Читать книгу Под черным крестом. Том 2. Книга 2. Земля непокорённых. (Аксель Панцер) онлайн бесплатно на Bookz (7-ая страница книги)
Под черным крестом. Том 2. Книга 2. Земля непокорённых.
Под черным крестом. Том 2. Книга 2. Земля непокорённых.
Оценить:

3

Полная версия:

Под черным крестом. Том 2. Книга 2. Земля непокорённых.

— Нет.

— Почему? Они должны.

— Потому что тогда долг не закончится никогда.

— Закончится, когда отработают.

— Сколько?

Брат задумался.

Христиан показал на книгу.

— Вот поэтому сначала число.

Он всё чаще замечал, что новый порядок держится не только на великих договорах. На маленьких числах, которые кто-то должен не менять задним числом.

Когда первые поля зазеленели, люди начали возвращать зерно. Не все. Кто-то попросил отсрочку. Один человек исчез. Другой умер. Писарь ворчал, но Христиан чувствовал облегчение: обычные долги раздражали меньше, чем списки погибших.

Война действительно отступала. Не торжественно. Просто всё больше людей начинали злиться из-за урожая, а не из-за того, кто сжёг их двор два года назад.

ГЛАВА 19

НАСЛЕДСТВО

Пётр умер не на войне. После нескольких лет, когда смерть почти всегда приходила в рассказ вместе с копьём, пожаром или дорогой, это казалось странным. Он упал с крыши амбара, когда менял прогнившую балку. Сначала все решили, что отделался вывихом: нога опухла, но Пётр ругался и требовал поднять его, потому что дождь шёл к вечеру. На третий день начался жар. На пятый он перестал узнавать людей. Священник успел исповедовать и причастить его. На шестое утро Марта вышла из дома и сказала Вартису, что брат умер.

Вартис стоял у колоды с топором. Не бросил. Аккуратно положил на землю. Потом спросил:

— Дети знают?

— Эльза да. Павел спит.

Они оба посмотрели на окно. Восьмилетний мальчик ещё спал в комнате, где лежал отец. Марта не решалась будить.

Пётр был крещён и носил христианское имя давно, но старые родственники продолжали звать его Вилутом. На похоронах прозвучали оба. Священник сначала поморщился, потом ничего не сказал. У могилы стояли Марта, пятнадцатилетняя Эльза, маленький Павел, Вартис и люди из соседних дворов. В стороне — германский торговец Рудольф, которому Пётр был должен зерно и серебро. Его присутствие заметили все. Никто не сказал ничего до окончания молитвы.

После похорон спор начался с быка.

Вартис утверждал, что купил животное шесть лет назад за собственное серебро, ещё до того, как окончательно переселился к брату. Марта ответила: быка все эти годы кормили из общего хозяйства, пахали им общее поле, и если Вартис хочет забрать животное сейчас, пусть сначала отделит из земли шесть лет его работы, навоза и корма. Вартис сказал, что именно поэтому хозяйство и было общим. Марта спросила, почему тогда после смерти брата оно вдруг стало только его.

Эльза стояла у двери и слушала.

— Я не сказал «моё всё», — раздражённо ответил Вартис. — Я сказал: бык мой.

— Сегодня бык. Завтра поле.

— Поле рода.

— Дети не род?

Вартис замолчал. Он не был злым человеком и не пришёл отнимать дом у племянников. Именно поэтому спор оказался хуже простого. Если бы он был вором, его можно было выгнать. Но шесть лет Вартис жил рядом, работал с Петром, платил за железо, строил амбар, участвовал в покупке коня. В его памяти это действительно было хозяйство двух братьев. В памяти Марты — хозяйство мужа и семьи, которому младший брат помогал за долю урожая.

Обе памяти были честными.

Рудольф пришёл на следующий день.

Он принёс запись долга. Не маленький лист, а аккуратную книгу, где в строках стояли имена, количество зерна, серебро и сроки. Марта читать не умела. Вартис тоже. Эльза смотрела на знаки с таким недоверием, будто сама книга была ещё одним родственником, пришедшим за частью дома.

— Двадцать мер зерна и серебро, — перевёл писарь.

— Не может быть, — сказала Марта.

Рудольф поднял плечи.

— Записано.

— Он платил осенью.

— За другое.

— За это.

Рудольф открыл книгу ещё раз. Писарь нашёл отдельную помету. Пять мер. Потом ещё одну — серебро. Торговец объяснил, что второй платёж относился к покупке железа. Марта сказала, что железо Пётр оплатил мехами. Вартис вспомнил тот день и подтвердил. Рудольф начал злиться.

— Вы все теперь будете вспоминать лучше книги?

Эльза, до этого молчавшая, спросила:

— А кто писал книгу?

Торговец посмотрел на девочку.

— Я.

— Значит, книга помнит твоей рукой.

Писарь кашлянул. Вартис отвернулся, скрывая улыбку.

Дело пришлось разбирать официально.

Христиан приехал через два дня и сразу пожалел, что согласился участвовать. В доме было тесно. Марта сидела возле стены. Вартис — напротив. Рудольф держал книгу. Эльза стояла за матерью, Павел спал на лавке, потому что разговор затянулся после полудня. Возле двери ждали свидетели.

Писарь начал с описи. Дом. Амбар. Поле. Луг. Две коровы. Бык. Конь. Зерно. Инструменты. Две телеги, одна почти развалившаяся. Лесное пользование. Долг. Три улья. Вартис немедленно заявил, что один улей его. Марта сказала, что он прав. Это немного изменило тон.

— Ещё что твоё лично? — спросил Христиан.

Вартис назвал хороший топор, нож, два железных клина, седло и часть денег, которые он дал на покупку коня.

— Конь твой?

— Нет. Деньги мои были частью.

— Сколько?

Он назвал.

Свидетель подтвердил примерную сумму. Писарь записал.

Так спор перестал быть криком о всём сразу и распался на вещи. Это заняло больше времени, но люди начали слышать друг друга. Иногда право начиналось с того, что человеку позволяли сказать не «у меня отнимают», а «вот этот топор мой».

Труднее было с землёй.

Вартис считал её родовой. Пётр получил участок от отца, но братья всегда знали: младший тоже будет пользоваться, если останется рядом. Марта отвечала: именно пользоваться, не наследовать всё после смерти старшего. У Петра есть дети.

— Павлу восемь, — сказал Вартис. — Кто будет пахать?

— Ты, если хочешь долю.

— А если не хочу работать на мальчика?

— Тогда не работай.

— И что станет с полем?

Марта замолчала. Хороший вопрос не обязательно нравился той стороне, которая его слышит.

Эльза вмешалась:

— Я буду.

Вартис повернулся.

— Ты?

— Да.

— Через два года выйдешь замуж.

— Откуда знаешь?

— Потому что так бывает.

— А тебе сколько было, когда ты решил, что поле станет твоим?

Комната притихла.

Вартис медленно выдохнул. Он любил племянницу. Именно поэтому вопрос ударил точнее.

Христиан попросил сделать перерыв. Вышел во двор. Писарь последовал.

— Если решим по Христбургским условиям, дочь имеет право, — сказал тот.

— Я знаю.

— Тогда зачем тянуть?

Христиан посмотрел на поле за домом. Полоса шла к лесу. Небольшое хозяйство. Если отдать всё детям и выгнать Вартиса, хозяйство может развалиться за год. Если отдать Вартису, дети потеряют наследство, которое договор как раз обещал защищать.

— Потому что право на землю и способность её пахать — не одно.

— Запишем опекуна.

— Кого?

Писарь посмотрел в сторону дома.

Оба подумали о Вартисе.

— Он не согласится быть слугой собственного племянника, — сказал Христиан.

— Тогда назовём иначе.

— Вот зачем ты здесь.

Писарь не улыбнулся.

Решение вырабатывали до вечера. Земля и дом остаются наследством детей Петра. Марта распоряжается хозяйством, пока Павел мал. Эльза сохраняет свою долю и не теряет её автоматически после замужества. Вартис получает признание личных вещей, доли денег, вложенных в коня, и право остаться в хозяйстве на оговорённых условиях: его труд оплачивается долей урожая; если он уйдёт, забирает своё имущество, но не землю детей. Поле не делят физически, потому что дробить его сейчас значит ослабить всех.

Вартис слушал мрачно.

— Значит, я шесть лет работал и ничего не получил?

— Получал урожай, жил в доме и остаёшься с признанным вкладом, — сказал Христиан. — Если хочешь требовать больше, назови, что именно вложил.

— Я не записывал каждый день.

— Поэтому спрашиваем свидетелей.

— А если свидетели умрут?

Писарь поднял книгу.

— Поэтому записываем сейчас.

Марта спросила:

— А если он через год захочет продать свою долю в коне?

— Не сможет продать половину коня без согласия остальных, — устало сказал писарь.

Павел проснулся и спросил, кто собирается продать коня. Все засмеялись. Напряжение впервые отпустило.

С долгом Рудольфа разобрались отдельно. Подтвердили только ту часть, которую действительно можно было доказать. Торговец возмущался, но в конце согласился. Ему было выгоднее получить меньше сейчас, чем годами спорить с вдовой, у которой нечем платить.

Никто не ушёл счастливым. Вартис считал, что его вклад оценили слишком мало. Марта боялась, что условия всё равно оставляют брату мужа слишком много власти. Рудольф потерял часть долга. Эльза получила право, смысл которого ещё не умела полностью оценить.

На следующий день она пришла к писарю одна.

— Покажи.

— Что?

— Моё имя.

Он нашёл строку.

— Вот.

Эльза смотрела долго.

— Это я?

— Твоё имя.

— А если ты умрёшь?

Писарь поднял глаза.

— Спасибо.

— Я не хотела…

— Знаю.

Она ткнула пальцем в буквы.

— Тогда останется?

— Если книга останется.

— А если сгорит?

Писарь закрыл книгу.

— Девочка, ты решила за один день уничтожить всю мою профессию.

Эльза впервые улыбнулась.

Через месяц история дошла до рынка уже в иной форме. Орден отобрал поле у прусского мужчины и отдал девчонке. Вайсбут услышал от человека, который слышал от другого, чей родственник был «рядом». Он пришёл к Тулве раздражённый.

— Вот их право.

— Какое?

— Мужчина работал землю. Они отдали детям.

Сурва, оказавшийся возле телеги, поднял голову.

— Ты про Вартиса?

— Знаешь?

— Знаю.

Он рассказал. Не защищал суд. Просто перечислил: земля Петра, дети Петра, вклад Вартиса признали, долг уменьшили, поле не разделили.

Вайсбут слушал и всё сильнее сердился не на суд, а на то, что история переставала быть удобной.

— Значит, теперь ты за них?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Потому что ненавидеть ложь удобно только до того дня, когда начнёшь принимать решения по ней.

Вайсбут хотел ответить резко. Тулве вмешался:

— Он прав.

— Конечно. Все теперь правы.

— Нет. Просто одно не отменяет другое.

Тулве продолжил взвешивать соль. Для него спор закончился. Для Вайсбута — нет.

Он долго думал о Вартисе. Если чужой суд способен защитить ребёнка, становится ли он своим? Нет. Если честное решение принимает власть, пришедшая с мечом, перестаёт ли она быть чужой? Тоже нет. Два ответа существовали одновременно, и именно это раздражало сильнее всего.

Через несколько месяцев Пётрово хозяйство не развалилось. Вартис остался. С Мартой спорил почти каждый день. Эльза научилась считать мешки зерна. Павел начал ходить с дядей в поле. Рудольф получил первую часть долга. Бык всё ещё пахал у них.

Христиан приехал осенью проверить другое дело и специально заехал посмотреть. Вартис как раз чинил крышу того самого амбара, с которого упал брат. Эльза держала лестницу.

— Не лезь слишком высоко, — сказала она.

— Я не твой отец.

— Поэтому и говорю заранее.

Вартис посмотрел вниз. Потом рассмеялся.

Христиан не стал заходить. Развернул коня.

Писарь, ехавший рядом, спросил:

— Значит, решение хорошее?

— Не знаю.

— Сколько тебе надо времени?

— Лет десять.

— Тогда не дождусь.

— Запиши.

— Что?

— Что не знаем.

Писарь покачал головой. Он привык записывать решения, а не сомнения.

Позади остался двор Петра. Там не было великой истории. Вдова считала зерно, девочка держала лестницу, мужчина менял балку, ребёнок гонял кур. Но именно в таких дворах проверялось, способно ли новое право существовать после того, как люди перестают смотреть на него как на обещание победителей.

Пока — способно.

Через зиму Эльза начала учиться читать у писаря. Не регулярно. Когда могла уйти из хозяйства. Сначала только имена и числа. Писарь не был учителем и раздражался, когда девочка путала одинаковые знаки, но потом обнаружил, что она лучше многих взрослых запоминает, где какая строка.

— Вот отец.

— Нет. Это долг отца.

— Значит, тоже отец.

— Нет. Имя одно, смысл рядом другой.

Эльза нахмурилась.

Именно тогда она поняла, почему книга опасна для неграмотного человека. Одно имя могло означать землю, долг, свидетельство, обязанность. Нужно читать не буквы, а всё вокруг них.

Марта сначала считала занятия пустой тратой времени. Потом Рудольф принёс новый расчёт остатка долга. Эльза сама увидела, что в строке не учтён один платёж.

— Покажи.

Торговец удивился.

— Ты читаешь?

— Немного.

Рудольф проверил и признал ошибку. Марта после этого сама отправляла дочь к писарю.

Вартис относился к учёбе сложнее. Ему казалось, что девочка становится слишком похожа на людей канцелярии. Однажды сказал:

— Скоро будешь читать землю вместо пахать.

Эльза ответила:

— А ты скоро будешь просить меня прочитать, что тебе дали подписать.

Вартис хотел рассердиться. Потом рассмеялся.

Второе наследственное дело пришло весной. Умер старик, оставив двух дочерей и племянника. Некоторые сразу сказали: применить решение по Петру. Христиан отказался.

— Там брат жил в хозяйстве шесть лет. Здесь племянник отдельно.

— Но дочери.

— И что?

— Право одинаковое.

— Право слушать их — да. Обстоятельства — нет.

Писарь спорил: если каждый раз всё заново, людям трудно понимать правило. Христиан ответил: если делать одинаково там, где разное, люди ещё быстрее перестанут доверять.

В новом деле одна дочь была замужем далеко, другая жила с отцом и ухаживала за ним. Племянник действительно помогал последние месяцы, но не имел такого вклада, как Вартис. Решение получилось другим. Землю разделили по правам дочерей, племяннику компенсировали конкретные расходы.

Эльза присутствовала случайно. После спросила:

— Значит, моё решение не правило?

— Не целиком.

— Тогда зачем мне книга?

Христиан задумался.

— Чтобы следующий человек не мог сказать, что такого случая никогда не было. Но и не мог сказать, что ваш случай решает всё за него.

Эльза кивнула, хотя поняла не до конца.

Позже она объяснила Марте проще:

— Книга помнит, но не думает.

Марта сказала, что наконец услышала полезный смысл от всей этой учёбы.

Отношения Вартиса и Марты оставались тяжёлыми. Весной он хотел посеять больше ячменя. Марта — рожь. Спор дошёл до крика. Эльза встала между ними и спросила, почему они не разделят поле по полосам. Оба одновременно сказали, что это глупость, и впервые за неделю оказались на одной стороне.

В итоге посеяли и то и другое, но не так, как предложила девочка. Павел ходил за дядей по полю, задавал слишком много вопросов. Вартис ругался, потом сам объяснял.

Однажды мальчик спросил:

— Когда я вырасту, ты уйдёшь?

Вартис остановился.

— Почему?

— Поле будет моё.

Мужчина долго молчал.

— Поле будет ваше с сестрой. А я уйду, если не захотите меня видеть.

— Я хочу.

Вартис отвернулся, чтобы мальчик не заметил лица.

Именно в этот момент решение суда стало чем-то большим, чем запись. Оно заставило взрослого человека представить день, когда его право жить здесь зависит уже не от брата, а от детей брата.

Это было трудно.

Но не несправедливо.

Летом в доме Петра случился ещё один спор, который не дошёл до суда. Эльза получила предложение о браке от семьи из соседнего поселения. Марта считала человека подходящим. Вартис спросил первым делом, где молодые будут жить. Если Эльза уйдёт, кто станет следить за её долей? Если муж поселится здесь, не начнёт ли через несколько лет считать землю своей?

Эльза услышала разговор за дверью и вошла.

— Вы опять делите мою жизнь без меня?

Марта вспыхнула:

— Мы думаем.

— Обо мне.

— Именно.

— Тогда спросите.

Предложение в итоге отклонила сама Эльза. Не потому, что не понравился жених. Она сказала: не сейчас. Хочет научиться читать лучше и дождаться, пока Павел станет старше.

Вартис удивился:

— Из-за книги замуж не пойдёшь?

— Из-за того, что все сразу решили, куда денется моя земля после свадьбы.

Марта впервые увидела, что судебное решение изменило дочь. Право, записанное в книге, не просто сохранило имущество. Оно дало девочке ощущение, что её должны спрашивать.

Это пугало и радовало одновременно.

ГЛАВА 20

ЦЕРКОВЬ

Священник хотел поставить церковь на самом сухом месте.

Это было разумно. Именно поэтому участок уже был засеян.

Хозяин поля, крещёный прусс по имени Кайм, выслушал объяснение, снял шапку перед священником, перекрестился и сказал, что землю отдаст после жатвы. Священник ответил, что строить нужно весной. Кайм показал на зелёную рожь.

— Она тоже растёт весной.

— Речь о доме Божием.

— Бог видит рожь.

Матвей, стоявший рядом, кашлянул, чтобы скрыть смех. Священник заметил.

— Здесь смешно?

— Нет. Просто он прав.

Так первый день выбора места закончился тем, что церковь осталась без земли.

На следующий день осмотрели низкий участок возле дороги. После трёх ударов лопатой появилась вода. Третий находился далеко от поселения. Четвёртый — возле старых лип, которые ближайшая семья просила не трогать. Священник сразу насторожился.

— Почему?

— Отец велел беречь, — ответил хозяин.

— Они священные?

Матвей резко вмешался:

— Он сказал: отец велел.

Священник посмотрел на него.

— Я хочу понимать.

— Тогда спрашивай то, что человек сказал, а не то, чего боишься услышать.

Христиан, приехавший разбирать спор, перевёл дыхание. Священник был человеком образованным и искренним, но слишком часто искал языческий обряд там, где находил просто чужую память. Липы могли быть важны потому, что под ними отец сидел летом, потому что рядом похоронили собаку, потому что их посадил дед. Не каждая любовь к дереву была богословием.

В конце выбрали часть общего выгона. И немедленно выяснилось, что «общий» не значит «ничей».

На нём пасли скот четыре двора. Если отрезать участок под церковь и кладбище, коровам останется меньше травы. Один хозяин согласился без спора. Второй потребовал другой луг. Третий сказал, что церковь ему нужна, но корова нужна каждый день. Четвёртый вообще был некрещёным и спросил, почему должен терять выпас ради чужого Бога.

Священник хотел возразить. Христиан остановил взглядом.

Тулве, случайно приехавший с солью и как всегда оказавшийся там, где можно торговаться, предложил решение. Соседний луг частично открыть для общего пользования, а дворы, получившие этот доступ, помогают расчистить дорогу и подвозить дерево. Начали считать. Сколько дней работы. Сколько телег. Сколько скота. Какой край луга. Спор, который полчаса звучал как столкновение веры и язычества, превратился в вопрос о трёх телегах и двух днях работы.

Тулве сказал Христиану:

— Когда люди начинают считать, значит, ещё не хотят убивать друг друга.

— Ты всё превращаешь в торговлю.

— А ты всё превращаешь в суд.

Оба были правы не полностью.

Лес для строительства нашли быстро. Право рубить — нет.

По старой памяти несколько дворов брали там древесину десятилетиями. Орденская запись показывала границу участка иначе. Писарь уверял, что по книге лес относится к земле, которой можно распоряжаться для строительства. Старик из ближайшего двора спросил, где была книга, когда он с отцом ставил там первый сарай. Писарь ответил, что его тогда, возможно, вообще не было на свете. Старик удовлетворённо кивнул: значит, лес старше писаря.

Христиан не стал решать только по книге. Собрали свидетелей. Выяснилось, что пользование действительно существовало, но не всем лесом. Договорились взять древесину с края, а взамен письменно закрепить за дворами право получать строительный лес с другого участка. Писарь ворчал: слишком много условий.

— Земля сложнее книги, — сказал Матвей.

— Спасибо. Я уже слышал.

Сурва пришёл рубить на третий день. Матвей удивился.

— Ты строишь церковь?

— Я рублю дерево.

— Для церкви.

— Дереву всё равно.

Они работали рядом до обеда. Сурва не заходил на молитву, но помог поднять самое тяжёлое бревно. Священник видел и ничего не сказал. Это было лучше предыдущих разговоров.

Стройка постепенно стала общей работой, но не общей верой. Крещёные приносили еду плотникам. Некрещёные возили камень, потому что им платили. Германский мастер ругался на прусских работников за способ соединять балки, потом сам использовал их приём на боковой стене. Женщины варили кашу в большом котле. Дети собирали обрезки дерева и строили собственную церковь, которая через час превратилась в крепость, а ещё через час в загон для козы.

Христиан смотрел и думал, что дети честнее взрослых: для них дерево пока не знает, чему служить.

Во время строительства чуть не погиб человек. Балку поднимали на верёвках, одна петля соскользнула. Тяжёлое дерево рухнуло, ударило рабочего по плечу и прижало ногу. Мужчины подняли балку рывком. Ногу не сломало, но рана была глубокая.

Священник прибежал первым и начал молиться. Жена пострадавшего закричала:

— Не молись, держи!

Он послушался и держал ткань на ране, пока женщина перевязывала. Потом только вспомнил, что должен был обидеться.

Через неделю рабочий уже сидел у стены и ругал тех, кто ставил леса без него. Священник приносил еду. Они оба делали вид, что ничего особенного не произошло.

Христиан заметил: после этого местные стали воспринимать священника иначе. Не потому, что он произнёс хорошую проповедь. Потому что держал окровавленную ткань, когда попросили.

Кладбище стало самым тяжёлым спором.

Недалеко от выбранного места находились старые могилы. Не кресты — земля, небольшие неровности, память людей. Один старый крещёный прусс по имени Лаппе показал, где лежит отец. Священник спросил:

— Крещёный?

— Нет.

Священник уже открыл рот. Христиан успел раньше.

— Дорогу поведём левее.

— Там дольше.

— Немного.

— Это языческое погребение.

Лаппе не понимал немецких слов, но понимал тон. Сжал кулаки.

Христиан сказал священнику тихо:

— Крещение сына не выкопало отца из земли.

— Я не предлагаю выкапывать.

— Тогда зачем споришь о десяти шагах дороги?

Священник замолчал.

Позже он пришёл сам.

— Ты думаешь, я хочу оскорблять их?

— Нет.

— Тогда почему каждый раз останавливаешь?

Христиан посмотрел на стройку.

— Потому что ты видишь правило раньше человека.

— А ты слишком часто видишь человека раньше правила.

— Возможно.

— Значит, оба ошибаемся.

— Иногда.

Священник вздохнул.

— Хороший разговор.

— Почему?

— Никто не победил.

После этого они стали разговаривать легче.

Первая служба прошла до завершения крыши. Ветер входил сбоку, пламя свечей дрожало, пол оставался земляным. Людей пришло больше, чем ожидали. Одни из любопытства. Другие потому, что помогали строить и хотели увидеть, ради чего таскали брёвна. Германские поселенцы стояли ближе к священнику. Крещёные пруссы перемешались. Некрещёные остановились снаружи.

Сурва тоже.

Матвей увидел, но не позвал. Это был их старый договор: никакого давления. Сурва должен войти сам или не войти никогда.

После службы они шли домой. Сурва спросил:

— Если Бог один, почему земли разные?

Матвей сначала не понял.

— Какие земли?

— Ваше кладбище. Старое кладбище. Церковное поле. Общее. Всё делите.

Матвей подумал.

— Бог один. Поля разные.

Сурва рассмеялся.

— Хороший христианин.

— Лучше тебя.

— Не трудно.

Через две недели умерла девочка. Три года. Жар пришёл ночью, к утру ребёнок уже не мог пить. Мать принесла её к женщине, которая знала травы, потом к священнику, потом снова домой. На следующий вечер ребёнок умер.

Никто не думал, что новое кладбище откроет именно она.

Могилу копали мужчины, строившие церковь. Земля была влажной. Отец ребёнка молчал до того момента, когда первый ком упал на крышку маленького гроба. Тогда он согнулся, как будто удар пришёлся в живот. Мать стояла неподвижно. Сурва пришёл и остался в стороне, возле старых могил.

После похорон он спросил Матвея:

— Если бы она не была крещена?

Матвей не ответил.

— Где бы лежала?

— Не знаю.

— Священник знает?

— Спроси.

Сурва не спросил. Зато Матвей вечером спросил сам.

Священник долго молчал.

— Есть правила.

— Я знаю.

— И есть ребёнок.

bannerbanner