рискам.

Основной ячейкой общества в Коза ностра служит семья, но не нуклеарная и даже не расширенная. Семья – это большая структура, которая формулирует потребности тех, кто принадлежит к «нашей» группе. И поэтому «наше» – это не что-то свое, а то, о чем договорились. За пределами семьи начинается жуткое недоверие, но даже оно может быть Коза ностра. Именно общность интересов, общность потребностей и ценностей заставляла и будет заставлять конкурирующие семьи сохранять единство. Потому что в итоге их усилия направлены на то, чтобы защититься от тех, кто действительно силен и важен, от тех, кто контролирует закон и формирует его в своих интересах. Коза ностра – это классовое сознание ультраконсервативной, нелиберальной, антикоммунистической и хищнической капиталистической группы. И она знает, что есть две войны: одна – группы против общества, другая – семьи против семьи.

Пьюзо отмечает, что слово «мафия» означает «убежище», поскольку Сицилия была островом, который находился под властью разных народов и групп: римлян, германцев, византийцев, сарацин, гибеллинов, арагонцев, испанцев и итальянцев. Там существовало также автономное королевство. Постоянное господство иностранных сил настолько закалило характер сицилийцев, что они смогли создать форму накопления власти, основанную на общине и таких простых поведенческих принципах, как скрытность, месть и честь. История Сицилии – это история бесчинств, так как инквизиция пытала здесь с невиданной в других местах жестокостью, а позже и Муссолини обрушился на Сицилию с необычайной кровожадностью. Поэтому трагедия сицилийцев всегда одна и та же: страдание от невыразимой боли и бесчинств. В этой среде власть полиции считалась абсолютно нелегитимной, а само слово «полицейский» было тягчайшим из возможных оскорблений.

Бедняки, как пишет Пьюзо, научились не проявлять свой гнев просто из страха. Власть всегда была дикой и стремилась подавить любой бунт, любое малейшее беспокойство. Люди знали, что угрозы неуместны и рискованны. Они понимали, что общество – их враг, потому что не они его организовали. Только объединение могло спасти их. Так возникла необходимость в параллельной структуре, отличной от официальной, – в мафии. И если открытое общество, его политическая власть опирались на известные всем законы, то мафия укрепила свою власть, установив кодекс молчания – омерта. Женщина, чей муж или дети были убиты, не назвала бы полиции имя убийцы, даже если бы знала его. Она никогда не указала бы пальцем на подозреваемых. Она даже не обратилась бы в полицию, потому что понимала, что жизнь сурова, но это Коза ностра.

Эта архаичная структура возникла как рациональный ответ на боль и насилие. Впоследствии она стала, как на самой Сицилии, так и в Соединенных Штатах, незаконным инструментом богатых и даже своего рода вспомогательной полицией для политической и правовой системы. Она превратилась в то, что Майкл Корлеоне назвал бы «вырождающейся капиталистической структурой». В условиях свободного рыночного капитализма существует множество высокодоходных видов деятельности, которые в некоторые периоды бывают запрещены или жестко регулируются. Но криминал, который освобождает рынки от этих запретов, помогает общей деловой среде, поскольку приносит деньги, циркулирующие в местной экономике. К тому же у капитализма есть две стороны. И одна из них, пусть и не отличающаяся дружелюбием (из-за отсутствия веры в доброту человеческой природы), имеет моральную основу. Это точка зрения, согласно которой защита частных интересов полезна для всего общества. Такой взгляд и концепция «конкуренции» между рыночными игроками лежат в основе экономического либерализма как политической и моральной доктрины.

История «Крестного отца» завершается в третьем фильме, единственном не основанном на романе, хотя его сценарий был написан Копполой в соавторстве с Пьюзо. В центре сюжета – сближение семьи Корлеоне с Ватиканом. Коза ностра запускает туда свои щупальца, чтобы обойти сложности контроля над Европой, где Ватикан чрезвычайно влиятелен. Майкл Корлеоне достигает своей мечты: отмыть свое богатство с помощью церкви, очистить его от всего незаконного, чтобы работать не только в Америке, но и в Европе. Дух мафии здесь сливается с искусством Ватикана. Магия «Крестного отца» выходит на новый уровень: она показывает, что искусство Коза ностра ничем не отличается от искусства Ватикана. Это не метафора, это отождествление.

В центре внимания Пьюзо и Копполы – история смерти (или убийства) Иоанна Павла I, появления Иоанна Павла II (оппонента предшественника, носящего то же имя), а также банковские и сексуальные скандалы, в которых замешана католическая церковь. В основе всего – деньги. У так называемого «банка Господа Бога» удивительная история: повешенный под Лондонским мостом банкир Роберто Кальви[27]; таинственно похищенные дочери ватиканских чиновников; мафиози, похороненные в римском склепе, предназначенном для кардиналов; арест Паоло Габриэле – камердинера, или личного дворецкого, Бенедикта XVI, которого обвинили в утечке информации, касающейся инвестиций Ватикана. Финансовый скандал получил название «Ватиликс»[28]. Арест и одновременное увольнение президента Banco Ambrosiano стали сигналами, которые заставили Бенедикта XVI пойти на беспрецедентный шаг: покинуть папский престол. Кризис, длившийся десятилетиями, завершился для папы на этот раз не физической, а бюрократической смертью. Давно ушла в прошлое та католическая церковь, которая выступала против финансиализации экономики и находила греховным мнение, что время – это деньги. Ватикан – маленькое государство, без граждан, с мизерным бюджетом. Но в то же время это крупная корпорация. И банкиры плетут интриги, настолько сложные и неуловимые для нашего взгляда, что мы узнаем о них только после отставок или появления трупа. Например, того, что был обнаружен в петле под мостом в Лондоне. Считалось, что это самоубийство. Правда, инсценировано оно было так, словно и не претендовало на правдоподобность.

Что такое власть

Ценность законов Ньютона заключается в их предсказательной силе. Такую же способность, но в области поведения, имеют законы, обсуждаемые в этой книге. Законы власти позволяют понять, какие выгоды или риски возникнут при следовании им или их нарушении. Это касается как ситуаций, возникающих в микросоциальной среде (трудовые отношения, любовная связь, взаимодействия в университете), так и мировом политическом театре с его структурными явлениями (спорами о высокой политике и дипломатии, решениями крупных корпораций и т. д.).

Мой двухлетний сын как-то, глядя на небо, заметил: «Луна и солнце не падают». Удивляясь тому, что эти гигантские шарообразные объекты не обрушиваются на нас, он понял один из самых важных принципов физики Ньютона – падение как форму движения. Почему шар падает, а солнце нет? Потому что есть не только объект, но и место, где он находится. Подобно открытым Ньютоном законам, объясняющим, почему луна и солнце не падают, а мяч падает, существуют такие же неизменные законы власти, в основе которых лежит тот же принцип распределения энергии и стремления к движению. Их толкование может легко выйти за рамки стандартного изучения, которые мы знаем под невыразительным названием «тематические исследования».

Наблюдение за опытом власти и использование уже знакомых теоретических принципов – вот механизмы, которые обычно служат для извлечения этих законов. Но разумно ли использовать серию фильмов и художественный роман как эмпирическую и теоретическую основу для понимания власти в социальной жизни? Или, иначе говоря, можем ли мы использовать вымысел с бо́льшим эвристическим[29] успехом, чем реальные случаи? На это есть ответ. Но мы рассмотрим его позднее.

Почему художественная литература может нас направлять? Профессиональная деятельность тех, кто стремится к власти, для нас обычно выглядит как структурированное и организованное пространство для общества, которое мы называем политикой или даже политической системой. В таком пространстве все строго упорядочено, а каждое место в нем наделено конкретным значением. Это созвучно теории живописи Кандинского, согласно которой смысл любой точки или линии на холсте неразрывно связан с внутренним смыслом самого пространства – будь то верх, низ или центр композиции. Тепло и холод, дом и свобода – понятия, которые ассоциируются с конкретной областью на плоскости (на холсте, если продолжить пример). Так вот, формальная область, которую общество признает областью власти и называет политикой, – это геометрически сконструированное пространство, со своим языком и понятными правилами игры.

Исследования, основанные на «реальных» прецедентах, на правильно изученных исторических или современных «случаях», имеют недостаток: они могут показать власть только в самой прозрачной ее области – в политике. Несмотря на распространенное мнение, политика чрезвычайно прозрачна по сравнению с другими сферами власти. Преимущество художественной литературы в том, что она открывает множество возможностей для интерпретации способов применения власти и позволяет нам выстроить абстрактный, но правдоподобный репертуар социальных реалий. Она позволяет заглянуть туда, куда многие исследователи никогда не смогут попасть, например на собрание совета директоров компании, в лоббистскую фирму или на теневые сделки общественных деятелей. Может ли ученый исследовать, скажем, Ватикан, совет директоров Google или власть ЦРУ?

Это строго выверенное евклидово пространство, которое мы называем политикой. Хотя эта сфера власти кажется наиболее прозрачной, для неопытных она становится лишь источником путаницы. В значительной степени политика – это всего лишь карта, а власть – территория. Долгое время в истории мысли представления о Вселенной ограничивались нашей галактикой, а дискуссии часто ограничивались лишь узкими вопросами устройства Земли и Солнца. Точно так же сегодня мы путаем видимую сторону политики с тем, чего не видим и не понимаем, – с самой природой власти.

Власть – загадочный зверь в истории. Ее фантасмагория, повороты и изгибы, ее то твердый, то газообразный характер превращают власть в существо, недоступное для понимания политологией. Несомненно, литература справляется с темой власти лучше, чем социальные науки. Список примеров очень длинный.

Я убежден, что художественная литература открывает бесконечное количество вариаций на одну и ту же тему. И, делая это, она выдвигает ряд гипотез, способных освободить нас от ограниченного понимания власти и политики. С того момента, как мы определяем для себя, в чем состоит разница между ними, возможности для понимания и интерпретации значительно возрастают. Несложно найти великие произведения, которые подсвечивают власть. Можно даже сказать, что великий грех политологии состоит в том, что она привела к еще большему сокрытию власти как интеллектуальной задачи. Пока она детально описывала политические процессы и системы, возник серьезный недостаток: мы лишились ясности в понимании власти.

Большинство из нас, сидя за компьютером, используют программное обеспечение. То же можно сказать и о политике: это всего лишь программа с заранее заданными границами возможностей. Политики – активные пользователи этого программного обеспечения (необязательно продвинутые). А вот эксперты по политике – пользователи продвинутые. Когда они (мы) хорошо делают (делаем) свою работу (нашу работу), тогда становятся понятны правила игры, вольно или невольно заданные программистом. Но этого последнего элемента – программиста – тоже не существует. Его заменяет история. Звучит абсурдно, но это так, потому что в какой-то критический или полный накала момент история создала сценарий, который задумывался как временный, но в итоге утвердился на новой территории, размыв прежние правила и сформировав новые. Вот почему история – это программист.

Тогда можно было бы подумать, что сила – в оборудовании. Но это не так. Материальная основа для программы – это не абстрактная власть, а материальная жизнь. Потому что именно оттуда поступает основная часть ресурсов, с помощью которых социальное животное – человек – осуществляет свои властные действия. Владеть территорией или не владеть ею – не одно и то же (и я не обязательно имею в виду законное владение), не одно и то же – иметь инструменты (или оружие) или не иметь их, иметь армию или не иметь ее, иметь организацию или нет. Это правда, что хороший пользователь, используя программное обеспечение, может создать новые способы управления. И это очень похвально и очень полезно.