Под черным крестом. Книга Вторая. Земля непокорённых

Христиан покачал головой.

— Пиши событие. Оценку люди и без нас добавят.

— Но они нарушили слово.

— Да. Это и пиши.

Он хотел, чтобы через годы человек видел факт прежде привычной ненависти. Это казалось почти невозможным, но именно поэтому стоило пытаться.

Матвей на Рождество пришёл в церковь с семьёй. Сурвы не было. После службы дочь спросила, почему отец молился за людей Ордена, если дядя воюет с ними. Матвей долго подбирал слова.

— Потому что мёртвый не перестаёт быть человеком из-за того, на какой стороне умер.

— А дядя враг?

Матвей посмотрел на Христиана, будто тот мог дать ответ. Христиан отвернулся. Это был семейный вопрос.

— Нет, — сказал Матвей. — Дядя — дядя.

Так закончился год, в котором мир и резня поместились в несколько месяцев. Договор не оказался ложью. Крюкен не оказался исключением, которое можно забыть. Оба события легли одно на другое и стали памятью, с которой следующему десятилетию придётся жить.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

МИР ИЗ ДЕРЕВА И КАМНЯ

1250–1260

ГЛАВА 18

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ

На следующий день после мира ничего не происходит только в рассказах тех, кто видел войну издалека. На земле после мира прежде всего ищут людей. В Христбурге утром ещё не рассвело, когда к воротам пришла первая женщина и спросила, не вернулся ли её муж. Караульный знал его по имени, потому что мужчина дважды возил в крепость сено, но не знал, где он. Женщина не ушла. Она стояла у стены до тех пор, пока ей не объяснили, что списки ещё не готовы и что ждать здесь бессмысленно. Тогда она спросила, где ждать имеет смысл. Караульный не сумел ответить.

Таких людей становилось больше. Одни приходили с именами мужей и сыновей, другие с приметами: высокий, шрам у левого глаза, передний зуб сломан, на плаще кожаная заплата. Иногда имя писали дважды, потому что один человек называл крещёное имя, другой — старое прусское. Писарь сперва раздражался, потом перестал спорить и стал записывать оба. На третьем дне он начал оставлять между строками больше места. Христиан заметил и спросил зачем. Писарь показал на книгу: живой, погиб, плен, неизвестно. Последнее слово повторялось чаще всех.

Генрих Ботель вернулся в конце недели. Его узнали не сразу. Он похудел, борода отросла неровно, на щеке тянулась свежая царапина, но хуже всего изменился взгляд. Человек, который несколько суток не спал, обычно смотрит мимо собеседника; Ботель смотрел прямо и всё равно будто видел другое. Во дворе ему помогли слезть с коня. Он оттолкнул руку, потом всё-таки ухватился за седло, потому что нога подогнулась.

Христиан подошёл первым. Несколько мгновений они молчали. Любое привычное приветствие казалось неуместным.

— Сколько? — спросил Христиан.

— Не знаю.

— Из наших?

— Не знаю.

— Из тех, кто сдался?

Ботель посмотрел так, что вопрос пришлось закончить самому.

— Понял.

Он не понял. Никто не понимал до конца, что произошло после капитуляции у Крюкена и кто в какой момент перестал исполнять приказ. Одни рассказывали, что ярость сорвалась сразу после появления пленных; другие — что сначала всё шло по соглашению, потом кто-то ударил, кто-то закричал, и толпа перестала слышать командиров. Разница имела значение для суда над живыми. Для мёртвых её не существовало.

Ботель потребовал чистую комнату, воды и писаря. Не вина, не лекаря. Писаря. До вечера он диктовал имена тех, кого видел последними, места, где лежали раненые, фамилии братьев, которые пытались остановить резню, и тех, кто, по его мнению, не пытался. Писарь однажды поднял голову и спросил, уверен ли маршал. Ботель ответил, что именно поэтому говорит «видел», «слышал» и «мне сказали» отдельно. Не соединять. Никогда не соединять, если не знаешь.

На следующий день молодой брат, потерявший двоих друзей, предложил собрать отряд и пройти по ближайшим прусским дворам: взять заложников, пока люди не решили, что Орден ослаб. Ботель выслушал и спросил, в каком именно дворе живёт человек, убивший его друзей. Молодой брат ответил, что неизвестно. Тогда у кого он собирается брать заложника? У первого, чей дом увидит? Брат вспыхнул и сказал, что все они были за восставших. Ботель медленно поднялся со скамьи. Ему было больно стоять, и оттого голос звучал ещё тише.

— Если все одинаковые, зачем нам суд? Возьми факел и жги от горизонта до горизонта. Только крест сними.

После этого спор закончился. Не потому, что молодой человек согласился. Он просто не нашёл слов.

Весна пришла поздно. Снег ещё лежал в лесу, когда на открытых местах земля уже размокла так, что сапог вытягивался из грязи с неприятным звуком. Матвей и Сурва вышли в поле в первый день, когда плуг перестал вязнуть. Быки двигались тяжело. За зиму один похудел, другой, наоборот, стал ленив. Сурва шёл справа и правил ремень. Матвей держал рукояти плуга. Они работали почти час, прежде чем заговорили.

— Тебя опять звали? — спросил Сурва.

— На три дня.

— Куда?

— Обоз. И переводить.

— Мир наступил, — сказал Сурва.

Матвей бросил на него взгляд.

— Не начинай.

— Я ничего.

— У тебя лицо говорит.

Сурва усмехнулся и подтянул ремень. Слово «мир» за последние месяцы стало раздражать обоих. Оно встречалось в грамотах, проповедях и разговорах людей Ордена чаще, чем в жизни. На дороге всё ещё пропадали люди. По ночам кто-то забирал скот. Несколько дворов пустовали, потому что хозяева ушли во время восстания и не решались вернуться. Другие вернулись и обнаружили, что сосед успел пользоваться их сенокосом. Мир не был событием. Он был длинным спором о том, что теперь считать обычным.

Матвей всё же поехал. Обоз состоял из пяти телег. Везли зерно, соль, две бочки, инструмент и письмо. С ними ехали двое братьев Ордена, четверо слуг и трое пруссов, один из которых говорил по-немецки лучше Матвея. На второй день они увидели двор, возле которого стояла женщина с пустым ведром. Колодец оказался испорчен: кто-то бросил внутрь мёртвую собаку. Женщина обвиняла людей из соседнего поселения. Соседи говорили, что это сделали вооружённые люди, проходившие ночью.

Один брат хотел ехать дальше. Обоз не должен останавливаться из-за каждого колодца. Матвей спросил, где они будут брать воду вечером, если следующий колодец окажется таким же. Пришлось задержаться. Собаку вытащили, воду вычерпывали, колодец чистили. Потеряли полдня. Никого не поймали. Зато когда обоз тронулся, женщина вынесла на дорогу кусок хлеба и сунула Матвею. Он отказался. Она всё равно положила на телегу.

— Вот и вся ваша власть, — сказал вечером один прусский проводник. — Чистить чужой колодец.

Брат Ордена, слышавший перевод, ответил:

— Иногда это и есть власть.

Матвей запомнил. Не потому, что согласился. Потому что не ожидал услышать.

Через три дня он вернулся домой. Сурва уже прошёл вторую полосу поля и начал чинить ограду. Матвей хотел сказать, что тот сделал плохо один угол, увидел объём работы и промолчал. Сурва заметил.

— Заболел?

— Нет.

— Тогда почему не ругаешься?

— Устал.

Они рассмеялись. Это был первый вечер за долгое время, когда разговор не дошёл до Ордена.

На рынке Тулве понял, что мир действительно существует, когда цена соли упала. Он стоял возле мешков, щупал крупные кристаллы и торговался с человеком, которого год назад, возможно, не пустили бы к воротам. Вайсбут наблюдал со стороны.

— Дешевле, — сказал Тулве, когда покупатель ушёл.

— Пока.

— Всё у тебя «пока».

— У тебя тоже.

Старик не ответил. Сын был прав. Но Тулве различал осторожность и привычку ждать худшего. Вайсбут всё чаще жил вторым. Людей вокруг него стало меньше. Пивар, ещё зимой говоривший, что вернётся в лес, теперь сидел дома с больным отцом. Другой молодой человек женился. Третий ушёл к родственникам. Они не перешли на сторону Ордена. Просто перестали каждое утро просыпаться ради войны.

Вайсбут считал это слабостью. До тех пор, пока не пришлось отвезти Пивара домой самому. Отец юноши лежал у стены, ноги опухли, дыхание свистело. В доме было холодно. Мать Пивара одна тянула хозяйство. Вайсбут стоял у двери, пока парень кричал, что не собирается пахать, когда чужие строят стены. Отец повернул голову и сказал:

— Тогда сначала убей меня. Чтобы не мешал твоей войне.

Пивар замолчал.

Через месяц Вайсбут увидел его в поле. Пивар сделал вид, что не заметил. Вайсбут тоже.

Тулве слышал эту историю и не комментировал. Он лишь однажды сказал сыну, когда они возвращались с рынка:

— Война любит молодых, пока у них нет тех, кого надо кормить.

— А потом?

— Потом любит других молодых.

Вайсбут отвернулся к дороге.

К лету старый вооружённый лагерь вокруг некоторых крепостей начал исчезать. Не полностью. Караулы оставались, ворота закрывались, но люди снова строили не только частоколы. Возле Христбурга поставили новый сарай. На дороге появился человек, чинящий колёса. Священник настоял, чтобы подготовили место для будущей церкви. Писарь жаловался, что у него больше земельных споров, чем дел о пленных.

Один такой спор едва не закончился дракой. Два соседа привезли к воротам одну телегу, каждый утверждая, что она его. Дело было не в самой телеге, а в дороге: один поставил её так, что второй не мог провести скот, второй ночью отодвинул и сломал часть ограды. Они кричали одновременно. Писарь вышел, выслушал минуту и приказал обоим замолчать.

— Завтра с двумя свидетелями. Ограду измерим. Телегу пока к стене.

— Он врёт!

— Завтра.

— Он сломал!

— Завтра.

— А сегодня?

— Сегодня идите домой.

Они ушли, продолжая ругаться через плечо. Христиан стоял у двери и улыбался.

— Что? — спросил писарь.

— Ничего.

— У тебя лицо.

— Думаю, это хороший день.

Писарь посмотрел на двух удаляющихся мужчин.

— Они сейчас вернутся и убьют друг друга.

— Не вернутся.

— Почему?

— Потому что завтра каждому хочется доказать, что он прав.

Писарь фыркнул и ушёл внутрь.

На следующий день оба пришли. Со свидетелями. Спорили ещё два часа. Телега оказалась собственностью одного, ограда — действительно повреждена другим, но потому, что была поставлена поперёк старого прохода. В итоге один заплатил за два сломанных жердя, второй передвинул часть изгороди. Никто не ушёл довольным. Никто не взял копьё.

Христиан не записал никакой красивой мысли. Просто смотрел, как они расходятся. Ему хотелось верить, что именно из таких дней и складывается мир. Он уже научился не говорить это вслух.

Осенью Ботель впервые выехал далеко от крепости. Плечо ещё беспокоило, нога тоже, но он устал сидеть среди стен. Поехал без большой охраны: двое братьев, слуга и местный проводник. У одного двора их остановила девочка лет десяти. Она стояла прямо на дороге и не отходила.

Проводник спросил, что нужно.

— Отец.

— Что отец?

— Не вернулся.

Имя совпало с одним из тех, возле кого в списке оставалось пустое место.

Ботель слез с коня. Девочка ждала ответа, как будто взрослый вооружённый человек обязан знать, где находится её отец. Ботель мог сказать правду: не знаю. Мог сказать: возможно, погиб. Мог пообещать искать, хотя искать было уже почти негде.

— Как его звали ещё? — спросил он.

Девочка назвала старое имя. В списке было только крещёное.

Вот почему не нашли.

Через два дня выяснилось, что человек жив. После боя он оказался ранен, затем ушёл с родственниками далеко на восток и боялся возвращаться, не зная, считается ли врагом. Ботель отправил ему записку через знакомых: если не обвиняется в конкретном преступлении, может прийти и дать объяснение. Мужчина вернулся через неделю.

Девочка увидела его у дороги и побежала так быстро, что упала в грязь, встала и побежала снова.

Ботель смотрел издали. Христиан стоял рядом.

— Один, — сказал Ботель.

— Что?

— Один нашёлся.

Христиан понял.

— Остальных тоже ищут.

— Знаю.

Ботель помолчал и добавил:

— Не делай из этого утешение.

— Не буду.

Они стояли, пока отец поднимал девочку на руки. Потом Ботель повернул коня. На стенах по-прежнему висели оружие и щиты. В книгах всё ещё оставались пустые строки. На дорогах всё ещё встречались люди, которым мир ничего не вернул.

Но рядом с одним именем писарь вечером написал: «вернулся».

Для одного дня этого было достаточно.

Поздней осенью Ботель сам поехал к месту, где закончился Крюкен. Не для нового расследования — основные показания уже были собраны, — а потому что несколько семей просили показать, где искать останки. Дорога заняла почти день. В лесу лежала мокрая листва, низкие места уже прихватывало ночью льдом. Людей было немного: два брата, писарь, трое местных, среди них женщина, потерявшая двух сыновей.

Она не плакала и почти не говорила. Только всё время спрашивала, правильно ли они едут. Ботель отвечал: да. У места боя оказалось труднее. Знакомые ориентиры изменились. Сломанное дерево убрали. Снег прошлого года давно исчез. Земля заросла травой. Там, где в памяти лежали десятки тел, теперь ветер шевелил сухие стебли.

— Здесь? — спросила женщина.

Ботель не был уверен.

— Примерно.

Она посмотрела на него так, будто слово «примерно» было оскорблением.

— Ты был.

— Был.

— Тогда где?

Он прошёл дальше. Вспоминал не землю, а крики, людей, направление бегства. Нашёл небольшую впадину. Там весной уже собрали часть останков. Несколько крестов стояли неровно. У других могил знаков не было.

Женщина опустилась на колени. Не знала, под каким холмом её сыновья. Возможно, вообще не здесь. Но осталась надолго.

Писарь тихо сказал Ботелю:

— Не стоило привозить.

— Она сама хотела.

— Теперь знает не больше.

Ботель посмотрел на женщину.

— Иногда человеку нужно место, даже если нет точной могилы.

Он не был уверен. Просто хотел, чтобы это было правдой.

На обратном пути остановились в маленьком дворе. Хозяин сначала не хотел пускать людей Ордена. Потом увидел женщину и открыл. Дали горячую воду, хлеб, место возле огня. Никто не говорил о том, кто был на чьей стороне. Война слишком долго требовала этот вопрос. На одну ночь его оставили снаружи.

Первую зиму после мира деревни переживали хуже, чем крепости. В крепости запас хотя бы считали. В дворе можно было только смотреть на пустой амбар и решать, какую корову продать до весны. Несколько семей пришли просить зерно в долг. Писарь предлагал записывать всё жёстко: сколько, кому, когда вернуть. Христиан поддержал, но потребовал не ставить одинаковый срок всем. У человека, потерявшего быков, нет смысла требовать вернуть зерно сразу после первого посева.

Так появился длинный список долгов, который выглядел почти как список погибших — те же имена, только вместо пустой строки стояли меры зерна.

Однажды Сурва пришёл вместе с Матвеем и увидел, как брат ставит знак под записью о семенном зерне.

— Теперь должник?

— Да.

— Христианину?

— Ордену.

Сурва хмыкнул.

— Разница?

Матвей посмотрел на него.

— Весной спросишь, когда будем сеять этим зерном.

Сурва больше не насмехался. Он помог донести мешок до телеги.

В дороге сказал:

— Долг тоже цепь.

— Да.

— Тогда почему взял?

— Потому что голод хуже цепи.

Сурва кивнул. В последнее время у них слишком часто оказывалось по два плохих ответа вместо одного хорошего.

Весной Ботель устроил встречу с несколькими командирами небольших отрядов, переживших Крюкен. Не суд и не совет. Он хотел услышать, что каждый собирается делать, если следующая капитуляция снова произойдёт среди людей, потерявших товарищей. Один сказал: приказать заранее держать пленных отдельно. Другой — назначить конкретных братьев отвечать за охрану. Третий признался, что в момент ярости никакой приказ не поможет, если командир сам не стоит рядом.

Ботель заставил писаря записать не вывод, а порядок: кто принимает оружие, кто ведёт пленных, кто отвечает за слова безопасного прохода. Молодой брат спросил:

— Ты думаешь, бумага остановит людей?

— Нет. Я думаю, отсутствие порядка точно не остановит.

Позже Христиан заметил, что Ботель изменился. Раньше маршал сначала думал, как выиграть столкновение. Теперь — что делать с людьми после. Это не сделало его мягче в бою. Скорее наоборот: он стал требовательнее к границе между боем и тем, что начинается после него.

Однажды он сказал Христиану:

— Самое опасное время — не когда человек ещё враг. А первые минуты после того, как уже не враг, но твои люди ещё не поняли.

Христиан запомнил. Через десять лет у Дурбе память вернётся к Ботелю другим путём, но пока никто не знал, сколько времени ему осталось.

К весне часть долгов вернули не зерном, а работой. Люди чинили дорогу, привозили лес, помогали в конюшнях. Христиан следил, чтобы работа считалась по заранее известной цене. Один брат предложил просто требовать столько дней, сколько потребуется.

— Нет.

— Почему? Они должны.

— Потому что тогда долг не закончится никогда.

— Закончится, когда отработают.

— Сколько?

Брат задумался.

Христиан показал на книгу.

— Вот поэтому сначала число.

Он всё чаще замечал, что новый порядок держится не только на великих договорах. На маленьких числах, которые кто-то должен не менять задним числом.

Когда первые поля зазеленели, люди начали возвращать зерно. Не все. Кто-то попросил отсрочку. Один человек исчез. Другой умер. Писарь ворчал, но Христиан чувствовал облегчение: обычные долги раздражали меньше, чем списки погибших.

Война действительно отступала. Не торжественно. Просто всё больше людей начинали злиться из-за урожая, а не из-за того, кто сжёг их двор два года назад.

ГЛАВА 19

НАСЛЕДСТВО

Пётр умер не на войне. После нескольких лет, когда смерть почти всегда приходила в рассказ вместе с копьём, пожаром или дорогой, это казалось странным. Он упал с крыши амбара, когда менял прогнившую балку. Сначала все решили, что отделался вывихом: нога опухла, но Пётр ругался и требовал поднять его, потому что дождь шёл к вечеру. На третий день начался жар. На пятый он перестал узнавать людей. Священник успел исповедовать и причастить его. На шестое утро Марта вышла из дома и сказала Вартису, что брат умер.

Вартис стоял у колоды с топором. Не бросил. Аккуратно положил на землю. Потом спросил:

— Дети знают?

— Эльза да. Павел спит.

Они оба посмотрели на окно. Восьмилетний мальчик ещё спал в комнате, где лежал отец. Марта не решалась будить.

Пётр был крещён и носил христианское имя давно, но старые родственники продолжали звать его Вилутом. На похоронах прозвучали оба. Священник сначала поморщился, потом ничего не сказал. У могилы стояли Марта, пятнадцатилетняя Эльза, маленький Павел, Вартис и люди из соседних дворов. В стороне — германский торговец Рудольф, которому Пётр был должен зерно и серебро. Его присутствие заметили все. Никто не сказал ничего до окончания молитвы.

После похорон спор начался с быка.

Вартис утверждал, что купил животное шесть лет назад за собственное серебро, ещё до того, как окончательно переселился к брату. Марта ответила: быка все эти годы кормили из общего хозяйства, пахали им общее поле, и если Вартис хочет забрать животное сейчас, пусть сначала отделит из земли шесть лет его работы, навоза и корма. Вартис сказал, что именно поэтому хозяйство и было общим. Марта спросила, почему тогда после смерти брата оно вдруг стало только его.

Эльза стояла у двери и слушала.

— Я не сказал «моё всё», — раздражённо ответил Вартис. — Я сказал: бык мой.

— Сегодня бык. Завтра поле.

— Поле рода.

— Дети не род?

Вартис замолчал. Он не был злым человеком и не пришёл отнимать дом у племянников. Именно поэтому спор оказался хуже простого. Если бы он был вором, его можно было выгнать. Но шесть лет Вартис жил рядом, работал с Петром, платил за железо, строил амбар, участвовал в покупке коня. В его памяти это действительно было хозяйство двух братьев. В памяти Марты — хозяйство мужа и семьи, которому младший брат помогал за долю урожая.

Обе памяти были честными.

Рудольф пришёл на следующий день.

Он принёс запись долга. Не маленький лист, а аккуратную книгу, где в строках стояли имена, количество зерна, серебро и сроки. Марта читать не умела. Вартис тоже. Эльза смотрела на знаки с таким недоверием, будто сама книга была ещё одним родственником, пришедшим за частью дома.

— Двадцать мер зерна и серебро, — перевёл писарь.

— Не может быть, — сказала Марта.

Рудольф поднял плечи.

— Записано.

— Он платил осенью.

— За другое.

— За это.

Рудольф открыл книгу ещё раз. Писарь нашёл отдельную помету. Пять мер. Потом ещё одну — серебро. Торговец объяснил, что второй платёж относился к покупке железа. Марта сказала, что железо Пётр оплатил мехами. Вартис вспомнил тот день и подтвердил. Рудольф начал злиться.

— Вы все теперь будете вспоминать лучше книги?

Эльза, до этого молчавшая, спросила:

— А кто писал книгу?

Торговец посмотрел на девочку.

— Я.

— Значит, книга помнит твоей рукой.

Писарь кашлянул. Вартис отвернулся, скрывая улыбку.

Дело пришлось разбирать официально.

Христиан приехал через два дня и сразу пожалел, что согласился участвовать. В доме было тесно. Марта сидела возле стены. Вартис — напротив. Рудольф держал книгу. Эльза стояла за матерью, Павел спал на лавке, потому что разговор затянулся после полудня. Возле двери ждали свидетели.

Писарь начал с описи. Дом. Амбар. Поле. Луг. Две коровы. Бык. Конь. Зерно. Инструменты. Две телеги, одна почти развалившаяся. Лесное пользование. Долг. Три улья. Вартис немедленно заявил, что один улей его. Марта сказала, что он прав. Это немного изменило тон.

— Ещё что твоё лично? — спросил Христиан.

Вартис назвал хороший топор, нож, два железных клина, седло и часть денег, которые он дал на покупку коня.

— Конь твой?

— Нет. Деньги мои были частью.

— Сколько?

Он назвал.

Свидетель подтвердил примерную сумму. Писарь записал.

Так спор перестал быть криком о всём сразу и распался на вещи. Это заняло больше времени, но люди начали слышать друг друга. Иногда право начиналось с того, что человеку позволяли сказать не «у меня отнимают», а «вот этот топор мой».

Труднее было с землёй.

Вартис считал её родовой. Пётр получил участок от отца, но братья всегда знали: младший тоже будет пользоваться, если останется рядом. Марта отвечала: именно пользоваться, не наследовать всё после смерти старшего. У Петра есть дети.

— Павлу восемь, — сказал Вартис. — Кто будет пахать?

— Ты, если хочешь долю.

— А если не хочу работать на мальчика?

— Тогда не работай.

— И что станет с полем?

Марта замолчала. Хороший вопрос не обязательно нравился той стороне, которая его слышит.

Эльза вмешалась:

— Я буду.

Вартис повернулся.

— Ты?

— Да.

— Через два года выйдешь замуж.

— Откуда знаешь?

— Потому что так бывает.

— А тебе сколько было, когда ты решил, что поле станет твоим?

Комната притихла.

Вартис медленно выдохнул. Он любил племянницу. Именно поэтому вопрос ударил точнее.

Христиан попросил сделать перерыв. Вышел во двор. Писарь последовал.

— Если решим по Христбургским условиям, дочь имеет право, — сказал тот.

— Я знаю.

— Тогда зачем тянуть?

Христиан посмотрел на поле за домом. Полоса шла к лесу. Небольшое хозяйство. Если отдать всё детям и выгнать Вартиса, хозяйство может развалиться за год. Если отдать Вартису, дети потеряют наследство, которое договор как раз обещал защищать.

— Потому что право на землю и способность её пахать — не одно.

— Запишем опекуна.

— Кого?

Писарь посмотрел в сторону дома.

Оба подумали о Вартисе.

— Он не согласится быть слугой собственного племянника, — сказал Христиан.

— Тогда назовём иначе.

— Вот зачем ты здесь.

Писарь не улыбнулся.

Решение вырабатывали до вечера. Земля и дом остаются наследством детей Петра. Марта распоряжается хозяйством, пока Павел мал. Эльза сохраняет свою долю и не теряет её автоматически после замужества. Вартис получает признание личных вещей, доли денег, вложенных в коня, и право остаться в хозяйстве на оговорённых условиях: его труд оплачивается долей урожая; если он уйдёт, забирает своё имущество, но не землю детей. Поле не делят физически, потому что дробить его сейчас значит ослабить всех.

Вартис слушал мрачно.

— Значит, я шесть лет работал и ничего не получил?

— Получал урожай, жил в доме и остаёшься с признанным вкладом, — сказал Христиан. — Если хочешь требовать больше, назови, что именно вложил.