Под черным крестом. Книга Вторая. Земля непокорённых

— Помочь?

— Если умеешь.

Христиан взялся за другой конец доски.

Церковь стояла за спиной и звонила к вечерней молитве.

ГЛАВА 21

НОВЫЕ СОСЕДИ

Фогели приехали весной на трёх телегах, и Матвей сначала решил, что люди не переселяются, а пытаются перевезти с собой всю прежнюю жизнь. На первой лежали железные части плуга, два сундука, разобранная кровать, мешки с зерном, посуда, связки инструмента и несколько досок, которые Генрих Фогель, по словам жены, настоял взять потому, что «такой древесины здесь всё равно не будет». На второй под навесом сидели женщины и дети. На третьей везли бочки, железо, верёвки и молодую корову, которая возражала против всего предприятия громче людей.

Мать Гертруды начала жаловаться ещё до того, как телеги остановились. Дорога плохая. Ветер хуже. Земля плоская. Домов нет. Люди говорят непонятно. Переводчик попытался смягчить. Матвей услышал интонацию и попросил перевести всё.

Старуха посмотрела на него с уважением.

— Хоть один не делает вид, что здесь хорошо.

Генрих покраснел. Гертруда закатила глаза. Дети засмеялись, хотя не поняли слов.

Так началось соседство.

Участок Генриху измерили заранее. Грамота была настоящей, печать на месте, границы описаны настолько точно, насколько вообще можно описать землю человеку, который её не видел. Проблема обнаружилась на второй день: через середину участка проходил старый путь к ручью. Не дорога для телег — полоса утоптанной травы, по которой местные дворы гнали скот к воде.

Генрих посмотрел на неё и сказал:

— Это не дорога.

Матвей ответил через переводчика:

— Для тебя.

— В грамоте нет.

— Коровы грамоту не читали.

Генрих рассердился. Он не приехал воровать чужой путь. Но за землю заплатил дорогой, переселением, обязательствами и годами будущих платежей. Ему обещали участок. Теперь первый же сосед говорит, что часть не принадлежит ему так, как написано.

Христиан приехал с писарем. Прошёл по границе. След был очевиден. Генрих предложил отвести скот левее. Матвей показал низину: весной там вода. Генрих не поверил.

Через четыре дня пошёл дождь.

Корова Фогелей решила спор лучше любого суда. Гертруда погнала её к воде новым путём, животное провалилось в размокшую низину почти по брюхо. Генрих, Матвей и два мальчика вытаскивали верёвкой. Корова кричала, старуха кричала ещё громче, Гертруда ругалась сразу на двух языках, хотя знала прусских слов меньше десяти.

Когда животное наконец оказалось на твёрдой земле, Матвей спросил:

— Теперь?

Генрих вытер грязь со щеки.

— Теперь.

Старый проход оставили. Участок пересчитали и компенсировали другой полосой. Генрих был недоволен потерей удобного прямоугольника. Местные — тем, что вообще пришлось доказывать очевидное. Писарь сказал, что если все стороны недовольны, решение, вероятно, близко к справедливому. Христиан попросил никогда больше не повторять эту глупость.

Через два дня Генрих пришёл к Матвею просить помощи поднять балки.

Матвей работал на поле. Посмотрел на небо. Дождь к вечеру. Если соседи не закроют крышу хотя бы частично, всё внутри намокнет.

Он пошёл.

Дом Фогелей строили иначе, чем местные. Не радикально иначе — дерево везде дерево, дождь везде дождь, — но соединения, форма крыши, внутреннее расположение удивляли. Генрих гордился хорошим топором. Дал Матвею попробовать. Матвей молча передал свой нож. Оба по очереди оценили инструмент другого. Первый разговор без переводчика состоялся на языке железа.

Гертруда и жена Матвея понимали друг друга ещё хуже. Ситуацию исправила неправильно поставленная балка. Обе женщины одновременно увидели, что мужчины собираются закрепить её криво. Гертруда закричала мужу. Жена Матвея — своему. Мужчины сначала спорили, потом проверили и обнаружили, что женщины правы. Те засмеялись так одинаково, что перевод не требовался.

Через неделю Гертруда принесла творог. В ответ получила яйца. Ни одна не знала, подарок это или обмен. Через месяц перестали считать.

Дети решили вопрос ещё быстрее. Конрад нашёл деревянную лодку сына Матвея и решил, что она ничья. Завязалась драка. Оба получили по затрещине. На следующий день сын Матвея сам принёс лодку к Фогелям и поставил перед Конрадом. Через два часа они уже вместе запускали её по ручью. Первые немецкие слова, которые дети выучили друг у друга, были не молитвами и не названиями инструментов.

Матвей узнал одно из них от собственного сына и долго пытался понять, откуда. Генрих услышал и покраснел.

— Не от Конрада.

— От кого?

Оказалось, от работника, который чинил ограду.

С этого дня Матвей понял, что язык придёт в дом раньше, чем он успеет решить, нравится ли ему это.

Первые месяцы Фогелей начались ещё до приезда — в дороге. Генрих позже рассказывал Матвею об этом уже без переводчика, пользуясь жестами и теми словами, которые оба успели выучить. Сначала продали часть вещей в Силезии, потому что три телеги не вмещали всё. Гертруда плакала из-за сундука матери. Потом пришлось бросить сломанное колесо и купить другое в незнакомом месте дороже. Один ребёнок заболел. Несколько ночей спали в чужих сараях.

— Почему всё-таки поехал? — спросил Матвей.

Генрих долго искал слова.

— Там… — он показал рукой далеко. — Земля мало. Братья. Дети. Здесь — обещали.

— Обещали хорошо?

Генрих рассмеялся.

— Очень хорошо.

Оба посмотрели на перекошенную изгородь.

Теперь можно было смеяться.

Это изменило отношение Матвея. До разговора он видел переселенца как человека, которому Орден дал то, что могло принадлежать местным. После понял: Генрих тоже не ехал из богатства в ещё большее богатство. Он покинул место отца, потому что не видел там будущего детям. Это не делало выдачу земли справедливой автоматически. Но делало человека внутри грамоты живым.

Лето оказалось сухим.

Ручей мелел. Генрих выкопал канаву к огороду. Сначала никто не возражал. Потом ниже по течению лужа, где поили скот, стала превращаться в грязное пятно. Местные засыпали канаву. Генрих раскопал. Ночью засыпали снова.

На третий раз он пришёл к Матвею и потребовал объяснить, кто делает. Матвей ответил, что не знает. Это было почти правдой. Знал, кто способен, но не видел.

— Вода идёт через мою землю.

— Потом через нашу.

— Она всё равно уходит.

— Теперь меньше.

Без переводчика разговор закончился бы раньше. С переводчиком стал хуже, потому что каждый смог точно понять, насколько другой сердит.

Христиан приехал. Измерить влияние канавы точно никто не мог. Засуха сама уменьшала воду. Но связь была очевидна. Решили ставить метку на камне ниже по течению. Канаву открывать после вечернего водопоя и закрывать до утра. Если уровень ниже черты — не открывать вообще.

Первые недели работало.

Потом Генрих уснул.

Утром вода в лужине стояла ниже метки. Один хозяин привёл корову, животное пыталось пить грязь. Мужчина пошёл к Фогелям с таким лицом, что Гертруда спрятала детей в доме. Генрих вышел, посмотрел на корову и не стал спорить. Сам засыпал часть канавы и уменьшил поток.

Вечером принёс Матвею железный клин для дерева.

— Зачем?

Генрих не знал нужного слова. Показал на ручей. Потом на себя. Потом развёл руками.

Матвей понял. На следующий день отнёс ему сушёное мясо.

Жена спросила:

— Зачем?

— Сосед.

Слово прозвучало раньше, чем Матвей успел подумать.

Осенью дети нашли диких пчёл. Дерево стояло на участке Фогелей, но раньше туда ходили местные. Два мальчика объявили находку своей. Дочь Матвея заявила, что это она отправила их в лес, значит, часть мёда принадлежит ей. Лиза утверждала, что именно она первой увидела пчёл. Проверить ничего было невозможно.

Тулве приехал как раз в день спора. Выслушал.

— Чьи пчёлы?

— Дикие, — сказал Христиан.

— Тогда спросите у них.

Никто не оценил.

Тулве вздохнул. Дерево признано на участке Фогелей — значит, хозяину большая часть. Люди, которые нашли, получают долю. Дети — по куску сот, чтобы перестали орать. Дочь Матвея потребовала столько же. Лиза тоже.

— Почему девочки? — спросил Конрад.

Гертруда ответила ему так быстро, что переводчик не успел. Конрад больше не спрашивал.

Вечером весь двор пах мёдом. Старуха Фогелей впервые сказала, что в этой земле есть хоть что-то хорошее.

Зима проверила дом лучше лета. Крыша протекала в двух местах. Из одной стены тянуло. Молодая корова заболела. Старуха заболела ещё сильнее. Начался жар, кашель, слабость. Генрих хотел послать за человеком из орденского двора. Матвей привёл местную женщину, крещёную прусску, которая знала, как ухаживать за больными.

Старуха отказалась пить отвар, потому что не понимала, что ей дают. Гертруда заставила. Потом женщина растирала грудь, меняла воду, велела не держать помещение слишком жарким. Три ночи сидели по очереди.

Старуха выжила.

Через неделю снова жаловалась на ветер.

Матвей пришёл проведать. Она увидела женщину, которая лечила, и впервые поздоровалась с ней раньше, чем с германскими соседями.

Гертруда заметила и улыбнулась.

Весной приехали ещё две семьи.

Вот тогда Матвей по-настоящему испугался.

Не людей. Кольев.

Человек Ордена размечал новую улицу, общий колодец, участки, проход, место для выгона. Дерево вбивали в землю, и каждый кол говорил: здесь будет иначе не на один сезон.

Матвей подошёл к Христиану.

— Сколько?

— Что?

— Семей.

— Не знаю.

— Пять? Десять? Двадцать?

— Не знаю.

— Когда остановятся?

Христиан посмотрел на колья.

Ответа не было.

Позже приехал Диетрих. Выслушал споры о «свободной земле». Поселенцы были нужны: крепости требовали зерна, дороги — ремесла, рынки — людей. Но выражение «свободная земля» раздражало его всё больше. На бумаге свободной оказывалась полоса, где никто не жил постоянно, но косили сено. Лес без дома мог быть местом, где несколько семей брали строительное дерево. Пустой берег — местом сетей.

Он приказал перед каждой новой выдачей спрашивать не только о записанной собственности, но и о пользовании. Пастбище. Вода. Сенокос. Путь. Лес. Рыбалка.

Писарь возразил:

— Всё не запишем.

— Значит, хотя бы ошибаться будем реже.

Матвей услышал и впервые подумал, что Диетрих тоже учится у земли.

Вторые семьи приехали хуже подготовленными. Один мужчина рассчитывал, что получит готовый дом. Когда увидел колья и лес, устроил скандал. Его жена молча взяла топор и начала обрубать ветки. Через час муж присоединился.

Другая семья привезла мельничные инструменты и сразу заинтересовала всех. Ручной труд на зерне отнимал слишком много времени. Начались разговоры о небольшом устройстве на воде. Тут же возник спор: кто имеет право менять течение ручья?

Матвей услышал и сказал Генриху:

— Теперь твоя очередь объяснять про воду.

Фогель засмеялся.

Проект отложили до следующего года, потому что ручей оказался слишком слабым для того, что предлагал мастер. Но сама идея показала: переселенцы приносили не только рты и документы. Инструмент, привычки, способы работы, иногда полезные всем.

Местные, в свою очередь, знали землю лучше. Где сеять. Где вода стоит. Какие зимы бывают. Какой лес рубить не стоит. Соседство превращалось в обмен знаниями медленнее, чем враждой, но прочнее.

К лету Генрих собрал первый хороший урожай. Матвей помог молотить день. Через неделю Фогель пришёл к нему и работал до темноты. Никто не договаривался о расчёте.

Вайсбут увидел поселение осенью.

Он остановил коня далеко от домов. Гиртас спросил, почему не едет ближе. Вайсбут показал: колодец, крыши, огороды, германские и прусские дети, Генрих рядом с Матвеем. Старый ответ был прост: пришли, забрали, надо сжечь.

Теперь он видел другое. Если поджечь ночью дом Фогелей, внутри будут трое детей, женщина и старуха, которая ничего у него не отнимала. Если оставить, через десять лет здесь может стоять двадцать домов. Два решения казались неправильными по-разному.

Матвей заметил его и подошёл.

— Не войдёшь?

— Зачем?

— Пиво есть.

Вайсбут посмотрел на Генриха.

— У него?

— У меня.

Вайсбут всё-таки слез с коня.

За столом было неловко. Генрих знал Вайсбута по рассказам. Вайсбут знал, откуда тот приехал. Разговаривали через Матвея. Сначала о лошадях. Потом о зерне. Потом Генрих рассказал, что в Силезии у него не было земли, которой хватило бы детям. Здесь дали возможность.

Вайсбут спросил:

— А если для твоих детей землю взяли у других?

Генрих ответил после перевода:

— Тогда это плохо. Но я приехал туда, что мне показали.

— Значит, если тебе показывают чужой дом, войдёшь?

Генрих покачал головой.

— Поэтому я спорил за дорогу.

Матвей переводил медленно. Вайсбут не нашёл удобного врага.

Когда они уезжали, Гиртас сказал:

— Пиво плохое.

— Нормальное.

— Я пытаюсь помочь тебе ненавидеть.

Вайсбут засмеялся.

Первый общий праздник урожая произошёл случайно. Генрих закончил молоть. Матвей помогал. Потом пришли ещё двое соседей. Гертруда принесла еду. Кто-то достал пиво. К вечеру собрались семьи.

Старые прусские песни никто из германцев не понимал. Потом один переселенец запел свою. Слова не понимали уже местные. Дети слушали обе и пытались повторять припевы.

Вайсбут в тот день не был. Сурва был.

Он сидел у края стола, смотрел на смешанную компанию и сказал Матвею:

— Через двадцать лет никто не вспомнит, кто первый пришёл к кому.

— Это плохо?

— Не знаю.

— Ты сегодня удивляешь.

— Я иногда умею.

Сурва показал на детей.

— Только пусть помнят имена дедов.

Матвей кивнул.

В этом они были согласны.

К зиме поселение получило официальное имя. Писарь произносил его с гордостью. Местные называли место по старому ручью. Генрих употреблял оба варианта. Дети — какой попадётся.

Между домом Матвея и Фогелями появилась колея. Никто не планировал. Сначала бегали дети. Потом женщины. Потом телеги. В одном месте вода размывала землю. Генрих положил хворост в одну колею. Матвей — в другую.

Христиан остановился однажды.

— Кто разрешил дорогу?

Матвей не понял шутки.

— Там они. Здесь мы.

Этого оказалось достаточно.

Христиан поехал дальше и не стал объяснять себе, что означает новая дорога. В последнее время слишком многое росло без приказа. Возможно, именно поэтому росло лучше.

Следующей весной выяснилось, что официальное имя поселения никто не использует одинаково. Писарь сердился. Генрих произносил одно. Местные — старое название ручья. Дети сокращали оба.

Однажды писарь потребовал:

— Нельзя жить в месте, которое каждый называет иначе.

Тулве ответил:

— Можно. Люди жили так до писарей.

Писарь хотел возразить, но не нашёл исторического примера, где это было бы невозможно.

Так место получило сразу несколько имён. В книге — одно. В речи — больше.

Через несколько лет Генрих впервые получил письмо из Силезии. Писарь прочёл. Старший брат умер. Землю разделили между оставшимися. Мать Генриха спрашивала, вернётся ли он когда-нибудь.

Генрих сидел долго. Матвей пришёл вечером и увидел письмо на столе.

— Плохое?

Генрих объяснил как смог.

— Поедешь?

— Нет.

— Почему?

Фогель показал вокруг. Дом. Огород. Детей.

— Здесь.

Матвей понял: переселенец перестал быть человеком, который временно приехал за землёй. У него появился новый дом, за который он теперь тоже будет держаться.

— А мать?

Генрих опустил глаза.

— Далеко.

Матвей не нашёл ответа. Он всю жизнь жил рядом с могилами своих. Впервые подумал о цене переселения не для того, кто получает участок, а для родителей, оставшихся за сотни дорог.

Через месяц Генрих отправил ответ и деньги. Писарь написал по его словам. Матвей стоял рядом и заметил, как тот несколько раз просит изменить одну фразу. Хотел, чтобы мать не подумала, будто он забыл.

Земля могла стать новой родиной. Это не означало, что старая перестала болеть.

ГЛАВА 22

ДВА ЯЗЫКА

Первым немецким словом, которое сын Матвея произнёс без ошибки, оказалось ругательство.

Он сказал его возле сарая так уверенно, что Генрих Фогель остановился с охапкой досок. Матвей тоже услышал. Оба посмотрели на мальчика. Тот сразу понял, что слово имеет больший вес, чем предполагал, и попытался сделать вид, будто говорил не он.

— Конрад? — спросил Матвей.

Генрих покачал головой. Провели короткое расследование. Выяснилось: слово мальчик услышал от германского работника, который ударил молотком по пальцу. Дочь Матвея объяснила всё быстрее взрослых.

Отец повернулся к ней.

— Ты давно понимаешь?

Она пожала плечами.

— Немного.

— Сколько?

— Когда медленно. Лизу лучше. Она нормально говорит.

Генрих засмеялся после перевода. Матвей почувствовал себя старым рядом с собственными детьми.

До этого чужая речь была для него инструментом. Он знал слова дороги, суда, торговли: вода, мешок, долг, земля, свидетель, стой, сколько. Этого хватало, чтобы не потеряться. Дети не признавали такого разделения. Они брали слово там, где оно было удобнее, и не спрашивали, кому оно принадлежит.

Жена Матвея сказала вечером:

— Если хочешь, чтобы они говорили по-нашему, говори с ними.

— Я говорю.

— Ты в основном спрашиваешь, сделана ли работа.

— А что ещё?

Она посмотрела так, что вопрос пришлось снять.

Через несколько недель язык перестал быть забавой.

Спор начался из-за телёнка.

Германский поселенец по имени Рудгер утверждал, что купил животное у прусса Ликко. Деньги передал при свидетелях. Ликко отвечал: телёнка дал на время, пока корова Рудгера кормит плохо; деньги были платой за пользование и корм.

Оба употребляли слово, которое переводчик прежде передавал одинаково. Свидетели слышали разговор, но знали второй язык плохо. Рудгер кричал, что заплатил цену. Ликко — что никогда не продал бы единственного хорошего телёнка перед зимой.

Христиан несколько раз заставлял их повторить фразы в том виде, как они звучали тогда. Ничего не помогло.

У двери стоял двенадцатилетний сын Ликко. Скучал. Потом сказал что-то отцу. Все повернулись.

— Что?

Мальчик объяснил: Рудгер в тот день спросил, может ли «взять» телёнка до весны. Ликко ответил — да, если заплатит. Рудгер произнёс слово, которое в его речи могло значить «забрать за плату», а Ликко понял «держать у себя». Мальчик играл с детьми переселенцев и слышал обе формы чаще взрослых.

— Почему раньше молчал? — спросил отец.

— Думал, вы понимаете.

Самая неприятная часть спора заключалась именно в этом.

Телёнка вернули Ликко. Часть денег оставили Рудгеру как ошибочно уплаченную цену, часть — Ликко за корм и время. Никто не был счастлив. Зато после этого на рынке слово «продать» стали произносить с такой демонстративной чёткостью, что над Рудгером смеялись ещё месяц.

Христиан понял другое: переводчик получает слишком много власти. Человек произносит десять слов, переводчик может сделать девять, двенадцать, смягчить угрозу или превратить сомнение в обещание.

Он рассказал Диетриху. Тот спросил:

— Что предлагаешь?

— В важных делах двоих.

— Дорого.

— Дешевле войны из-за слова.

Диетрих согласился. Писари возненавидели новое правило сразу. Два переводчика иногда полчаса спорили о значении одной фразы. Но человек хотя бы слышал, что именно записывают от его имени.

Сурва заметил перемены позже всех и поэтому сильнее.

Он приходил не каждый день. Однажды остановился за домом Матвея и услышал детей. Сын брата говорил по-прусски, Конрад отвечал смесью, Лиза по-немецки, дочь Матвея переводила младшим. Сурва простоял минуту, потом зашёл в дом мрачный.

За ужином начал спрашивать племянника названия вещей. Дерево. Ручей. Часть плуга. Старая дорога. Мальчик отвечал. На одном слове употребил германское.

— Не так, — сказал Сурва.

— Генрих так говорит.

— Генрих не твой отец.

Матвей поднял глаза.

— Не начинай.

— Я учу.

— Нет. Ты пугаешь.

— Потом будет поздно.

Жена Матвея ударила ложкой по столу.

— Если вы сейчас начнёте спорить, я буду говорить так, чтобы никто из вас не понял.

Сурва засмеялся первым. Напряжение ушло, но вопрос остался.

Позже братья вышли к ограде.

— Я не хочу запрещать ему чужие слова, — сказал Сурва.

— Тогда чего?

— Чтобы свои слышал не реже.

Матвей раздражённо:

— Это всё?

— А что ты ждал? Что я предложу вырвать ему язык?

Матвей промолчал. Совет был прост, поэтому особенно неприятен: ответственность лежала не на Фогелях, а на нём.

С этого дня он начал рассказывать детям больше. Не учить списки слов. Истории. Как отец называл лес. Где они с Сурвой ловили рыбу. Как мать ругала их одним выражением, которое детям показалось смешным. Почему один ручей называется так, а не иначе. Иногда Матвей не знал происхождения названия и честно говорил: не знаю.

Язык возвращался вместе с памятью.

Генрих делал то же по другую сторону ручья. Его мать заставляла внуков слушать рассказы о Силезии. О реке, церкви, соседях, зимах, которые, по её словам, были «настоящими, а не этой сырой мерзостью». Конрад скучал. Лиза задавала вопросы. Петер засыпал. Но слова звучали.

Оба дома, не сговариваясь, начали защищать прошлое не запретом, а рассказом.

Третий язык принёс священник.

Латынь звучала в службе давно, но теперь он предложил учить нескольких детей чтению. Матвей спросил, зачем его сыну читать. Священник ответил:

— Чтобы читать.

— Это я понял. Зачем?

Жена вмешалась:

— Каждый раз, когда тебе показывают грамоту, ты зовёшь писаря.

Матвей посмотрел на неё.

— Ты сегодня решила быть против меня?

— Нет. Сегодня ты сам справляешься.

Сына отдали учиться.

Первые недели он ненавидел буквы. Потом однажды писарь показал ему запись о семье. Мальчик узнал собственное имя. Потом имя отца.

— Здесь ты.

Матвей смотрел на знаки, которые сам не мог прочитать.

— Откуда знаешь?

— Потому что выучил.

Гордость пришла вместе с тревогой. Сын уже мог видеть то, что отец должен был просить прочесть. Через несколько лет мальчик сможет знать содержание документа раньше взрослого Матвея.

Вечером Матвей рассказал Сурве.

Тот спросил:

— На каком языке читает?

— Пишут по-латыни.

— Значит, ещё один.

— Да.

Сурва задумался.

— Пусть учит.

Матвей удивился.

— Я думал, будешь против.

— Почему? Если они пишут нашу землю, лучше пусть хоть кто-то из наших умеет читать.

Уроки чтения быстро превратились в отдельную маленькую войну между детьми и писарем. Он привык к взрослым, которые приходили с делом и боялись книги. Дети книги не боялись. Они скучали.

Один мальчик рисовал на полях рожицу. Лиза Фогель читала медленнее, но аккуратнее. Сын Матвея угадывал слово по первой букве и часто ошибался. Дочь Матвея запоминала быстрее всех и вскоре начала помогать младшим.

Писарь однажды сказал Матвею:

— Девочку надо учить дальше.

Матвей насторожился.

— Зачем?

— Потому что умеет.

— И что потом?

— Не знаю. Читать будет.

Жена Матвея услышала.

— Этого мало?

Он посмотрел на неё и понял, что снова проиграл до начала спора.

Дочь продолжила.

Через год она могла читать простые записи и считать лучше отца. Это изменило домашнюю власть незаметно. Матвей приносил с рынка запись и спрашивал дочь. Сначала смущался. Потом привык.

Сурва увидел однажды.

— Теперь ребёнок объясняет тебе, что написал Орден?

— Да.

— Хорошо.

Матвей ожидал насмешки.

— Почему хорошо?

— Потому что раньше объяснял чужой взрослый.

Опасность переводчика проявилась в одном судебном деле. Молодой человек, знавший оба языка, переводил жалобу старого прусса на германского ремесленника. Христиан заметил странность: жалобщик говорил долго и сердито, перевод получался коротким и почти спокойным.

Попросили второго переводчика.

Выяснилось: первый смягчал. Не из злобы. Он боялся, что резкие слова приведут к наказанию старика.

— Я хотел помочь.

Христиан ответил:

— Ты изменил его слова.

— Но смысл…

— Чей смысл?

Человек замолчал.

Старик, узнав, что его ругань переводили приличнее, рассердился сильнее на переводчика, чем на ремесленника.

После этого в важных делах стали сначала предупреждать: переводить не «лучше», а точнее. Если человек ругается — сказать, что ругается. Если сомневается — не превращать в согласие.