
Полная версия:
Под черным крестом. Том 2. Книга 2. Земля непокорённых.
— Был.
Священник закрыл лицо ладонью.
— Иногда вы хотите от нас ответа, которого у меня нет.
Матвей сел напротив.
— Тогда скажи «нет».
— Священнику трудно говорить, что он не знает.
— Земледельцу тоже. Но урожай от этого не растёт.
Священник усмехнулся сквозь усталость.
Это была их первая почти дружеская беседа.
Церковь достраивали всё лето. Появилась крыша. Потом дверь. Потом небольшой алтарь. У священника возник собственный огород. И новая война — теперь из-за содержания.
Сколько зерна получает священник? Кто привозит дрова? Может ли держать скот на общем выгоне? Тулве снова оказался рядом и потребовал записать точное количество животных.
— Стыдно торговаться с человеком Божьим, — сказал один поселенец.
— Через десять лет придёт другой и скажет, что прежний держал десять коров, — ответил Тулве.
Священник посмотрел на него.
— Я не хочу десять.
— Поэтому и запишем одну.
В конце закрепили одну корову и одну лошадь, определённую долю зерна и обязанность нескольких дворов помогать с дровами. Священник поставил подпись. Тулве не умел писать и оставил знак как свидетель.
— Ты доволен? — спросил Христиан.
— Когда человек и корова записаны отдельно, всегда спокойнее.
Осенью возле церкви возник спор о старом обычае. Несколько семей принесли еду на поминовение умерших и оставили часть возле могил. Священник увидел и потребовал убрать: ему показалось, что это прежнее жертвоприношение.
Лаппе ответил:
— Мы едим и помним.
— Зачем оставляете?
— Так делали.
— Кому?
Старик пожал плечами.
Священник подозревал языческий смысл, старик не собирался объяснять то, что сам воспринимал как привычку. Начался спор.
Матвей вмешался:
— Если хочешь запретить, сначала узнай, что именно.
— А если они сами не знают?
— Тогда, может, и ты не знаешь, что запрещаешь.
В конце договорились: еду не оставлять как дар мёртвому, но совместную трапезу после поминовения никто не запрещает. Старики ворчали. Священник тоже.
Через год обычай изменился. Не исчез. Люди приносили еду, ели вместе, рассказывали об умерших. Часть прежнего смысла ушла, часть сохранилась в форме. Христиан понял, что обращение редко происходит как замена одной вещи другой. Чаще старая привычка меняет содержание так медленно, что спорящие стороны успевают умереть раньше, чем договорятся, когда именно это случилось.
Колокол приехал осенью. Небольшой, совсем не тот, который мог бы висеть в большой городской церкви. Его привезли на телеге, завёрнутым в ткань. Дети бежали следом. Взрослые пытались делать вид, что ничего особенного.
Когда ударили впервые, звук оказался шире постройки. Он прошёл над полями, по дороге, через луг, достиг дворов, откуда самой церкви не было видно.
Тулве стоял у телеги.
— Теперь слышно, что вы здесь.
Христиан посмотрел на стену поселения.
— До этого не было видно?
— Стену видит тот, кто подошёл. Колокол слышит тот, кто не собирался.
Вайсбут услышал его далеко от дороги. Остановил коня. Гиртас спросил, что случилось.
— Церковь.
— Где?
Вайсбут показал направление.
— Сжечь? — спросил Гиртас, не совсем шутя.
Вайсбут долго слушал второй удар.
— Матвей ходит туда.
— И?
— И другие наши.
Гиртас понял. Чужая церковь уже была частью жизни тех, кого они считали своими. Поджечь её означало поджечь не только символ чужой власти.
Они поехали дальше.
Однажды в церковь пришёл человек, которого никто не видел на службе прежде. Некрещёный. Сел у двери. Священник заметил, но не подошёл до конца. После спросил через Матвея, зачем тот пришёл.
— Послушать.
— Хочешь креститься?
— Я сказал: послушать.
Священник хотел продолжить вопросы. Матвей покачал головой.
Человек приходил ещё три раза, всегда стоял сзади и уходил первым. Потом перестал. Через несколько месяцев снова появился — на похоронах родственника.
Священник спросил Христиана:
— Я сделал что-то не так?
— Возможно, ничего.
— Он же приходил.
— И ушёл.
— Значит, надо было говорить больше.
— Или меньше.
Священник раздражённо:
— У тебя всегда два ответа.
— Потому что человек не обязан сообщать, какой ему нужен.
Этот случай изменил священника. С тех пор, если незнакомый стоял у двери, он не задавал вопрос о крещении сразу. Иногда человек возвращался. Иногда нет. Церковь училась не только строить стены и правила, но и оставлять дверь открытой без требования войти немедленно.
Зимой умер Кайм — тот самый хозяин, который весной не отдал засеянное поле. Лихорадка взяла его быстро. Его похоронили у церкви, которую в итоге построили не на его ржи. Священник говорил над могилой. Сурва неожиданно вошёл внутрь на службу.
Матвей заметил. После похорон ничего не сказал. Только вечером, когда они остались вдвоём, Сурва предупредил:
— Не начинай.
— Не начал.
— Если когда-нибудь войду сам, хочу, чтобы это было моё решение.
— Хорошо.
— Просто?
— Просто.
Сурва некоторое время смотрел на брата, будто ждал ловушки. Не нашёл.
Первую зиму церковь встретила холодно. Через щели тянуло. Во время службы дети сбивались ближе друг к другу. Священник требовал дров больше, чем было записано. Тулве услышал и напомнил про договор.
— Я замёрзну.
— Тогда записывать надо было больше.
— Ты предлагаешь священнику замёрзнуть из-за строки?
— Предлагаю прийти и сказать, почему нужно изменить строку.
Христиан рассмеялся.
Пришлось собирать дворы и менять условие. Зима оказалась холоднее обычного, расход дров вырос. Люди согласились добавить, но только на этот год. Писарь отметил.
Священник спросил Тулве:
— Теперь доволен?
— Очень. Ты получил дрова, а следующий не сможет сказать, что всегда получал вдвое больше.
— Ты когда-нибудь думаешь о душе?
— Когда цена соли хорошая.
Священник впервые рассмеялся вместе с ним.
К Пасхе церковь уже выглядела обжитой. Не богатой. Стены потемнели от дыма, на полу лежали доски, возле двери висела мокрая одежда. Дети знали, где можно стоять, чтобы священник не видел, как они толкаются.
Сурва в этот день снова остался снаружи. Но не ушёл. Слушал. После службы помог старухе спуститься с мокрой ступени.
Матвей ничего не сказал.
Позднее Сурва сам начал спрашивать о некоторых христианских праздниках — не потому, что собирался креститься, а потому что хотел понимать, почему брат в определённые дни не ест мясо и почему дети учат новые молитвы.
— Вот видишь, — однажды сказал Матвей.
— Что?
— Интересуешься.
— Интересуюсь, когда ты перестанешь быть занудой.
Разговор закончился.
Через два года дети, родившиеся после начала строительства, уже не знали времени без колокола. Они ориентировались по нему, хотя часть семей оставалась некрещёной. Колокол звонил, когда начиналась служба, когда умер человек, иногда когда требовалось собрать людей. Он стал не только церковным звуком, но и частью времени поселения.
Возле дороги появились два дома. Потом навес, где продавали хлеб. Один человек торговал свечами. Священник сначала сердился на рынок перед дверью, потом обнаружил, что масло там дешевле, чем у приезжего купца, и перестал жаловаться так громко.
Старые липы остались. Старые могилы тоже. Новую дорогу провели в обход. Рожь на поле Кайма убрали в тот год до последнего снопа.
Христиан однажды остановился на дороге и оглянулся: церковь, кладбище, старые могилы, липы, несколько домов, корова священника, дети, рынок. Он не стал формулировать для себя, что всё это значит. За последние годы он слишком часто ловил себя на желании объяснить жизнь одной фразой.
Вместо этого подошёл к человеку, который чинил перекосившуюся калитку.
— Помочь?
— Если умеешь.
Христиан взялся за другой конец доски.
Церковь стояла за спиной и звонила к вечерней молитве.
ГЛАВА 21
НОВЫЕ СОСЕДИ
Фогели приехали весной на трёх телегах, и Матвей сначала решил, что люди не переселяются, а пытаются перевезти с собой всю прежнюю жизнь. На первой лежали железные части плуга, два сундука, разобранная кровать, мешки с зерном, посуда, связки инструмента и несколько досок, которые Генрих Фогель, по словам жены, настоял взять потому, что «такой древесины здесь всё равно не будет». На второй под навесом сидели женщины и дети. На третьей везли бочки, железо, верёвки и молодую корову, которая возражала против всего предприятия громче людей.
Мать Гертруды начала жаловаться ещё до того, как телеги остановились. Дорога плохая. Ветер хуже. Земля плоская. Домов нет. Люди говорят непонятно. Переводчик попытался смягчить. Матвей услышал интонацию и попросил перевести всё.
Старуха посмотрела на него с уважением.
— Хоть один не делает вид, что здесь хорошо.
Генрих покраснел. Гертруда закатила глаза. Дети засмеялись, хотя не поняли слов.
Так началось соседство.
Участок Генриху измерили заранее. Грамота была настоящей, печать на месте, границы описаны настолько точно, насколько вообще можно описать землю человеку, который её не видел. Проблема обнаружилась на второй день: через середину участка проходил старый путь к ручью. Не дорога для телег — полоса утоптанной травы, по которой местные дворы гнали скот к воде.
Генрих посмотрел на неё и сказал:
— Это не дорога.
Матвей ответил через переводчика:
— Для тебя.
— В грамоте нет.
— Коровы грамоту не читали.
Генрих рассердился. Он не приехал воровать чужой путь. Но за землю заплатил дорогой, переселением, обязательствами и годами будущих платежей. Ему обещали участок. Теперь первый же сосед говорит, что часть не принадлежит ему так, как написано.
Христиан приехал с писарем. Прошёл по границе. След был очевиден. Генрих предложил отвести скот левее. Матвей показал низину: весной там вода. Генрих не поверил.
Через четыре дня пошёл дождь.
Корова Фогелей решила спор лучше любого суда. Гертруда погнала её к воде новым путём, животное провалилось в размокшую низину почти по брюхо. Генрих, Матвей и два мальчика вытаскивали верёвкой. Корова кричала, старуха кричала ещё громче, Гертруда ругалась сразу на двух языках, хотя знала прусских слов меньше десяти.
Когда животное наконец оказалось на твёрдой земле, Матвей спросил:
— Теперь?
Генрих вытер грязь со щеки.
— Теперь.
Старый проход оставили. Участок пересчитали и компенсировали другой полосой. Генрих был недоволен потерей удобного прямоугольника. Местные — тем, что вообще пришлось доказывать очевидное. Писарь сказал, что если все стороны недовольны, решение, вероятно, близко к справедливому. Христиан попросил никогда больше не повторять эту глупость.
Через два дня Генрих пришёл к Матвею просить помощи поднять балки.
Матвей работал на поле. Посмотрел на небо. Дождь к вечеру. Если соседи не закроют крышу хотя бы частично, всё внутри намокнет.
Он пошёл.
Дом Фогелей строили иначе, чем местные. Не радикально иначе — дерево везде дерево, дождь везде дождь, — но соединения, форма крыши, внутреннее расположение удивляли. Генрих гордился хорошим топором. Дал Матвею попробовать. Матвей молча передал свой нож. Оба по очереди оценили инструмент другого. Первый разговор без переводчика состоялся на языке железа.
Гертруда и жена Матвея понимали друг друга ещё хуже. Ситуацию исправила неправильно поставленная балка. Обе женщины одновременно увидели, что мужчины собираются закрепить её криво. Гертруда закричала мужу. Жена Матвея — своему. Мужчины сначала спорили, потом проверили и обнаружили, что женщины правы. Те засмеялись так одинаково, что перевод не требовался.
Через неделю Гертруда принесла творог. В ответ получила яйца. Ни одна не знала, подарок это или обмен. Через месяц перестали считать.
Дети решили вопрос ещё быстрее. Конрад нашёл деревянную лодку сына Матвея и решил, что она ничья. Завязалась драка. Оба получили по затрещине. На следующий день сын Матвея сам принёс лодку к Фогелям и поставил перед Конрадом. Через два часа они уже вместе запускали её по ручью. Первые немецкие слова, которые дети выучили друг у друга, были не молитвами и не названиями инструментов.
Матвей узнал одно из них от собственного сына и долго пытался понять, откуда. Генрих услышал и покраснел.
— Не от Конрада.
— От кого?
Оказалось, от работника, который чинил ограду.
С этого дня Матвей понял, что язык придёт в дом раньше, чем он успеет решить, нравится ли ему это.
Первые месяцы Фогелей начались ещё до приезда — в дороге. Генрих позже рассказывал Матвею об этом уже без переводчика, пользуясь жестами и теми словами, которые оба успели выучить. Сначала продали часть вещей в Силезии, потому что три телеги не вмещали всё. Гертруда плакала из-за сундука матери. Потом пришлось бросить сломанное колесо и купить другое в незнакомом месте дороже. Один ребёнок заболел. Несколько ночей спали в чужих сараях.
— Почему всё-таки поехал? — спросил Матвей.
Генрих долго искал слова.
— Там… — он показал рукой далеко. — Земля мало. Братья. Дети. Здесь — обещали.
— Обещали хорошо?
Генрих рассмеялся.
— Очень хорошо.
Оба посмотрели на перекошенную изгородь.
Теперь можно было смеяться.
Это изменило отношение Матвея. До разговора он видел переселенца как человека, которому Орден дал то, что могло принадлежать местным. После понял: Генрих тоже не ехал из богатства в ещё большее богатство. Он покинул место отца, потому что не видел там будущего детям. Это не делало выдачу земли справедливой автоматически. Но делало человека внутри грамоты живым.
Лето оказалось сухим.
Ручей мелел. Генрих выкопал канаву к огороду. Сначала никто не возражал. Потом ниже по течению лужа, где поили скот, стала превращаться в грязное пятно. Местные засыпали канаву. Генрих раскопал. Ночью засыпали снова.
На третий раз он пришёл к Матвею и потребовал объяснить, кто делает. Матвей ответил, что не знает. Это было почти правдой. Знал, кто способен, но не видел.
— Вода идёт через мою землю.
— Потом через нашу.
— Она всё равно уходит.
— Теперь меньше.
Без переводчика разговор закончился бы раньше. С переводчиком стал хуже, потому что каждый смог точно понять, насколько другой сердит.
Христиан приехал. Измерить влияние канавы точно никто не мог. Засуха сама уменьшала воду. Но связь была очевидна. Решили ставить метку на камне ниже по течению. Канаву открывать после вечернего водопоя и закрывать до утра. Если уровень ниже черты — не открывать вообще.
Первые недели работало.
Потом Генрих уснул.
Утром вода в лужине стояла ниже метки. Один хозяин привёл корову, животное пыталось пить грязь. Мужчина пошёл к Фогелям с таким лицом, что Гертруда спрятала детей в доме. Генрих вышел, посмотрел на корову и не стал спорить. Сам засыпал часть канавы и уменьшил поток.
Вечером принёс Матвею железный клин для дерева.
— Зачем?
Генрих не знал нужного слова. Показал на ручей. Потом на себя. Потом развёл руками.
Матвей понял. На следующий день отнёс ему сушёное мясо.
Жена спросила:
— Зачем?
— Сосед.
Слово прозвучало раньше, чем Матвей успел подумать.
Осенью дети нашли диких пчёл. Дерево стояло на участке Фогелей, но раньше туда ходили местные. Два мальчика объявили находку своей. Дочь Матвея заявила, что это она отправила их в лес, значит, часть мёда принадлежит ей. Лиза утверждала, что именно она первой увидела пчёл. Проверить ничего было невозможно.
Тулве приехал как раз в день спора. Выслушал.
— Чьи пчёлы?
— Дикие, — сказал Христиан.
— Тогда спросите у них.
Никто не оценил.
Тулве вздохнул. Дерево признано на участке Фогелей — значит, хозяину большая часть. Люди, которые нашли, получают долю. Дети — по куску сот, чтобы перестали орать. Дочь Матвея потребовала столько же. Лиза тоже.
— Почему девочки? — спросил Конрад.
Гертруда ответила ему так быстро, что переводчик не успел. Конрад больше не спрашивал.
Вечером весь двор пах мёдом. Старуха Фогелей впервые сказала, что в этой земле есть хоть что-то хорошее.
Зима проверила дом лучше лета. Крыша протекала в двух местах. Из одной стены тянуло. Молодая корова заболела. Старуха заболела ещё сильнее. Начался жар, кашель, слабость. Генрих хотел послать за человеком из орденского двора. Матвей привёл местную женщину, крещёную прусску, которая знала, как ухаживать за больными.
Старуха отказалась пить отвар, потому что не понимала, что ей дают. Гертруда заставила. Потом женщина растирала грудь, меняла воду, велела не держать помещение слишком жарким. Три ночи сидели по очереди.
Старуха выжила.
Через неделю снова жаловалась на ветер.
Матвей пришёл проведать. Она увидела женщину, которая лечила, и впервые поздоровалась с ней раньше, чем с германскими соседями.
Гертруда заметила и улыбнулась.
Весной приехали ещё две семьи.
Вот тогда Матвей по-настоящему испугался.
Не людей. Кольев.
Человек Ордена размечал новую улицу, общий колодец, участки, проход, место для выгона. Дерево вбивали в землю, и каждый кол говорил: здесь будет иначе не на один сезон.
Матвей подошёл к Христиану.
— Сколько?
— Что?
— Семей.
— Не знаю.
— Пять? Десять? Двадцать?
— Не знаю.
— Когда остановятся?
Христиан посмотрел на колья.
Ответа не было.
Позже приехал Диетрих. Выслушал споры о «свободной земле». Поселенцы были нужны: крепости требовали зерна, дороги — ремесла, рынки — людей. Но выражение «свободная земля» раздражало его всё больше. На бумаге свободной оказывалась полоса, где никто не жил постоянно, но косили сено. Лес без дома мог быть местом, где несколько семей брали строительное дерево. Пустой берег — местом сетей.
Он приказал перед каждой новой выдачей спрашивать не только о записанной собственности, но и о пользовании. Пастбище. Вода. Сенокос. Путь. Лес. Рыбалка.
Писарь возразил:
— Всё не запишем.
— Значит, хотя бы ошибаться будем реже.
Матвей услышал и впервые подумал, что Диетрих тоже учится у земли.
Вторые семьи приехали хуже подготовленными. Один мужчина рассчитывал, что получит готовый дом. Когда увидел колья и лес, устроил скандал. Его жена молча взяла топор и начала обрубать ветки. Через час муж присоединился.
Другая семья привезла мельничные инструменты и сразу заинтересовала всех. Ручной труд на зерне отнимал слишком много времени. Начались разговоры о небольшом устройстве на воде. Тут же возник спор: кто имеет право менять течение ручья?
Матвей услышал и сказал Генриху:
— Теперь твоя очередь объяснять про воду.
Фогель засмеялся.
Проект отложили до следующего года, потому что ручей оказался слишком слабым для того, что предлагал мастер. Но сама идея показала: переселенцы приносили не только рты и документы. Инструмент, привычки, способы работы, иногда полезные всем.
Местные, в свою очередь, знали землю лучше. Где сеять. Где вода стоит. Какие зимы бывают. Какой лес рубить не стоит. Соседство превращалось в обмен знаниями медленнее, чем враждой, но прочнее.
К лету Генрих собрал первый хороший урожай. Матвей помог молотить день. Через неделю Фогель пришёл к нему и работал до темноты. Никто не договаривался о расчёте.
Вайсбут увидел поселение осенью.
Он остановил коня далеко от домов. Гиртас спросил, почему не едет ближе. Вайсбут показал: колодец, крыши, огороды, германские и прусские дети, Генрих рядом с Матвеем. Старый ответ был прост: пришли, забрали, надо сжечь.
Теперь он видел другое. Если поджечь ночью дом Фогелей, внутри будут трое детей, женщина и старуха, которая ничего у него не отнимала. Если оставить, через десять лет здесь может стоять двадцать домов. Два решения казались неправильными по-разному.
Матвей заметил его и подошёл.
— Не войдёшь?
— Зачем?
— Пиво есть.
Вайсбут посмотрел на Генриха.
— У него?
— У меня.
Вайсбут всё-таки слез с коня.
За столом было неловко. Генрих знал Вайсбута по рассказам. Вайсбут знал, откуда тот приехал. Разговаривали через Матвея. Сначала о лошадях. Потом о зерне. Потом Генрих рассказал, что в Силезии у него не было земли, которой хватило бы детям. Здесь дали возможность.
Вайсбут спросил:
— А если для твоих детей землю взяли у других?
Генрих ответил после перевода:
— Тогда это плохо. Но я приехал туда, что мне показали.
— Значит, если тебе показывают чужой дом, войдёшь?
Генрих покачал головой.
— Поэтому я спорил за дорогу.
Матвей переводил медленно. Вайсбут не нашёл удобного врага.
Когда они уезжали, Гиртас сказал:
— Пиво плохое.
— Нормальное.
— Я пытаюсь помочь тебе ненавидеть.
Вайсбут засмеялся.
Первый общий праздник урожая произошёл случайно. Генрих закончил молоть. Матвей помогал. Потом пришли ещё двое соседей. Гертруда принесла еду. Кто-то достал пиво. К вечеру собрались семьи.
Старые прусские песни никто из германцев не понимал. Потом один переселенец запел свою. Слова не понимали уже местные. Дети слушали обе и пытались повторять припевы.
Вайсбут в тот день не был. Сурва был.
Он сидел у края стола, смотрел на смешанную компанию и сказал Матвею:
— Через двадцать лет никто не вспомнит, кто первый пришёл к кому.
— Это плохо?
— Не знаю.
— Ты сегодня удивляешь.
— Я иногда умею.
Сурва показал на детей.
— Только пусть помнят имена дедов.
Матвей кивнул.
В этом они были согласны.
К зиме поселение получило официальное имя. Писарь произносил его с гордостью. Местные называли место по старому ручью. Генрих употреблял оба варианта. Дети — какой попадётся.
Между домом Матвея и Фогелями появилась колея. Никто не планировал. Сначала бегали дети. Потом женщины. Потом телеги. В одном месте вода размывала землю. Генрих положил хворост в одну колею. Матвей — в другую.
Христиан остановился однажды.
— Кто разрешил дорогу?
Матвей не понял шутки.
— Там они. Здесь мы.
Этого оказалось достаточно.
Христиан поехал дальше и не стал объяснять себе, что означает новая дорога. В последнее время слишком многое росло без приказа. Возможно, именно поэтому росло лучше.
Следующей весной выяснилось, что официальное имя поселения никто не использует одинаково. Писарь сердился. Генрих произносил одно. Местные — старое название ручья. Дети сокращали оба.
Однажды писарь потребовал:
— Нельзя жить в месте, которое каждый называет иначе.
Тулве ответил:
— Можно. Люди жили так до писарей.
Писарь хотел возразить, но не нашёл исторического примера, где это было бы невозможно.
Так место получило сразу несколько имён. В книге — одно. В речи — больше.
Через несколько лет Генрих впервые получил письмо из Силезии. Писарь прочёл. Старший брат умер. Землю разделили между оставшимися. Мать Генриха спрашивала, вернётся ли он когда-нибудь.
Генрих сидел долго. Матвей пришёл вечером и увидел письмо на столе.
— Плохое?
Генрих объяснил как смог.
— Поедешь?
— Нет.
— Почему?
Фогель показал вокруг. Дом. Огород. Детей.
— Здесь.
Матвей понял: переселенец перестал быть человеком, который временно приехал за землёй. У него появился новый дом, за который он теперь тоже будет держаться.
— А мать?
Генрих опустил глаза.
— Далеко.
Матвей не нашёл ответа. Он всю жизнь жил рядом с могилами своих. Впервые подумал о цене переселения не для того, кто получает участок, а для родителей, оставшихся за сотни дорог.
Через месяц Генрих отправил ответ и деньги. Писарь написал по его словам. Матвей стоял рядом и заметил, как тот несколько раз просит изменить одну фразу. Хотел, чтобы мать не подумала, будто он забыл.
Земля могла стать новой родиной. Это не означало, что старая перестала болеть.
ГЛАВА 22
ДВА ЯЗЫКА
Первым немецким словом, которое сын Матвея произнёс без ошибки, оказалось ругательство.
Он сказал его возле сарая так уверенно, что Генрих Фогель остановился с охапкой досок. Матвей тоже услышал. Оба посмотрели на мальчика. Тот сразу понял, что слово имеет больший вес, чем предполагал, и попытался сделать вид, будто говорил не он.
— Конрад? — спросил Матвей.
Генрих покачал головой. Провели короткое расследование. Выяснилось: слово мальчик услышал от германского работника, который ударил молотком по пальцу. Дочь Матвея объяснила всё быстрее взрослых.
Отец повернулся к ней.
— Ты давно понимаешь?
Она пожала плечами.
— Немного.
— Сколько?

