Крестный отец: 50 законов власти. Книга о невидимых механизмах влияния и искусстве убеждения

Альберто Майоль

Крестный отец: 50 законов власти. Книга о невидимых механизмах влияния и искусстве убеждения

Один законник с портфелем в руках награбит больше, чем сто невежд с автоматами.

К/ф «Крестный отец»

Las 50 leyes del poder en El Padrino de Alberto Mayol

© Alberto Mayol, 2023

This edition published by arrangement with Oh!Books Literary Agency and Synopsis Literary Agency.

Фото на обложке:

CAP/TFS Image / Capital Pictures /Legion-media

© Баклановская А. С., перевод на русский язык, 2026

© ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Руководство по прохождению через ад

К счастью или к сожалению, все мы живем в мире, где правит власть. Власть – это ночное солнце. Она несет в себе энергию этого небесного тела и тьму ночи. Власть – повелитель мира.

Это важно понимать, но очень часто мы просто не отдаем себе в этом отчета и не представляем последствий этих простых и важных истин. Власть может быть заключена в телефонном звонке, стремительном безмолвном ответе, насмешке над возможной угрозой, завернутой рыбе, заголовке электронного письма, голове лошади, оказавшейся в вашей постели.

Обычно мы проводим свои дни, не обращая внимания на самую неудобную и наименее привлекательную из переменных – власть. Мы предпочитаем наивность, смех, игру, метафизический бред или неистовство плоти. При каждом действии – в обычном мире и копирующем его криминальном – власть человека то возрастает, то уменьшается. Она колеблется, чертя график его судьбы, переменчивого духа района, участи целого клана. Власть… Мы можем с легкостью наслаждаться жизнью, и все же она распространяется. Власть постоянно находится в движении.

Беспечные, мы изо дня в день стремимся к своей цели, даже не задумываясь о том, сколько власти мы приобрели, сколько потеряли и сколько еще можем потерять. И уж тем более не задумываемся о том, что жить во власти – значит делить комнату с Сатаной. Всегда.

Мы все живем в мире власти, и поэтому в нашей комнате каждую ночь спит Сатана, в великом спокойствии, в абсолютной уверенности, что, сколько бы достоинств мы ни имели, он всегда сможет вовлечь нас в грех, когда власть потребует от нас этого.

Знать – не то же самое, что осознавать. Мы знаем, что власть – словно гора, вершина которой значительно у́же, чем ее подножие. Мы знаем: копить власть и подниматься на вершину – тяжкий труд. Мы знаем это, но не осознаем. Мы воображаем, что путь ее накопления станет приятной прогулкой в парке. Однако власть – это и необходимость, и проклятие. Когда мы добиваемся успеха в ее игре, наши дни становятся сложнее. Когда мы проигрываем, они становятся ужасными. Власть – не самый приятный спутник. Но без нее жить становится страшно.

Мы все существуем в мире власти. Она возникла раньше слова.

Тень власти перемещается по миру быстрее скорости света. Но обычно мы этого не замечаем. Люди доброй воли ходят по улицам, тщательно оттачивая свою ненависть к сильным мира сего. Они стремятся сделать свою ненависть чистой и совершенной. Как правило, это происходит в конкретные периоды. И, как правило, это хорошо. Такая ненависть, если повезет, избавит от плесени, которая завелась в коридорах власти. Люди доброй воли, если им повезет, смогут внести в это свой вклад. Но удача не всегда сопутствует благородным душам. И добрые дела нередко становятся не эффективнее мокрого пороха.

Мы живем в эпоху, которая стремится отобрать власть у авторитетов. Если раньше история человечества сводилась к попыткам придать авторитет власти, то теперь подозрительность просто все затапливает. Но дело не только в этом: мы живем в эпоху, когда царит невежество в вопросе власти. Все сводится к тому, чтобы сказать: власть – это зло. Такая безграмотность – плохой спутник для тех, кто пытается противостоять величайшим вызовам в истории. Чтобы пересечь ад, недостаточно доброй воли, недостаточно энергии. Требуется нечто большее. И интеллектуалы, посвятившие свой ум и силы изучению природы власти, прекрасно это осознают.

В XVI веке Никколо Макиавелли написал «Государя» – трактат, призванный научить тех, кто обладает властью, управлять ею. В XX веке Марио Пьюзо и Фрэнсис Форд Коппола создали «Крестного отца», литературную и киносагу, произведение, которое учит, как обрести власть тем, кто ее лишен. Но это не просто история о мафии и преступности. Это история, которая показывает, что власть имеет значение.

Уроки власти не бывают красивыми или утонченными. Ее проблема не в поисках прекрасного, а в стремлении к великому. Эстетика власти – в могуществе, а от могущества нельзя отказаться. Власть нельзя преследовать, потому что она не обитает в одном месте и не ждет своего охотника. Могущество создается, строится и завоевывается каждым крупным начинанием, которое сопровождается огромным риском.

Сталкиваясь с властью, мы обнаруживаем нечто непостижимое, но только из-за того, что намеренно закрываем на нее глаза или недостаточно проявляем осторожность. Власть – это темная комната, которую нам никто не спешит показывать. И если мы предпочтем оставаться в неведении, нам это легко удастся: желающих пролить свет на истину слишком мало.

Эта книга и стоящий за ней замысел родились как попытка осветить ту самую темную комнату. Но яркого света в ней никогда не будет – такова история. Однако, если нам повезет, мы сможем сделать ее чуть менее темной.

Зачем посещать это мрачное место?

Все просто: чтобы защитить себя от ужасов, нужно пересечь ад.

Я решил написать эту книгу без академических формальностей, несмотря на то что считаю ее глубокой. В ее основе лежит бунтарство – сила, которая, как я надеюсь, никогда не иссякнет. И это бунтарство не просто интеллектуальное. Оно рождено из боли в животе, из разбитого сердца, из позорного одиночества, из утонченных или мерзких предательств. Интеллектуальные причины создания этой книги были лишь частью ее генезиса. Когда-то давно они сочетались с чувством выживания.

Когда описанные здесь законы только зарождались, я обратился к этой теме из опасений за свое будущее. В те времена нетрудно было представить, что меня ждала горькая судьба. Мое поражение казалось неизбежным (так оно и было). На горизонте маячило что-то вроде бесконечной русской зимы. Но я был не в России, и под моими ногами была не зимняя степь, с ее пронизывающими ветрами, а улицы родного города, где я родился. И, рисуя в уме свою мрачную перспективу, я понял: поражение случилось не только из-за недостатка власти, но – что еще хуже – из-за того, что я систематически, с каждым своим поступком растрачивал ее. Это не было случайностью. Мрак не раз становился беспросветным, а холод опустошал все внутри.

В разные моменты жизни инстинкт подсказывал мне: когда-то в «Крестном отце» я нащупал нечто вроде законов власти. Необходимость часто принимает облик инакомыслия, поэтому я, сначала неуверенно, встал на путь, где формализация и соблюдение этих законов превратились в мой главный вызов. Но законы власти – их применение на практике – не могли существовать без размышлений о самой власти. И в этом процессе я сосредоточился на пропасти между политикой и властью, поскольку они, строго говоря, антиподы. Когда политика исчезает, остается только власть. Перед нашими глазами предстает сущность, которая не устанавливает своих границ, которая их не знает. А вместе с ней появляется и необходимость задуматься и исследовать объект власти, чистый и простой, как прямая линия в центре картины Кандинского, как вопрос о свете и его волнообразном или корпускулярном характере. В этой игре, в этом плавании без точных приборов, я отошел от идей Макса Вебера (великого классика социологии, моего маяка) и снова взялся за роман, который, под впечатлением от фильма «Крестный отец», прочитал еще подростком. Я снова обратился к Пьюзо и к Копполе. Теперь я хотел уточнить детали, хотел проникнуть в ту вселенную, законы которой мне предстояло изложить. Изголодавшись по истине, в которой так нуждался, я трудился днями и ночами.

Помню охватившее меня волнение, когда сквозь пелену тайны проступила истина: этот роман не об Италии и не о преступном мире. Суть не в насилии и не в зловещем бегстве, закончившемся в кулуарах Banco Ambrosiano[1]. Вернее, все это было, но было что-то еще, что находилось глубже (а то, что находится под верхним слоем, всегда важнее). Так вот, глубже скрывался Макиавелли: власть в Италии без политики, ее величие и ее ничтожность. И все это было лишь символом человеческой природы.

Марио Пьюзо переписал «Государя» Макиавелли. Но сделал это в 1969 году (через четыреста пятьдесят лет после его создания), вдохновляясь историей, которая в романе охватывает период с 1900 по 1955 год. Позже, в киноадаптации, Марио Пьюзо и Фрэнсис Форд Коппола шагнули на десятилетия вперед, создав финальный сценарий, выходящий за рамки первоначальных дат. Открываясь новому поколению – внукам дона Вито Корлеоне, – это повествование доходит до восьмидесятых годов. Оно воплощает радикальную попытку обнажить саму суть власти там, где тайна ставит себя на кон, в пространстве, где власти не требуется оружие, ибо ее единственное оружие – в том, кто ее представляет. В том, кто в результате более или менее понятных причин обретает благодать могущества. Часто критикуемый «Крестный отец III» на самом деле серьезное и глубокое произведением. И то, что он не получил «Оскар» (его дали фильму, о котором сейчас никто не вспоминает), не имеет значения. Это произведение – ода политической смелости. Иоанн Павел II, идеологический союзник Рейгана и Тэтчер, уже взошел на престол. И фильм обнажает мрачную предысторию его прихода к власти.

В своем романе Пьюзо не фокусировался на структуре мафии или расследовании деятельности преступных семей Нью-Йорка и Чикаго. Он реконструировал теорию власти Макиавелли, представив ее в художественной форме. Марио Пьюзо виртуозно переплел философию «Государя» с приемами Достоевского: здесь и психологические портреты столь непохожих друг на друга братьев Карамазовых, и сама трагедия внутрисемейного убийства. А затем Коппола заставил кинокартину превратить метафизику власти в физику власти. Старое и Новое, Пьюзо и Коппола – так появился Завет, ключ к власти. Он возник незадолго до того, как мир, себе на погибель, перестал постигать власть с истинным, глубоким наслаждением.

Много лет прошло с тех пор, когда чтение Пьюзо открыло мне – тогда еще почти юноше – тонкий и глубокий макиавеллизм. В то время я уже начал работать над проблемой власти, но не смог зайти далеко: мне не хватило дерзости переступить через междисциплинарные границы и навязанные шаблоны. И я не мог во весь голос провозгласить романиста и кинорежиссера величайшими теоретиками власти.

Этот недостаток мужества обернулся когнитивным тупиком. Сегодня мне стыдно за то, что я принимал законы, которые делали меня слабым. Я не мог ни осознать то, что видел, ни выразить то, что чувствовал. Молодость бывает безрассудной, но редко смелой. Исследователи часто желают признания коллег, не понимая, что это кратчайший путь к застою, способ добровольно превратиться в чиновника (никто не осудит чиновника за то, что он просто функционирует, но интеллектуал, чей долг – мыслить, не должен им становиться). Тогда я лишь сохранил некоторые мысли в отдельном файле на компьютере и на полях книги, а некоторые крепко врезались в мою память.

Путь к пониманию власти – это темный путь. Но он не причиняет боли. Однако в жизни власть похожа на острый клинок, который вонзается в одну и ту же рану, а иногда, чтобы усугубить страдания, наносит новую.

Мы виним людей, ситуации – и это правильно. Но за каждой раной скрывается асимметрия, акт власти.

Так случилось, что мое стремительное продвижение в университетской жизни как молодого ученого закончилось тем, чем и должно было закончиться: полным поражением. Я думал, что моего таланта достаточно, чтобы меня приняли а затем продвигали по службе. Поэтому я отказался от всей предлагаемой власти, чтобы заниматься только исследованиями и преподавать. Лишь со временем я осознал: если ты не значим, то легко станешь заложником чужих конфликтов. Но если ты значишь хоть что-то, у тебя должна быть власть, чтобы эту значимость защищать. Но я тогда этого не умел. Моя академическая карьера была прервана, и я пошел работать в банк. Я слишком поздно понял, что копить достижения при отсутствии власти – гибельное сочетание. И самое ужасное, что это логично. Если ты заходишь в комнату и видишь, что там крокодил, ты убежишь. Почему? Потому что он может убить тебя, а ты не можешь его убить. Но если ты входишь в комнату, а там ядовитый паук, ты просто убиваешь его. Почему? Потому что он может убить тебя, но и ты тоже можешь его убить (и у тебя есть преимущество).

Другой случай, подтолкнувший меня к изучению феномена власти, – мой опыт участия в праймериз чилийского «Широкого фронта» (2017). Он показал, что личные таланты бессильны без административного ресурса. Я был для системы чужеродным «пауком». Пройдя через достойное поражение и изгнание из коалиции, я усвоил главный урок власти – и выжил.

В этих и многих других случаях законы из этой книги выручали меня: они позволяли смягчать удары судьбы и добиваться успеха там, где обстоятельства были против меня. Но эти случаи были не только возможностью для применения знаний, но и сценой, на которой они оттачивались.

Они стали лабораторией, где я учился управлять властью. В результате законы, которые я создавал более десяти лет, сначала в виде игры, смогли спасти меня от краха. Я понял, что глубокий взгляд на творчество Пьюзо и Копполы (и не только ради эстетического удовольствия) требует признания того, что за любыми правилами всегда стоит власть. И если ты намерен идти вперед в среде, которая не отвечает тебе взаимностью, ты не имеешь права принимать чужие законы – иначе они тебя погубят. Но создать собственные законы не так просто. Для этого нужно побеждать в войнах и обладать очень ясным видением. И конечно, понимать, что, если все пойдет не так, поражение будет ужасным.

Из этого личного опыта, который привел меня к созданию книги, я должен выделить лишь одно замечание о Вито Корлеоне. «Государь» Макиавелли – это книга, написанная для могущественного человека, который должен сохранить свою власть. «Крестный отец» – это история Вито Андолини (известного как Вито Корлеоне), у которого не было ничего, которому пришлось выживать в нужде и стыде. Он, сирота, остался один в чужой стране. И он (как и Маркс) понял, что правила сильных мира сего созданы для них. А еще он понял (уже без Маркса), что может создавать новые правила до тех пор, пока сам не станет частью элиты. Это история построения власти с нуля, создания, превращения чего угодно в ресурс. Вот почему однажды, после трудного дня, я вспомнил о Вито Андолини и взял в руки «Крестного отца». Было уже поздно. Я поговорил, как обычно, с женой. Время близилось к полночи, и я устроился в кресле с книгой Пьюзо. Ей было уже несколько лет. Я обнаружил два или три подчеркивания, несколько страниц были загнуты – так я что-то отметил для себя. Это были зачатки систематизации. Я поискал в своих компьютерных файлах то, что относилось к «Крестному отцу». В прошлом мне уже приходилось делать отдельные заметки на эту тему, но это были разрозненные, отрывочные и практически бесполезные записи. Поэтому я предпочел перечесть роман Пьюзо, вернуться к истокам. Как я уже говорил, была полночь, когда я начал читать. А закончил его примерно в то же время, в которое пишу эти строки: в 4:40 утра.

В контексте моей тогдашней жизни эта книга стала для меня откровением. Находясь в самом эпицентре сражения, я решил опереться на мудрость произведения и вновь занялся систематизацией. Ситуация тогда складывалась странная и нервная одновременно. Подготовка к телепередачам, массовые мероприятия и встречи выпали из поля моего внимания. Все сосредоточилось на Пьюзо и Копполе. Я понимал, что дойти до конца президентской гонки крайне важно, потому что остановка равносильна поражению. В ту ночь полного абсурда, когда я предпочел чтение «Крестного отца» подготовке к предвыборной кампании, началась формализация законов. И – простите мне мою восторженность – это стало моим маленьким Возрождением после затянувшегося Средневековья.

Так родились эти законы власти.

Почему они называются законами? Потому что они таковы по сути: в духе Моисея или Ньютона. Некоторые считают, что это метафора, игра, сделка или упражнение. Есть и те, кто видит в них просто общую рекомендацию. Это не так. Все это законы. И каждый, кто решит нарушить любой из них, может это сделать (как сделал я), но он должен представлять последствия. Но, что хуже всего, для этих законов не существует адвокатов. Нужно это иметь в виду. Перед лицом власти ты всегда будешь одинок, выброшен во враждебный мир, где с большой вероятностью власть забудет тебя или запомнит, чтобы в ближайшем темном переулке воткнуть тебе нож в спину.

Власть – единственная непостоянная сила, которая всегда побеждает. Это не пустяк. Мы обычно называем ее Богом, но лишь потому, что нам нужно имя для этой стихии.

Часть первая

Политическое устройство «Крестного отца»

Голова лошади

Утро Джека Вольца, всемогущего голливудского продюсера, началось с ощущения странной сырости. Его простыни и пижама пропитались чем-то теплым и липким. Прошли томительные секунды, прежде чем он осознал: это не пот, а кровь, заливающая его постель.

В «Крестном отце» Джек Вольц представлен как фигура огромного политического влияния. По слухам, он был личным другом и, возможно, советником первого директора ФБР Эдгара Гувера. Кроме того, должность продюсера в те времена подразумевала членство в кинематографической секции Консультативного совета по военной информации при президенте, что давало ему право участвовать в создании пропагандистских фильмов. На дворе стоял 1945 год, Голливуд появился на свет чуть более пятнадцати лет назад, и продюсеры стремились доказать, что в борьбе за власть они победят режиссеров. В «Крестном отце» символом этой власти стал Вольц, а также два других продюсера. Но сейчас этот могущественный человек проснулся в холодной окровавленной постели.

С трудом сдерживая подступающую истерику, Джек Вольц заметался в поисках ответов, но в то же время он боялся их получить. Опытный в порочных удовольствиях, Вольц сразу понял: вязкая темная жидкость на шелковых простынях – не то, к чему он привык. Отрицая очевидное и терзаясь предчувствием беды, он рывком сбросил одеяло, но не нашел объяснения кошмару.

На его кровати насилие приобрело черты архетипа. То, что он обнаружил, лишь усилило его возмущение, истерику и ужас: отрезанная голова его любимого жеребца покоилась на роскошной постели, превращая пробуждение в кровавый кошмар.

Это Хартум – его бесценный скакун, названный в честь земель в сердце Африки, где Голубой Нил, текущий из Эфиопии, встречается с Белым Нилом, берущим начало в Бурунди, и откуда великий Нил начинает свой путь через пустыни к Средиземному морю, даруя жизнь всему живому.

Но теперь экзотическая и ценная лошадь была обезглавлена, она и затапливала кровью утро своего хозяина, который кричал от отчаяния. Всего несколько дней назад Вольц хвастался этим жеребцом перед посланником Вито Корлеоне – адвокатом и начинающим консильери[2] Томом Хейгеном. И тот сразу понял: этот конь – самое дорогое, что было у продюсера. По сюжету Вольц отдал за него шестьсот тысяч долларов – для сороковых годов прошлого века сумма баснословная, эквивалентная почти десяти миллионам современных долларов.

Продюсер наконец понял, что он недостаточно серьезно отнесся к словам Хейгена, просившего уважить просьбу главаря нью-йоркской мафии и пригласить на главную роль в своем следующем фильме певца Джонни Фонтейна. Вольц ненавидел его и был уверен: появившись в этой роли, он лишь на время возродит свою карьеру, но вскоре станет ясно, что его голос уже не так хорош и что его разгульная и бесцельная жизнь пошла прахом.

Но теперь Вольц, который гордился тем, что стал советником по вопросам кинопропаганды в важных кабинетах процветающей американской империи, должен был отбросить свою ненависть к Фонтейну – человеку, погубившему его любимую и многообещающую актрису. Продюсер создал и вылепил ее своими руками, телом и душой – и все только для того, чтобы она пала к ногам певца, который надругался над ней, оставив, опозоренную, увядать на обочине дороги. Вольц больше никогда не сможет быть с ней, она уже не та, что прежде. И он тоже не тот. Он заполнял дни удовольствиями и тайными сделками, позволявшими ему удовлетворять свою похоть. Рассказ об этом вызвал отвращение у Вито Корлеоне: Вольц – человек, склонный к сексуальной разнузданности, невоздержанный. А еще он глуп. У него была империя, которую он не заслуживал. Каким-то образом Крестный отец понял, что теперь дело не только в том, чтобы получить роль для своего крестника, Джонни. Теперь это было нечто большее.

С тех пор как фильм Копполы сделал этот эпизод знаменитым, лошадиная голова служит архетипом радикальной угрозы, свидетельством того, что за ней стоит человек, способный на самые зверские поступки. Это послание без слов. Это символ, который разворачивается и обретает смысл. Голова лошади знаменует временной перелом для героя. Кровь на его постели – предвестник несчастья, проклятие, роковая печать зла. Это его собственный переломный нулевой год и нулевой день ужаса. Вольц понимает это и поэтому не может сдержать крик.

Сцена с головой лошади – это еще и сюжетная завязка, которая, вероятно, имеет некоторое отношение к реальности. Прототипом Джонни Фонтейна – сладкоголосого певца, крестника Вито Корлеоне – мог стать тот, кого называли Голос. Это Фрэнк Синатра, крунер[3], исполнитель баллад с глубоким голосом, выступавший с биг-бэндом в сопровождении оркестра. Так вот, легенда (имеющая немало исторических подтверждений) повествует о случае с Синатрой, очень похожем на тот, что произошел с Фонтейном.

Суть этой истории такова: Фрэнк Синатра успешно начинает свою карьеру и заслуживает высокую оценку в творческих кругах. Но, отличаясь левыми взглядами, он смело и горячо выступает за права чернокожих. По этой причине в разгар маккартизма (1950–1956 гг.) его вносят в черный список как потенциального коммуниста. Тем не менее он становится одним из самых известных артистов, выступивших против гонений, которые стали частым явлением в Голливуде. Другие актеры, напротив, присоединились к охоте на ведьм: самый известный из них – Рональд Рейган. В романе Пьюзо эта поддержка прав чернокожих проявляется в том, что Фонтейн поддерживает со своим слугой-афроамериканцем дружеские отношения без привычной дистанции между хозяином и слугой.

Итак, Фонтейн отправился к Крестному отцу Вито Корлеоне, чтобы попросить об одолжении. Похожая связь с мафией была и у Синатры, которого друг детства, шурин Аль Капоне, приглашает в 1947 году спеть на встрече главарей мафии на Кубе, в одном из отелей Гаваны. С этого момента у Синатры завязываются доверительные отношения с харизматичным Лаки Лучано[4], первым организатором Комиссии – так называемого «совета директоров», объединявшего главные семьи мафии, которые, преодолевая свои распри, должны были разрабатывать и согласовывать необходимые шаги для сохранения своей власти.

Лучано был политическим гением, и, несомненно, он один из тех, кто помог Пьюзо создать образ Вито Корлеоне.

Лаки Лучано приезжает в Нью-Йорк почти в том же возрасте, что и Вито Андолини (Корлеоне). Однако его деловой стиль гораздо больше похож на стиль соперника Вито – Солоццо, поскольку он занимается незаконной торговлей наркотиками и принадлежит к нетрадиционному типу мафиози. Это различие между старомодными мафиози и их современной версией (так называемыми «турками») служит ключом к пониманию эпохи.

Несомненно то, что Синатра был тесно связан с мафией. Поговаривают, что у него имелись некоторые привилегии в Лас-Вегасе, который в 1941 году начал превращаться в город азартных игр. Во время политических преследований Синатра потерял эти привилегии, и его отношения с мафией также стали одной из причин оказываемого на него давления и угроз судебного преследования. Но во время всего этого процесса его политическая приверженность не ослабевала. Он был ярым сторонником демократических кампаний и очень сблизился с Кеннеди. Однако, говорят, эти отношения испортились, когда президент США отказался останавливаться у певца дома из-за слухов о его связях с организованной преступностью. В результате с 1970 года Синатра начал сближаться с республиканцами, выступая за Никсона, а затем решительно поддерживая Рейгана, с которым он вел активную предвыборную кампанию и даже пожертвовал на нее четыре миллиона долларов. Теперь Синатра утверждал, что придерживается весьма консервативных взглядов, хотя по-прежнему был большим защитником расового равенства. Эпоха республиканцев принесла ему успех: влияние в музыке и кино сменилось трибуной.